Предисловие к первому изданию

Удовлетворены ли вы своей осанкой? Довольны ли своим дыханием? А своей жизнью в целом? Есть ли у вас ощущение, что вы сделали все возможное, чтобы реализовать унаследованный вами потенциал? Научились ли вы делать то, что хотите, именно так, как вы хотите? Страдаете ли вы от хронических болей? Сожалеете ли о том, что не можете делать то, что вам хотелось бы делать? Я уверен, что в глубине души вы хотели бы не принимать желаемое за действительное, а жить именно так, как хотите. И главным препятствием на пути к этому является неосведомленность – научная, личная и культурная. Если мы не знаем, что именно мы делаем, мы не можем делать то, что хотим. Я провел около сорока лет, сначала обучаясь тому, чтобы понимать, как я делаю те или иные вещи, а затем обучая других учиться учиться, чтобы в итоге они могли воздать должное самим себе. Я считаю, что познание себя – это самое важное из того, что человек может для себя сделать. Как можно познать себя? Научившись действовать не так, как должно, а так, как нужно. Нам очень трудно отделить то, что мы должны делать с собой, от того, что мы хотели бы делать.

Независимо от поколения, люди в большинстве своем перестают расти при наступлении половой зрелости, с того момента, когда их считают взрослыми и когда они сами ощущают себя взрослыми. После этого преобладающая часть приобретаемых навыков связана с тем, что важно с социальной точки зрения, а личная эволюция и развитие имеют в основном случайный характер. Чаще всего мы изучаем ту или иную профессию из-за наличия такой возможности, а не в результате непрерывного генетического развития и роста. Лишь творчески настроенные люди – будь то сапожники, музыканты, художники, скульпторы, актеры, танцоры и некоторые ученые – продолжают и дальше расти как в личном, так и в профессиональном и социальном плане. Другие растут преимущественно в социальном и профессиональном плане, и при этом остаются подростками или детьми с эмоциональной и чувственной точек зрения, что, в том числе, отражается в задержке развития их двигательных функций. У них ухудшается осанка и постепенно исключается из репертуара ряд движений и действий, таких как, например, прыжки, кувырки и скручивания (в любом порядке). Подобное исключение, в свою очередь, приводит к тому, что спустя короткое время выполнение этих действий становится для них невозможным.

Люди, занимающиеся искусством, посредством искусства продолжают совершенствовать, дифференцировать и варьировать свои двигательные навыки до самой старости. Они продолжают расти, постепенно достигая результатов, соответствующих их намерениям. Очевидно, что художники встречаются на всех поприщах, но, к сожалению, их крайне мало среди рядовых людей.

Чтение этой книги может помочь вам пойти по более счастливой тропинке, ведущей к вашей индивидуальности, а не по шоссе, на котором вы обычно оказываетесь. Здесь нет никакого намерения вас исправлять. И ваша, и моя беда в том, что мы пытаемся вести себя правильно, так, как следует, ценой подавления – с нашего же согласия – своей индивидуальности. В результате мы настолько плохо знаем, чего мы хотим, что искренне верим, будто то, что мы делаем, действительно является тем, что мы хотели бы делать; более того, раздражающий статус-кво становится для нас более привлекательным, нежели чем то, во что мы верим или чего хотим. Очевидное решение – направить внимание не на то, что мы делаем, а на то, как мы это делаем. Именно «как» является отличительной чертой нашей индивидуальности; это исследование самого процесса действия. Если мы посмотрим на то, как мы делаем те или иные вещи, мы можем найти альтернативный способ того, как это можно делать, тем самым приобретая некоторую свободу выбора. В то время как, если у нас нет альтернативы, у нас вообще нет выбора. Мы, конечно, можем обманывать себя тем, что выбрали уникальный способ выполнения тех или иных действий, в то время как в действительности он является всего лишь необходимостью, вызванной отсутствием альтернатив.

Не так просто понять, как в решении вашей задачи вам может помочь книга или что-то еще. Мыслительный процесс может будоражить, однако даже сама необходимость облечь мысли в слова может стать камнем преткновения. Говорить – это далеко не то же самое, что думать (хотя иногда так оно и есть). В любом случае, давайте попробуем. Я наслаждаюсь вашей компанией и очень надеюсь, что вы насладитесь моей.

Это четвертая из написанных мной книг на данную тему на английском языке. Она была создана по просьбе Питера Майера и в ответ на обращение моих студентов написать работу, в которой кратко изложены четыре года преподавания, которое я проводил в период летних каникул, результатом которых стал их выпускной и создание Гильдии Фельденкрайза в Сан-Франциско. Большую часть содержащегося в этой книге материала нельзя найти в моих прежних публикациях: он абсолютно новый, лишь автор стал старше.

ул. Нахмани, 49

Тель-Авив

Предисловие

Читателю

Эта книга посвящена тем простым, фундаментальным понятиям нашей повседневной жизни, которые в силу привычки становятся неуловимыми. Очевидно, что установка «Время – деньги» хорошо подходит для бизнеса или работы. При этом совсем не очевидно, что, например, в любви та же самая установка становится причиной глубокого несчастья. Мы часто совершаем ошибки. Мы переносим присущие нашему разуму установки с одного вида деятельности на другой, в результате чего наша жизнь не является такой, какой она могла бы быть.

Романтика – это, конечно, хорошо. Романтическая любовь сама по себе очаровательна, но не в том случае, когда один партнер настроен на деньги, а другой – романтичен. Рано или поздно такая пара окажется в кабинете у психиатра или в суде.

Многие проблемные отношения возникают из-за непреднамеренного переноса, казалось бы, хороших привычек мышления в те области, где они неприменимы. Мы ведем себя так, будто хорошие привычки являются хорошими при любых обстоятельствах. Мы думаем или, скорее, чувствуем, что нам не стоит утруждать себя попытками изменить свое поведение. Не столь очевидно, что порой хорошие привычки могут сделать нас несчастными. Это неуловимая истина. И все же привычное отсутствие свободного выбора нередко, и даже, как правило, становится губительным.

Если вы столкнетесь с чем-то явно новым для себя, хотя бы по своей форме, пожалуйста, остановитесь на мгновение и загляните внутрь себя. Выработка новых альтернатив помогает нам становиться сильнее и мудрее. Мой редактор говорит мне, что я должен освободить читателей от необходимости думать и смотреть внутрь себя. Уверен, она знает, что нравится среднестатистическому читателю. Я и сам не люблю предварительно переваренную пищу. Поэтому для вас, читатель, я добавил в начало и в конец каждой главы краткое введение и краткое резюме; это облегчит вам процесс усвоения и поможет легче превратить неуловимое в более очевидное.

Введение

Я известен благодаря тем положительным эффектам, которые создают практики «Функциональная интеграция» и «Осознавание через движение». В обеих этих техниках я использую все то, чему я научился, для улучшения здоровья, настроения и способности преодолевать трудности, боль и тревогу у людей, которые обращаются ко мне за помощью.

В возрасте 25 лет, играя в футбол левым защитником, я сильно повредил левое колено и несколько месяцев не мог нормально ходить. В те дни операция на колене не являлась столь обыденной операцией, какой она является сегодня. Я научился функционировать с таким коленом, и это убедило меня в необходимости сделать нечто большее. Нет никаких сомнений в том, что в будущем наши знания в этой области будут более обширными; однако при условии наличия хорошей теоретической базы даже многое из того, что мы знаем сейчас, может быть полезным и применимым на практике.

Я постарался написать лишь то, что вам может понадобиться для понимания того, как работают мои техники. Я намеренно избегал ответа на вопрос зачем. Я умею жить и пользоваться электричеством, но я сталкиваюсь с невероятными трудностями, если мне нужно ответить, зачем я живу и зачем существует электричество. В межличностных отношениях вопросы зачем и как не имеют такого отчетливого разграничения и используются без разбора. Когда же речь заходит о науке, здесь мы лишь знаем ответ на вопрос как.

Я родился в маленьком русском городке Барановичи, и во времена издания Декларации Бальфура[4], когда мне было четырнадцать, я самостоятельно отправился в Палестину, являвшуюся подмандатной территорией Великобритании. Там в течение нескольких лет я проработал в качестве подсобного рабочего. В возрасте двадцати трех лет я поступил в университет. Я изучал математику, а затем пять лет работал в топографическом управлении, используя математические вычисления для создания карт. Я накопил достаточно денег, чтобы поехать в Париж, где получил степень инженера в области механики и электричества, а затем отправился в Сорбонну, чтобы получить докторскую степень. В Сорбонне я был прикомандирован к лаборатории Жолио-Кюри, который впоследствии получил Нобелевскую премию. В тот же период я познакомился с профессором Кано, создателем дзюдо, и с его помощью, а также с помощью со стороны его учеников Ётаро Сугимуры (6-й дан), посла Японии, и Каваиси я получил черный пояс по дзюдо. Я создал первый клуб дзюдо во Франции; сегодня он насчитывает почти миллион участников. После вторжения немцев во Францию во время Второй мировой войны я бежал в Англию и до конца войны работал научным сотрудником в противолодочном учреждении Научно-технического объединения Британского адмиралтейства. Я состоял в додзё Budokwai в Лондоне, прежде чем наконец вернулся в Израиль, где стал первым директором департамента электроники министерства обороны Израиля.

Примерно в возрасте пятидесяти лет, после написания книги «Тело и зрелое поведение», впервые опубликованной в Англии в 1949 году Рутледжем и Кеганом Полом, я познакомился со многими людьми, которые думали, что я обладаю какими-то экстраординарными способностями, которые, возможно, могли бы им помочь. Книга «Тело и зрелое поведение» представляла собой изложение новейших научных знаний того времени, которые и привели меня к моей практике. Мои взгляды на тревогу и падения, а также на важность вестибулярной ветви восьмого черепного нерва теперь являются почти общепринятыми. Постепенно, в ответ на потребности других людей я создал техники «Функциональная интеграция» и «Осознавание через движение» и впоследствии обучал им людей примерно в десяти странах. В ходе этого процесса, который являлся одновременно и помощью, и обучением, мне выпала честь через прикосновение и движение исследовать больше человеческих голов, чем я осмелюсь произнести вслух. Ко мне приходили представители всех слоев общества, рас, культур и религий, причем самых разных возрастов. Самым младшим из них был пятинедельный ребенок, шею которого повредили щипцами во время родов, а самым старшим – канадец в возрасте 97 лет, которого ударило током, в результате чего он оставался парализованным более тридцати лет.

Кроме того, у меня также была возможность поработать с представителями самых разных видов деятельности. Все эти детали не имеют большого значения и лишь демонстрируют, что основной и реальной целью моего обучения является практическая эффективность моих действий. Я все еще продолжаю учиться, читаю и рецензирую по несколько книг в месяц, несмотря на многочисленные обязательства и путешествия. Некоторых авторов я хотел бы порекомендовать к прочтению и вам – многие из них бесценны: Жак Моно, Шрёдингер, Дж. З. Янг, Конрад Лоренц, Милтон Эриксон. Все они рассуждают на тему философии, семантики и эволюции, при этом демонстрируя понимание и знание психофизического мира, что является весьма поучительным и интересным.

Я прикасаюсь руками, и я проделывал это со многими тысячами людей – белыми, монголоидами, негроидами и представителями любой другой человеческой расы. Это прикосновение и манипуляции с живыми человеческими телами позволяют мне претворять в жизнь ту науку, которой эти превосходные писатели учат в своих книгах. Вероятно, они и сами не подозревают, насколько полезны их знания, если их перевести на невербальный язык рук, то есть в «Функциональную интеграцию», и вербально оформленные уроки «Осознавания через движение».

Я предполагаю – и считаю, что прав, – что сенсорные стимулы ближе к нашему бессознательному, подсознательному или автономному функционированию, чем к любому сознательному пониманию. На сенсорном уровне коммуникация с бессознательным в большей степени происходит напрямую, благодаря чему она является более эффективной и менее искаженной, нежели на вербальном уровне. Слова, как кто-то сказал, в большей степени нужны для того, чтобы скрывать наши намерения, а не для их выражения. Но я никогда не встречал человека или животного, не способного отличить дружеское прикосновение от злого. Прикосновение, даже если оно недружественное лишь в мыслях, сделает того, к кому прикасаются, жестким, беспокойным, ожидающим худшего и, следовательно, невосприимчивым к такому прикосновению. Через прикосновение оба человека – и тот, кто касается, и тот, кого касаются, – могут создать новый ансамбль: два тела, соединенные двумя руками и кистями, образуют новое единство. Эти руки одновременно и чувствуют, и направляют. И осязаемый, и осязающий чувствуют то, что они ощущают через соединяющие их руки, даже если при этом они не понимают, что именно делается. Человек, к которому прикасаются, осознает, что чувствует прикасающийся, и, сам того не понимая, изменяет свою конфигурацию, чтобы соответствовать тому, что, как он чувствует, от него хотят. Прикасаясь к человеку, я ничего не ищу – я лишь чувствую то, что ему нужно (независимо от того, знает он об этом или нет) и что я могу сделать в данный момент, чтобы этому человеку стало лучше.

Важно понимать, что я имею в виду под «лучше» и «более человечно». Эти, казалось бы, простые слова не для всех нас означают одно и то же. Например, те вещи, которые не может делать человек с ограниченными возможностями, имеют для него иное значение, нежели чем для здорового человека. Я помню мальчика тринадцати лет, которого привела ко мне его мать. Во время родов на свет сначала появилась его правая рука, а не голова, как это обычно происходит. Ему не повезло, и неопытный врач, или кто бы это ни был, вытащил его за эту торчащую руку. Это привело к перелому правой ключицы, что само по себе в таком возрасте не так серьезно, если бы при этом не было повреждено плечевое сплетение[5]. В результате рука была парализована и беспомощно висела, несмотря на то что мать водила его ко всем возможным специалистам. Возможно, я расскажу вам позже, как в итоге он научился водить машину, стал отцом здоровых детей и профессором механики.

Когда мальчик начал доверять мне, он со слезами на глазах сказал мне то, о чем никто никогда бы даже и не подумал – во всяком случае, меня это очень удивило: он пожаловался, что, несмотря на все его провокации, никто никогда не бил его в школе. Что бы он ни делал, его одноклассники не прикасались к нему, так как учителя и родители внушали им, что ему нельзя причинять вред. Он был несчастен, потому что никогда не имел удовольствия быть избитым. Подумайте теперь, что значило для этого мальчика «лучше» и «более человечно». Ни его мать, ни кто-либо другой понятия не имели, что ему было нужно. Когда я к нему прикоснулся, он ощутил себя со мной единым целым и почувствовал, что я знаю, что он несчастен, и что я не испытываю какой-либо жалости. В этот момент он мог сказать мне то, чего не мог сказать никому другому. Это была невербальная ситуация, поскольку я ничего не спрашивал. Что случилось, что заставило его заплакать, а потом заговорить со мной?

Ко мне из Парижа привезли пятнадцатилетнюю девочку с церебральным параличом. Ее мать была директором лицея и не могла уехать, поэтому ее привез отец, и в Тель-Авиве с ней осталась бабушка. Эта девочка тоже удивила меня, потому что хотела быть танцовщицей; это при том, что она даже не могла поставить пятки на пол и согнуть колени, которые при каждом шаге сталкивались друг с другом. Если вы когда-либо видели человека с тяжелой формой церебрального паралича, вы можете представить себе ее руки, позвоночник и походку. Никто в здравом уме не мог даже подумать, что она настолько не осознает свое состояние, что имеет такое представление о себе. Моя работа, не более и не менее, заключалась в том, чтобы помочь ей стать тем, кем она хотела, и несколько лет спустя она поступила в танцевальный класс в Париже. Я хотел бы, чтобы вы подумали о том, что было бы «лучше» и «человечнее» для этой девочки. Она была сообразительной девочкой и считалась лучшей в классе вплоть до поступления в университет, и я обещаю себе найти ее в следующий раз, когда буду в Париже.

Надеюсь, вы не поспешите сделать вывод, что я занимаюсь исключительно калеками. Для меня все они просто люди, которые ищут помощи, чтобы стать лучше и человечнее. Многие врачи, актеры, дирижеры оркестра, спортсмены, инженеры, психиатры, архитекторы, домохозяйки – все, кем мы можем быть, – чувствуют, что правильно так или иначе быть лучше и человечнее.

На самом деле, если бы у нормальных интеллигентных людей было больше мудрости, я бы уделял им все свое внимание. Их развитие изменило бы жизнь в целом. Когда я впервые начал работать с такими людьми, среди них были профессор Дж. Д. Бернал, человек почти универсальной культуры; лорд Бойд Орр, профессор медицины и первый президент Всемирной организации здравоохранения; профессор Аарон Кацир, директор Института Вейцмана; и Давид Бен-Гурион, основатель Государства Израиль, – все они выдающиеся люди, известные, успешные и социально интегрированные. Дж. Дж. Кроутер, который был тогда секретарем Британского Совета, услышав, как Бернал хвалит мою работу, воскликнул: «Помимо него, есть, вероятно, всего лишь три таких мозга, так что вы едва ли найдете их в большом количестве». Оказывается, социально успешные, очень умные, важные, творческие люди могут совсем не уделять времени своему личностному росту. Они считают, что вся их жизнь – это их работа, и при этом слишком часто игнорируют себя. Такие люди воспринимают меня всерьез только тогда, когда они так или иначе выведены из строя. Несмотря на это, я достучался до тысяч из них через их несчастья. Грустно признавать, что, только помогая калекам, я смог научиться помогать и нормальным людям. К счастью, это обобщение не всегда оказывалось верным.

Я считаю, что для меня так же важно поделиться с вами некоторыми своими мыслями и переживаниями, как и для вас – понять их. Они могут помочь вам улучшить свой жизненный опыт так же, как они помогли мне. Вы можете научиться делать свою жизнь такой, какой вы хотите ее видеть; это поможет сделать ваши мечты более конкретными, и, как знать, возможно, они даже сбудутся.

Когда я пишу, я осознаю лишь некоторые части своего тела и лишь некоторые свои действия. Вы, читая, в равной степени осознаете только некоторые части себя и некоторые составляющие своего действия. В нас обоих кипит колоссальная активность, гораздо большая, чем мы способны понять или осознать. Эта активность определяется тем, чему мы научились за всю нашу жизнь, от ее начала до настоящего момента. Наши действия во многом зависят от нашей наследственности, от того, через что нам пришлось пройти в жизни, от образа, который мы сформировали о себе, от физического, культурного и социального окружения, в котором мы выросли и в котором живем сейчас. Эта активность – в моем случае письмо, в вашем – чтение – по большей части автономна, часть ее процессов можно назвать бессознательными, а часть – преднамеренными. Пока я пишу, моя сознательная преднамеренная деятельность кажется единственным, что меня волнует. Я лишь изредка обращаю внимание на свою орфографию и поток слов. Я чувствую, что подбираю слова к своим мыслям. Слова имеют немного разные значения, а я хочу выражать свои мысли предельно ясно. И все же я не уверен, что подбираю те слова, которые подойдут вам; и что ваше понимание слов «автономный», «бессознательный» или «сознательный» соответствует тому, что я намереваюсь вам передать.

Я много лет работаю с людьми, которые обращаются ко мне за помощью. Одни жалуются на физическую боль, другие – на душевные страдания, и лишь немногие говорят об эмоциональных проблемах. Мне трудно объяснить своим последователям, что я не терапевт и что мои прикосновения к человеку руками не имеют терапевтической или исцеляющей ценности, хотя и помогают людям. Я думаю, что это правильнее всего было бы назвать обучением, но мало кто с этим согласится. То, чем я занимаюсь, не похоже на преподавание в его нынешнем понимании: я делаю акцент на самом процессе обучения, а не на методике преподавания. После каждого занятия у моих учеников меняется состояние: они чувствуют себя выше, легче, дышат свободнее. Нередко они протирают глаза, как будто только что проснулись от крепкого и освежающего сна. В большинстве случаев они говорят, что расслабились. Боль всегда уменьшается, а часто и вовсе проходит. Кроме того, почти всегда исчезают морщины на лице, глаза становятся ярче и больше, а голос становится более глубоким и звучным. Ученик вновь становится молодым.

Как можно вызвать подобные изменения в настроении и осанке, просто прикасаясь, пусть и умело, к телу другого человека? Мои ученики[6] пытаются убедить меня, что я обладаю исцеляющим прикосновением. Однако я научил делать то же, что делаю я сам, студентов в Израиле, Соединенных Штатах и других странах, так что теперь все они обладают «исцеляющими руками». Я не проводил какого-то специального отбора, но каждый из них имеет хорошее классическое образование, желание помогать другим и обладает способностью учиться. Вначале, для того чтобы объяснить своим студентам, что же происходит между мной и моими клиентами (я использую слово «клиенты», чтобы не смущать вас, хотя на самом деле они ученики, но не студенты), я рассказываю им следующую историю. Представьте себе танцевальную вечеринку, на которой присутствует мужчина, который никогда не танцует по ему одному известным причинам. Он всегда отклоняет все приглашения потанцевать, объясняя это своим неумением. Однако одной женщине этот мужчина приглянулся настолько, что она уговорила его выйти на паркет. Двигаясь сама, она каким-то образом умудряется заставить двигаться и его. Танец не настолько сложный, и после нескольких неловких моментов, когда его слух подсказывает ему, что все дело в музыке, он осознает, что ее движения ритмичны. Тем не менее он испытывает облегчение, когда танец прекращается и он может вернуться на свое место и снова дышать спокойно. В конце вечера он обнаруживает, что может легче следовать за ее движениями и шагами и даже не наступать ей на ноги. Призадумавшись, он понимает, что, похоже, он «выступил» не так уж и плохо, хотя и знает, что все еще не умеет танцевать.

Посетив вторую вечеринку, он достигает определенного прогресса, которого достаточно для того, чтобы поколебать его убежденность в том, что танцы не для него. На следующей вечеринке, обнаружив женщину, которая так же, как и он сам, сидит в одиночестве, он уже предлагает ей потанцевать, продолжая при этом протестовать, что он не особо хорош. С тех пор он танцует, уже не начиная диалог с извинений.

Только подумайте: женщина, которая умела танцевать, сделала так, что ее ученик (или «клиент») затанцевал; при этом она не обучала его ни музыкальным ритмам, ни танцевальным шагам, ни всему остальному. Ему помогло научиться не формальное обучение, а ее дружелюбное отношение и ее опыт. Определенный вид знания может передаваться от одного человека к другому без исцеляющего прикосновения. Однако мужчина научился пользоваться ногами, руками и остальным телом до того, как дружеское прикосновение смогло помочь ему воспользоваться своим опытом и так легко научиться танцевать. Он научился этому, несмотря на свое неведение о своих скрытых способностях.

Когда я говорю, что работаю с людьми, я имею в виду, что я «танцую» с ними. Я вызываю состояние, в котором они учатся чему-то сами, без моего преподавания, точно так же, как эта женщина не обучала танцора. Позже мы более подробно увидим, что в целом мы делаем многие вещи, не зная, как мы это делаем. Мы говорим – и не знаем, как мы это делаем. Мы глотаем – и игнорируем то, как мы это делаем. Попробуйте объяснить марсианину, как мы глотаем, и вы поймете, что я имею в виду под словом «знать». Некоторые очень распространенные повседневные действия, такие как сидение или вставание со стула, кажутся более легкими для понимания. Но действительно ли вы знаете, что именно мы делаем, когда встаем из положения сидя? Например, какая часть нашего тела инициирует это движение? Таз, ноги или голова? Мы сначала сокращаем мышцы живота или мышцы-разгибатели спины? Мы можем выполнять движение, руководствуясь лишь намерением его выполнить и при этом не зная, как именно мы это делаем. Вы действительно думаете, что нам не нужно этого знать? Предположим, что кто-то по какой-то причине не может встать (а причин для этого больше, чем может показаться на первый взгляд) и просит вас о помощи. Вы можете показать ему, что можете встать, но он и так это знал. Получается, что вы можете это сделать, но не можете объяснить, как вы это делаете. Предположим, вы нуждаетесь в объяснении, ибо каким еще образом, не зная, как мы что-то делаем, мы можем быть уверены в том, что это делается настолько хорошо, насколько позволяют наши потенциальные возможности? Конечно, большинство простых действий мы делаем достаточно хорошо, чтобы удовлетворить свои потребности. Тем не менее каждый из нас чувствует, что некоторые наши действия не так хороши, как нам бы того хотелось. Мы организуем свою жизнь вокруг того, что можем делать в свое удовольствие, и избегаем тех действий, в которых чувствуем себя неумелыми. Мы решаем, что деятельность, затрагивающая нашу некомпетентность, попросту не соответствует нашему характеру или неинтересна, и обычно у нас находятся более важные дела.

Я не рисовал в молодости, потому что в старые добрые времена в школах не было уроков рисования. Вместо этого нужно было готовиться к активной и общественно полезной жизни. Когда после Второй мировой войны была опубликована моя книга «Тело и зрелое поведение», я понятия не имел, что это приведет меня туда, куда привело. Однажды утром мне позвонил врач из Лондона, сказал, что прочитал мою книгу, и спросил, когда я учился у Генриха Якоби. Он обнаружил в моей книге некоторые идеи, которые он получил от этого великого учителя. Ему было трудно поверить, что я впервые слышу это имя. Чтобы разобраться во всем, он предложил устроить мне встречу с Генрихом Якоби, что могло быть полезно нам обоим. В то время Генрих Якоби жил в Цюрихе и был намного старше и опытнее меня. Я четко почувствовал это, когда узнал, что то, что я считал своим личным открытием, было в некотором роде тем, чему он годами учил группу своих выдающихся последователей, состоящую из ученых, врачей, художников и им подобных.

Через несколько месяцев, когда я смог воспользоваться своим ежегодным отпуском в лаборатории, где я в то время работал физиком-исследователем, я отправился на встречу с Якоби в назначенный им день. Я очень хотел бы рассказать вам обо всем, что произошло за те три недели, что я провел у него, о том, чему мы научились друг у друга и обо всех наших беседах, которые нередко затягивались настолько, что мы встречали восход солнца перед тем, как лечь спать. Но если бы я рассказал обо всех важных вещах, которые я тогда узнал, и о обо всем том, что, со слов Якоби, он узнал от меня, эта книга получилась бы довольно длинной. Однако я расскажу вам о своем первом ошеломляющем опыте рисования, который я получил вместе с ним, поскольку этот опыт касается того вида обучения, с которым мы имеем дело.

Я был спортсменом с хорошей репутацией и крепким телосложением. Якоби же, наоборот, был крошечным, хрупким человеком, который (как он сам сказал мне) научился ходить, когда ему было семь лет. Он выглядел (и был) горбатым, но при этом двигался грациозно. Тем не менее, согласно моему первому впечатлению, этот человек мне не подходил. Я чувствовал это где-то в глубине сознания, хотя был уверен, что поступил правильно, посетив его. Через несколько минут, за которые он объяснил мне, что меня записывает на пленку и фотографирует его кинокамера, он предложил мне лист рисовальной бумаги, уголь и кусок мягкого хлеба (чтобы использовать его в качестве ластика). Затем он попросил меня нарисовать как можно лучше лампу на пианино передо мной. Я сказал ему, что никогда прежде не рисовал ничего, кроме технических рисунков, которые я должен был сделать для получения инженерной степени, прежде чем читать физику в Сорбонне (что впоследствии привело меня в лабораторию Жолио-Кюри, к моей докторской степени и ко всему прочему). Он ответил, что все это знает, но я все же должен попробовать, потому что у него на уме было нечто большее, чем просто посмотреть, как я рисую. Я нарисовал вертикальный цилиндр с усеченным конусом на верхнем конце и неким эллипсом внизу в качестве подставки. Мне показалось, что это был самый лучший светильник, на который я только был способен. Он посмотрел на рисунок и сказал, что это была лишь идея светильника, а не сам светильник, и тогда я понял, что нарисовал абстрактное понимание слова «светильник». И все же, возразил я, лишь художник способен сделать то, что он ожидал от меня; я же не был художником, о чем и сказал перед тем, как начать.

Он настоял, чтобы я попробовал еще раз и нарисовал именно то, что я видел, а не то, что, мне казалось, я видел. Я понятия не имел, как можно рисовать то, что видишь. В моем (а может быть, и в вашем) представлении, он хотел, чтобы я стал художником, когда я таковым не являлся. «Скажите мне, что вы видите?». – «Лампу», – сказал я. – «Видите ли вы здесь какие-то из очертаний, которые вы нарисовали?» Я вынужден был признать, что не мог обнаружить на своем рисунке ни одной линии настоящей лампы, за исключением разве что пропорций, которые были более или менее такими же, как у стоящей передо мной лампы. «Вы видите линии?» И снова мне пришлось признать, что у настоящей лампы не было ни одной из линий моего рисунка. «Если вы не видите линий, то что вы видите, глядя на эту лампу? Что в целом видят ваши глаза? Они видят свет, тогда почему бы вам не нарисовать более светлые и более темные пятна, которые вы видите. У вас в руке уголь, и если вдруг вы положите слишком много его на бумагу, у вас есть хлеб, чтобы удалить лишнее и получить некоторую градацию пятен, которая в большей степени будет похожа на то, что вы видите».

Я взял еще один лист бумаги и на этот раз начал с темных пятен угля там, где не было света; наконец до меня дошло, что нигде нет более ярких пятен, чем там, где я вообще не нанес уголь на бумагу. Подставка не была цилиндром, абажур сверху не был усеченным конусом, а низ не был эллипсом. У меня были необычайные чувства, когда я смотрел на совокупность угольных зарисовок и тех участков, которые были удалены посредством размятого пальцами хлеба. Казалось, будто это не мой рисунок, а рисунок, который, как я думал, мог выйти лишь из-под руки настоящего художника. Раньше я даже не думал о себе в таком ключе, поскольку мне казалось, что это обман и что я притворяюсь тем, кем я не являюсь.

Я думаю, вы и сами можете представить то необычайное преображение, которое во мне происходило. Если я не художник, то кто тогда художник? Когда я действую как художник, то и результат получается таким, который может сотворить лишь художник. Значило ли это, что я меняюсь и теряю свою идентичность? В тот момент я не рассуждал такими категориями, однако почувствовал себя небезопасно из-за того изменения, которое произошло во мне в результате вопросов Якоби. Он не показал мне, как это сделать. Помните танцора с его девушкой? Видите ли вы что-то общее в этих двух случаях обучения в двух столь разных ситуациях? Я вижу.

Когда я оставил Якоби и пошел к себе в комнату, то увидел там на столе стеклянный кувшин, наполовину наполненный водой. Я почувствовал внутренний вызов – нет, внутреннее убеждение, – которое выражалось в стремлении воспроизвести кувшин на бумаге. У меня возникло детское желание показать Якоби, что на самом деле я не так уж неумел, как ему могло показаться. Я вообще не стал рисовать никаких линий, используя вместо этого небольшие штрихи и заполняя остальное пространство пятнами света и тени. Когда рисунок был закончен, на нем можно было видеть уровень воды, игру света в воде и отдельно – игру света на стекле, хотя и то и другое было прозрачным. У меня было ощущение, будто я создал шедевр и будто я стал выше по крайней мере на шесть дюймов (15 см).

Как оказалось, на пути художника нет предела совершенству, и мне придется сделать над собой усилие, дабы не начать рассказывать вам о том, как я стал настоящим художником за те несколько недель, которые я «танцевал» с Якоби, при том, что он никогда не учил и не показывал мне, как рисовать. Он лишь с изрядной долей иронии спрашивал меня, почему при рисовании я не следовал собственному учению.

Организм

На существование жизни влияют некоторые универсальные факторы. Они сыграли свою роль в образовании первой живой клетки около двух миллиардов лет назад. Первая живая клетка нуждалась в укрытии от излучения, которое сформировало ее и которое так же легко могло ее убить. Ее форма, поверхностное натяжение, соотношение поверхности и объема, сила тяжести, внутренние процессы, внешние изменения и воздействия сегодня столь же активны, как это было всегда. Граница живой клетки (и любого живого существа) по-прежнему является посредником между жизнью внутри и жизнью снаружи – так заведено со времени формирования самой клетки. Здесь мы обсудим некоторые из задействованных в функционировании клетки факторов.

Совокупность клеток не является тканью, так же как совокупность нейронов не является мозгом. Кирпичи – это еще не здание. Все записи в словаре – это всего лишь слова, меньшее количество которых могло бы составить предложение. С совокупностью идентичных частиц или единиц, действующих вместе, что-то происходит на более высоком уровне – в том смысле, что у них появляется новое качество, которого нет ни у одной из этих единиц по отдельности. Этот более высокий уровень достигается, когда единицы вовлечены в общую деятельность или подвергаются одинаковому стрессу. Совокупность клеток может превратиться в печень; кирпичи, функционирующие вместе в качестве несущей конструкции, становятся зданием. Клетки объединяются в группы, образуя органы, схожие у всех млекопитающих. Органы, в свою очередь, группируются, образуя организмы – формирования более высокого порядка, чем органы. Бактерии, водоросли и все другие живые существа имеют три общих вида деятельности: (1) самовоспроизведение, (2) самоподдержание и (3) самосохранение. Самовоспроизведение, безусловно, наименее критично с точки зрения времени, в то время как дыхание, питье и еда ограничивают жизнь с большей строгостью, а отсутствие самосохранения и вовсе может означать потерю жизни менее чем за секунду. Эти три явления можно наблюдать как у растений, так и у животных, с той лишь разницей, что растительная жизнь пассивна в их отношении. Без действия ветра, дождя, насекомых, меха животных и множества других переносчиков и активных элементов растительность перестала бы размножаться и исчезла бы с лица земли. В то же время животные всех видов, наоборот, активно поддерживают эти три основных требования посредством (4) самопродвижения, которое также является самонаправлением, что делает движение наиболее важным ключом к животной жизни.

Первый фрагмент вещества, имеющий оболочку, отделяющую его от остального мира, обладал формой и стал первым индивидуумом. Система, включающая в себя оболочку, обеспечивала поступление извне дополнительных веществ, предоставляя энергию для самопродвижения, и выброс во внешний мир веществ, лишенных энергии, а также выведение отходов метаболизма и мертвых частиц. У каждого живого существа есть граница, отделяющая его от остального мира. Содержимое внутри этой границы имеет структуру, которая обеспечивает самопродвижение, то есть активность, существа. Когда останавливается функция, остаются лишь форма и структура: в этом случае существо умирает. Прекращение движения есть конец самой жизни.

Жизнь не только изначально сложна, но и имеет тенденцию развиваться в направлении еще большей сложности – этот атрибут кажется жизненно важным для сохранения жизни. Каждый вид животных имеет собственный способ самопродвижения, необходимый для поддержания трех других характеристик, необходимых для продолжения жизни. В этом и заключается сложность. Структуры и функции взаимозависимы и тесно связаны с окружающей средой. Без света, имеющего соответствующую длину волны, не было бы ни глаз, ни зрения; при этом есть электромагнитные колебания волн выше и ниже тех, которые составляют спектр человеческого зрения. Более того, свет может менять свою интенсивность, а объекты бывают маленькими и большими, близкими и далекими. Эти факторы, наряду со способностью различать самые разнообразные цвета и тончайшие оттенки, лишь начинают иллюстрировать всю сложность формирования зрения и формы глаз.

Все животные проходят через этап эмбриональной жизни, прежде чем физически отделяются от всегда присутствующего свидетеля, сопровождающего их на пути во внешний мир. В период эмбриональной жизни происходит развитие структур, которые функционируют рудиментарно в этой более простой и менее разнообразной, чем внешний мир, среде. Очевидно, что лишь некая форма упорядоченного развития может превратить две клетки в млекопитающее, не говоря уже о человеке. И тогда на ум приходит такое понятие, как управление: именно это управление обеспечивает упорядоченное развитие структур и их формы, а также постепенное улучшение их функционирования. Увеличение сложности вида привело к формированию особой структуры, обеспечивающей необходимый контроль над организмом: нервных тканей с их синапсами, дендритами и передачей информации всех видов. (Это ли не «цель»?)

Управление в биологии, как и в кибернетике, требуется лишь тогда, когда существует определенный предпочтительный режим работы. У животных таким предпочтительным состоянием, или режимом, является оптимальное состояние. Любое отклонение от оптимального состояния корректируется. Поскольку существуют буквально тысячи отклонений на всех уровнях – клеточном, циркуляторном, структурном и функциональном, – существует также иерархическая организация управления.

Понятия управление и иерархия в данном случае следует отделить от тех эмоций, которые они могут вызывать в обычном разговоре. Если организм поскользнется на кожуре банана, высший контроль в мозге, отвечающий за преднамеренные действия и движения, будет слишком медленным, чтобы предотвратить падение. Он отключится, чтобы позволить какой-то более древней части взять на себя управление. Более примитивные и эволюционно более древние части работают быстрее и имеют более короткие пути коммуникации. Поэтому управление и иерархия в данном случае – это не что иное, как упорядоченное сотрудничество для обеспечения оптимального существования индивидуума.

Развитие иерархии, управления и организующих их нервных тканей, а также всего организма – его костей, мышц и внутренних органов – предполагает реакцию на факторы окружающей среды, приспособление к ней, чтобы умело с ней обращаться. Для достижения оптимального функционирования во время развития необходимо постоянное изменение в направлении улучшения. Такой сложный процесс будет иметь дело с ошибками и продолжаться без какой-либо четкой цели. Все это – процесс обучения, который сильно отличается от формального академического образования в школах: он в большей степени ориентирован на то, как мы делаем, а не на то, что мы делаем. Детальное исследование этих вопросов является фундаментальным и необходимым.

Опять же, сложность этого процесса настолько велика, что он обречен на неудачу. В обычных условиях очень редко удается найти оптимальное состояние структуры, формы или функции. Нарушения движения, регрессии и частичное развитие неизбежны. Подобная неопределенность помогает нормальным людям достичь оптимального развития, которого они бы не достигли в противном случае.

Нервная система, состоящая из астрономического числа клеток (3·10¹⁰), пригодна для жизни и функционирования в самых разнообразных физических мирах. Как показал опыт многих астронавтов, даже такая нервная система, как наша, способна выдержать отсутствие действия силы тяжести и отсутствие зрительной и слуховой стимуляции. Чтобы система работала, достаточно инициировать любую активность, в которой сигналы возникают через достаточно короткие промежутки времени. Я верю, что наша нервная система будет хорошо функционировать в тысяче различных возможных миров. Она будет развиваться и приспосабливаться, чтобы функционировать в любых условиях, в которых может существовать жизнь. В действительности наша нервная система запрограммирована на то, чтобы с одинаковой легкостью справляться с любым из нескольких тысяч языков и диалектов, существующих на земле.

Мы настолько привыкли к себе, что не в состоянии оценить все вышесказанное. Что мы понимаем под работой нервной системы? Что же такого особенного в нервных синапсах и клетках, что они необходимы и существуют в примитивном или сложном виде у каждого живого существа? Нужны ли они для жизни?

Космос (что в переводе с греческого языка означает «порядок») не особо упорядочен, за исключением таких процессов, как смена дня и ночи и лунные фазы. Я не уверен, что более простые нервные системы осознают порядок в этих фазах. Метеориты падают крайне случайным и беспорядочным образом. Солнца формируются и распадаются таким образом, который в действительности не соответствует понятию порядка. На другом, микроскопическом, экстремуме существует такая же хаотичность и отсутствие порядка. Никто не может предсказать, какой атом распадется в радии или любом другом радиоактивном веществе. В любой области материального мира, газов, жидкостей или чего бы то ни было, для любой молекулы или атома нет ничего предсказуемого, упорядоченного, стабильного и неизменного. Ни ветер, ни солнце, ни землетрясение, ни тайфун не ведут упорядоченное существование.

Нервные структуры стремятся к порядку, находят его, когда и где бы он ни существовал, и создают порядок там, где его нет. Лишь очень сложная нервная совокупность, состоящая из такого большого числа единиц, которое характерно для большинства живых существ, нуждается в последовательности и постоянстве окружающей среды. Примитивные нервные системы не играют в теннис и не перескакивают с одной ветки на другую, расположенную на расстоянии тридцати футов (9 м). Примитивные системы более медленные и не так сильно нуждаются в создании постоянства. Детеныши всех живых существ меньше и слабее своих взрослых представителей, одни – в течение более коротких, другие – в течение более длительных промежутков времени. Слабым организмам нужен более или менее постоянный последовательный мир, чтобы они могли обучаться, превращаясь в сильные организмы. Организм и сам по себе является целым миром микробов, для существования которого необходимы постоянство, порядок, неизменность, гомеостаз.

Было бы банально просто сказать, что только мозг способен думать, использовать абстракции, мечтать, помнить и т. д. Нервная система вносит порядок в случайные, постоянно меняющиеся стимулы, поступающие к ней через органы чувств. Более того, сам живой организм также находится в непрестанном движении, и нервной системе приходится упорядочивать как подвижный изменяющийся мир, так и собственную подвижность, придавая всему этому кружащемуся хаосу некий смысл. Как же мы можем учиться, если ничто никогда не повторяется?

Итак, самым неожиданным средством для достижения этого «подвига Геракла» является движение. Движение необходимо живому организму для формирования стационарных и повторяющихся событий в изменяющейся, движущейся среде, ибо, даже если мы сталкиваемся с мертвой материей и неподвижной растительностью, наши органы чувств все еще воспринимают ощущение движения, поскольку живой организм движется и никогда не остается абсолютно неподвижным до тех пор, пока действительно не умрет.

Профессор Хайнц фон Ферстер из Лаборатории биологических компьютеров Университета Иллинойса, питающий подобные идеи, рассказал мне и моим студентам в Сан-Франциско следующую историю.

Анри Пуанкаре опубликовал в 1887 году статью, в которой объяснялось, что на сетчатке трехмерное пространство отображается лишь в двух измерениях, при этом структура этого изображения на сетчатке не является такой же однородной, как в пространстве. Осознание третьего недостающего измерения является результатом конвергенции двух глаз и соответствующей аккомодации, что в действительности является мышечным ощущением. Для осознания направления требуется, в том числе, движение головы.

При движениях головы требуется подстройка глаз. При неподвижной голове и глазах не происходило бы трехмерного восприятия картинки. С того момента я прочитал книгу Пуанкаре «Наука и гипотеза», изданную на английском языке издательством Dover. Он показывает, что движение участвует в нашем восприятии пространства и нашем выборе евклидовой геометрии. Это захватывающая книга, и ее стоит прочитать, поскольку она оригинальна и нова – отображая мышление настоящего гения.

Не могу не вспомнить еще один пример проницательности Пуанкаре. В те дни большая часть работы по физиологии мозга сводилась к удалению части мозга, наблюдению за пораженной функцией и, таким образом, к локализации этой функции в мозге. Пуанкаре считал этот метод недостаточно научным и сомневался в полученных на его основе выводах. В качестве основного аргумента он приводил тот факт, что бинокулярное трехмерное зрение страдает каждый раз, когда человек теряет правый глаз, но при этом было бы ошибочным заключить, что функция трехмерного восприятия располагается в правом глазу.

Швейцарский инструктор по лыжам, г-н Колер, если я правильно помню, убедил нескольких своих учеников принять вместе с ним участие в эксперименте. Ему было интересно узнать, что было бы с нами, если бы наш мозг видел внешний мир таким, каким он отображается на сетчатке глаза, а не таким, какой он есть. Как известно, хрусталик глаза, как и любая другая линза, переворачивает изображение на сетчатке. У стоящего человека голова будет находиться внизу сетчатки, а ноги – вверху. Мистер Колер раздал всем своим участникам очки, которые переворачивали изображение на сетчатке. Поначалу, как и положено, они видели всё вверх ногами. Первые часы были очень тяжелыми. Они не могли свободно двигаться или что-либо делать, не замедляя при этом движения и не пытаясь осмыслить увиденное. Затем произошло нечто неожиданное. Всё на теле и в непосредственной близости от него стало выглядеть как прежде, при этом всё, что не было потрогано, продолжало оставаться перевернутым. Постепенно, по мере того как они ощупывали и трогали друг друга, перемещаясь в пространстве, чтобы удовлетворить свои обычные потребности, предметы, расположенные вдали, стали казаться нормальными. Очки нельзя было снимать на протяжении всего эксперимента. Через несколько недель всё вновь стало выглядеть как надо, и участники эксперимента снова могли всё делать без какого-то особого внимания и заботы. В какой-то момент пошел снег, и мистер Колер увидел в окно, как снежинки поднимаются с земли и движутся вверх. Он вышел на улицу, вытянул руки и почувствовал, как на них падает снег. Затем он развернул ладони вверх, и, конечно же, на них упал снег. После буквально нескольких таких попыток он вновь стал видеть падающий, а не поднимающийся снег.

Есть и другие опыты с инвертирующими стеклами. Один из них, проделанный в Соединенных Штатах, проводился с участием двух человек, один из которых сидел в инвалидном кресле, а другой толкал его, при этом оба они были в специальных очках. Тот из них, кто перемещался в пространстве, толкая кресло, уже спустя несколько часов стал нормально видеть и смог найти дорогу без необходимости ее нащупывать, в то время как тот, кто сидел в кресле, продолжал видеть все неправильно.

Видит ли новорожденный ребенок все правильно с самого начала или ему действительно нужно прикасаться к предметам, чтобы иметь возможность интерпретировать полученное впечатление в соответствии с контрольным чувством – своим прикосновением? Я, например, подозреваю, что движение играет важную роль в формировании моего объективного мира. И если мое подозрение не совсем ошибочно, движение может быть необходимо всем живым существам, чтобы они могли формировать свой объективный внешний мир и, возможно, даже свой объективный внутренний мир. Мы редко останавливаемся, чтобы спросить себя, являемся ли мы исключительно взрослым воплощением программы нашего генетического кода (ДНК). Именно сперматозоиды запускают этот процесс. ДНК выберет соответствующие коду изменения из множества возможных альтернатив. Мы знаем, что реализация программы никогда не происходит без развития организма, несущего в себе генетический код. Рождение и развитие никогда не происходят без хотя бы одного наблюдателя или свидетеля – того, кто рождает этот организм. Однако до сих пор не известно ни об одном живом организме вне гравитационного поля. Подводя итог, можно сказать, что генетическая программа заложена в тело, которое вырастает из двух клеток, в среде, в которой неизбежно присутствует сила тяжести и свидетели. Ни один из этих элементов не может сам по себе (как бы вы ни напрягали воображение) сформировать живое существо, способное расти и становиться взрослым.

Все млекопитающие имеют форму, скелет, мускулатуру, нервную систему и рождаются у родителей. Люди рождаются в определенной культуре, в определенном человеческом обществе, живущем где-то на Земле. На Земле непрерывно действует сила тяжести, от которой никак нельзя отгородиться. Она постоянна и практически везде одинакова. Хотя кости и являются живой материей, поскольку они растут и могут восстанавливаться при повреждении, тем не менее, условно говоря, они являются инертной материей. Они не могут изменить свою форму, положение или конфигурацию без натяжения, создаваемого мышцами. Различают крупную и малую мускулатуру, поперечнополосатые и гладкие мышцы. Все они могут сокращаться или прекращать сокращение, тем самым восстанавливая свою первоначальную длину и готовясь к следующему сокращению. Мышцы не сокращаются без создаваемых нервной системой импульсов. Однако это не совсем верно, так как на ранних стадиях развития эмбриона сердечные мышцы сокращаются в особом ритме – обычно более быстром, чем у взрослого человека – еще задолго до того, как какие-либо из нервов достигнут сердца. Поэтому очевидно, что существует и другой механизм, заставляющий мышцы сокращаться.

Существует два основных типа мышечных волокон: белые волокна и красные волокна. Они различаются не только по цвету, но и по времени, в течение которого они продолжают свои сокращения, а также по скорости этих сокращений. Мышцы сокращаются таким образом, чтобы кости могли смыкать и размыкать суставы; говорят, что эти два вида активности антагонистичны. Само собой разумеется, что у взрослого человека мышцы сами по себе не могут распоряжаться своим сокращением или прекращением сокращения, то есть расслаблением.

Нервная система распространяет импульсы, которые активируют те или иные мышцы и являются источником всех движений. Это очень сложная структура, предоставляющая огромное разнообразие паттернов мышечной активности, от рефлекторных подергиваний в коленях, тремора, клонуса до плавных преднамеренных движений. Каждое изменение конфигурации скелета вызывается определенным набором импульсов, направляемых в мышцы. При этом принимается во внимание время достижения импульсом различных мышц и величина их сокращений, которые регулируются специальными механизмами, позволяя скелету выполнять выверенные, филигранные, сильные, внезапные, постепенные и разные другие движения. Эти движения производятся в пространстве и во времени. Движения скелета, несущего на себе мышцы и нервную систему, происходят в пространстве, в разное время и в среде, которая, в том числе, является социальной средой человека (и очень редко иной). Движения перемещают организм. То, что мы называем организмом, состоит из скелета, мышц, нервной системы и всего того, что питает, согревает, активизирует и дает отдых всей этой целостности.

Эти движения вызывают перемещение всего организма и изменяют его конфигурацию, исходя из различных видов деятельности, которые, в свою очередь, воздействуют на все виды окружающей среды, чтобы обеспечить потребности организма. Таким образом, существует непрерывно меняющаяся среда и непрерывно меняющийся организм, которые безостановочно взаимодействуют друг с другом до тех пор, пока в организме есть жизнь. Различные виды окружающей среды оказывают влияние на организм, который, в свою очередь, меняется, чтобы эффективно действовать и реагировать на окружающую среду. Таким образом, у нас есть замкнутый цикл из четырех элементов: скелета, мышц, нервной системы и окружающей среды. Эти четыре элемента находятся в постоянном взаимодействии друг с другом с самого рождения до самой смерти; при этом на протяжении всего цикла существуют процессы обратной связи и прямой связи. При рождении связь «организм – окружающая среда» в значительной степени пассивна. Мало-помалу она становится все менее и менее пассивной, постепенно превращаясь во все более и более преднамеренно активную. При этом, если бы не было гравитационного поля, вся схема выглядела бы совсем иначе. Мышцы были бы лишними, а скелет был бы совсем другим. Ни у каких животных не было бы какой-то характерной осанки. Изменилась бы вся схема использования энергии. Костям не приходилось бы противостоять сжатию. Совершенно бы изменилась скорость движения. В действительности все это было бы совсем непохоже на то, что мы можем себе представить. Как бы то ни было, движение – лучший ключ к жизни. С тех пор как человек научился говорить, он классифицировал все существующие вещи в соответствии с их движением в поле действия силы тяжести. Растительность – это все то, что может лишь пассивным образом двигаться из стороны в сторону, следуя за потоком воды или воздуха, в противном же случае она просто растет вертикально. Свет может влиять на вертикальный рост, притягивая его в своем направлении. Живые существа могут перемещаться самыми разными способами, при этом каждый из этих способов характеризует определенную категорию, получившую свое название в честь данного способа движения. Плавающие – это рыбы. Летающие – это птицы. Скользящие – это змеи. Извивающиеся – это черви. Есть прыгающие, ползающие, лазающие, перемещающиеся на четвереньках, и мы, прямоходящие. По-видимому, движение занимало человека с тех пор, как он себя помнит.

Поскольку движение имеет такое большое значение для живой клетки или для совокупности клеток, составляющих любой живой организм, оно, безусловно, происходит не случайным образом. Значительная часть организма – скелет, мышцы и нервная система – обеспечивает движение в окружающей среде. И это настолько сложный процесс, что большинству живых существ практически всех видов – будь то рыбы, птицы, звери, человекообразные обезьяны или люди – требуется личное индивидуальное обучение. Продолжительность такого обучения может варьироваться от нескольких секунд до нескольких минут и даже до многих лет. Некоторые стадные животные, особенно крупный рогатый скот, лошади, зебры и им подобные, по-видимому, способны следовать за стадом почти сразу же после того, как их рождает на свет мать-корова, кобыла или кто бы то ни был. Рожденный детеныш – а детеныш жирафа падает с довольно большой высоты – делает одну-две попытки встать на ноги сразу же после того, как будет перекушена его пуповина и он весь будет облизан. Когда вторая или третья попытка встать окажется успешной, теленок будет следовать за коровой по песку, гравию, скользкой мокрой траве, независимо от того, идет ли она по ровной, поднимающейся или спускающейся поверхности. При этом он не только способен сделать все необходимое, чтобы держаться стада, но и – если случится так, что он поскользнется или споткнется, – может самостоятельно восстановить равновесие. Если подумать о всей сложности и изобретательности, которые необходимы для создания чего-то столь эффективного, то получится лишь осознать, что же обеспечивает эту необычайную способность двигаться без предварительного опыта и при таком небольшим сроке обучения.

Подумайте о горных козлах в Шамони или любых других горных козлах, у которых детеныши рождаются на высоких скалах. Эти малыши еще едва встали на ноги, а уже должны прыгать с одного острого края на другой без какого-либо значимого предшествующего обучения. Очевидно, что все связи, «проводка» в нервной системе этих животных должны быть сформированы еще до их рождения. Проще говоря, сам вид передает по наследству обучение, эволюцию, рефлекторную организацию, инстинкт, которые позволяют ему выживать в ненадежных условиях. Однако большинству птиц, собак, котят всех видов, даже тигрят требуется какое-то обучение со стороны их родителей, чтобы завершить формирование и встраивание паттернов функционирования их нервной системы. Такое происходящее в течение нескольких недель обучение делает эту модель надежной и автономной.

Когда мы рассматриваем таким образом многие виды, становится очевидным, что чем более низкое положение занимает тот или иной вид на лестнице эволюции, тем полнее у него происходит встраивание нервной системы при рождении. Соединения синапсов, нейроны или все, что еще нужно, уже готовы, и требуемое обучение тем короче, чем ниже это вид находится на лестнице. Человек представляет собой апогей этого процесса. Насколько мне известно, обучение человеческого младенца длится дольше, чем у всех других видов. Хотя все необходимые связи в нервной системе и железах присутствуют уже при рождении, на этом этапе еще не встроены какие-то специфические функции человека. Никогда еще не рождался ребенок, который мог бы говорить, петь, свистеть, ползать, ходить прямо, сочинять музыку, считать или мыслить математически, определять время дня и ночи или знать, что значит опаздывать. Никогда еще не было такого, чтобы какая-то из этих функций сформировалась без очень длительного обучения, длящегося несколько лет. Что касается этих специфически человеческих функций или действий, то все необходимые соединения, или «проводка», нервных структур развиты уже в утробе матери, но если сравнивать их с таковыми у взрослых людей, то можно сказать, что на данном этапе их не существует.

Необходим индивидуальный личный опыт или обучение, без которых ребенок не станет человеческим существом. Складывается впечатление, что человеческий вид вообще не имеет унаследованного обучения. «Низшие» животные обладают филогенетическим обучением или унаследовали эволюционное обучение своего вида. «Высшее» животное учится на собственном индивидуальном онтогенетическом опыте. Понятия «низший» и «высший» не имеют другого значения, кроме как обозначение сложности, и отражают наш способ построения лестницы эволюции. Почти все низшие животные могут делать то, чему высшим животным приходится учиться. При этом они никогда не могут обойтись без длительного обучения, после которого они могут лишь подражать, обычно используя при этом большое разнообразие вспомогательных инструментов или структур. Возможно, нелишним будет здесь повторить, что только нервные ткани и системы способны как к восприятию, так и к исполнению или осознаванию. Склонность к повторению в конце концов приводит к повторяющемуся постоянству и порядку. Большинство событий управляются случайностью и происходят настолько беспорядочно, что их невозможно предсказать. Мы создаем законы природы, выделяя части событий, которые мы не можем изменить или к которым мы можем добавить то, что считаем порядком. Ньютон упорядочил впечатляющее множество беспорядочно падающих тел, введя понятие гравитации. Нервная ткань, которая организует порядок в собственном функционировании, также создает порядок в своем окружении, что, в свою очередь, улучшает упорядоченность нервной функции. Нервное вещество самоорганизуется и тем самым выбирает и изменяет поступающие из окружающей среды сообщения в инвариантные «настройки», тем самым делая возможным повторение. Требуется множество постоянно меняющихся сообщений от окружающей среды, прежде чем организму удастся начать воспринимать их как неизменные категории. Способности нервной системы столь огромны, что она создает порядок там, где инструменты, сделанные из любой другой материи, будут регистрировать размытие непрерывных вариаций. Представьте, что вам нужно сфотографировать бегущую к вам борзую, когда вы сидите на скачущей галопом лошади.

Мы можем понимать друг друга даже тогда, когда вентилятор или кондиционер производят такой сильный фоновый шум, что ни один записывающий аппарат не сможет воспроизвести внятную запись того, что мы сказали, без помощи эксперта. Нам нетрудно извлечь постоянный порядок из множества изменяющихся интерференций. Во всем, что мы видим, слышим, обоняем или чувствуем, мы активным образом организуем себя так, чтобы впечатляться теми инвариантными «настройками», которые заставляют нас справляться с беспорядком внутри нас самих и снаружи, в окружающей нас среде – личной, социальной, пространственной и временной. Дети могут обучаться языку в комнате, в которой преподаются несколько разных языков. Это работает, когда и учителя, и дети заинтересованы в обучении. Мы видим, что коробок спичек имеет неизменный размер и форму, но камера, телескоп, бинокль или любой другой используемый в науке инструмент увидит коробок как точку, если мы отодвинем его достаточно далеко. Если мы посмотрим на него из-за угла, мы все равно увидим «квадратную» коробку – в отличие от того, что «увидят» инструменты. Наша нервная система создает инварианты везде, где это целесообразно.

Предположим, мы конструируем машину, которая включает в себя скелет, мышцы, органы, а также мозг. Будет ли такой мозг говорить по-английски или по-турецки? Он вообще не будет уметь говорить. Сможет ли такой мозг читать, думать математически, слушать или создавать музыку? Сможет ли он создать машину IBM или микрофон? Конечно, нет. Когда мозг появляется на свет, он способен делать только то, что может делать мозг любого животного: он занимается дыханием, пищеварением, автоматическими процессами тела. Кроме того, мы должны настроить этот мозг на среду, в которую он попадет. Поначалу мозг даже не умеет стоять. Он не может ни читать, ни насвистывать, ни отбивать чечетку, ни кататься на коньках, ни плавать. Прежде чем мозг сможет полноценно функционировать, его необходимо настроить и подключить.

Предположим, что я смотрю на микрофон. Когда мои глаза смотрят на него, я идентифицирую образ. На самом деле в моем мозге нет образа микрофона. На моей сетчатке есть изображение микрофона. С сетчатки изображение от каждого глаза разделяется на две части и проецируется на четыре разные области коры головного мозга, которые в действительности не имеют реального изображения микрофона. Однако такая функция моего организма, как видение, вызывает в моем сознании тот образ, который я вижу своими глазами. Мозг проходит своего рода обучение, которое «связывает» его с объективной реальностью. Таким образом, реальность включает в себя как окружающую среду, так и само тело.

Разум постепенно развивается и начинает программировать функционирование мозга. Мой подход к разуму и телу подразумевает тонкий метод «перестройки» структур всего человеческого существа, чтобы они были функционально хорошо интегрированы, то есть способны делать то, что хочет человек. У каждого    индивида есть возможность «настроить» себя особым образом. Однако то, как мы это делаем сейчас, почти совершенно бесполезно, поскольку отчуждает нас от нашей же способности испытывать собственные чувства.

Каждый человек рождается гуманоидом, человеком-животным. Новорожденный ребенок может глотать, сосать, переваривать пищу, испражняться и поддерживать температуру своего тела, как и любое другое животное. Что отличает нас от животных, так это то, что гуманоиды могут развиться в homo sapiens, людей с интеллектом, знаниями и способностью осознавать.

Резюме

Среди множества дорог есть большие дороги. Всем людям свойственно любопытство – мир ощущений, который помогает найти «большую дорогу», важную для каждого из нас. Такие пути домой (укрытие от излучения для клеток) должны быть нам знакомы в целях безопасности. В противном случае такой путь домой будет слишком медленным и очень неопределенным. Таким образом, «территория» – это слово, обозначающее нечто столь же древнее, как и сама жизнь. Какое значение для вас имеет слово дом? Это то место, куда вы идете, когда устали или больны? Есть ли у вас другие варианты? Как мы пришли к тем из них, которые у нас есть? Как мы действуем, адаптируемся или приспосабливаемся? Имеет ли к этому какое-либо отношение обучение? И какое это обучение? Как мы его осуществляем?

Про обучение

Органическое обучение имеет важное значение. Оно также может быть терапевтическим по своей сути. Для здоровья намного полезнее учиться, нежели чем быть пациентом, пусть даже и вылеченным. Жизнь – это процесс, а не предмет. А процессы протекают хорошо в том случае, если существует много способов воздействия на них. Нам нужно больше способов делать то, что мы хотим, а не только тот единственный, который нам известен, даже если он сам по себе хорош.

Органическое обучение начинается еще в утробе матери и продолжается в течение всего периода физического развития индивида. Другие формы обучения под руководством учителей имеют место в школах, университетах и колледжах, где обучается много студентов. Эти два типа обучения имеют как сходства, так и существенные различия, причем некоторые – едва уловимые.

Взрослый человек, понимая, что он сталкивается с трудностями в достижении того, что другим удается с видимой легкостью, обычно чувствует, что с ним что-то не так. И родители, и учителя будут поощрять такого человека прилагать больше усилий, полагая, что его обучению мешает одна из форм лени. Иногда большее усердие действительно приводит к некоторому улучшению, но нередко встречаются люди, которые уже в более позднем возрасте обнаруживают, что изменения были лишь поверхностными.

Количество взрослых людей, испытывающих трудности в социальной жизни, – то есть супружескую, профессиональную или телесную несостоятельность, – можно оценить, если подумать о количестве доступных сегодня методов и техник помощи таким людям. Сколько людей практикует дзен, медитацию, прибегает к разным видам психоанализа, психодраме, биологической обратной связи, гипнозу, танцевальной терапии и т. д.? Существует как минимум пятьдесят известных методов терапии, предназначенных для людей, которые не чувствуют себя больными с медицинской точки зрения, но при этом недовольны своими ощущениями и результатами. Все доступные нам методы, предназначенные для помощи страдающим людям, предполагают большое количество обучения. Таким образом, прежде чем увидеть всю важность еще одного метода, созданного и используемого мной, необходимо разобраться в различных видах обучения.

Для человека обучение, и особенно органическое обучение, является биологической, если не сказать физиологической, необходимостью. Мы учимся ходить, говорить, сидеть на стульях по-турецки и по-японски, читать, писать, рисовать, играть на музыкальных инструментах, свистеть. У нас практически нет инстинктов в отношении еды и питья, и мы живем, руководствуясь не только своей биологией, но и окружающей нас культурной и расовой средой.

Нервная система эмбриона, младенца, ребенка «настраивается» через органы чувств, эмоции и кинестетические ощущения, обусловленные пространственной, временной, сыновней/дочерней и социальной, а также культурной средой. Однако органическое подростковое обучение, задействующее сложную структуру и различные сопутствующие функции и занимающее несколько лет, не может обойтись без ошибок и сбоев на пути к совершенству. Органическое обучение индивидуально и происходит без учителя, стремящегося к достижению результата в течение определенного времени; оно длится до тех пор, пока ученик его продолжает.

Такое органическое обучение происходит медленно и не заботится о каких-либо суждениях относительно достижения хороших или плохих результатов. У него нет очевидной цели или задачи. Оно руководствуется исключительно чувством удовлетворения, когда каждая последующая попытка кажется менее неловкой в результате избегания прежней незначительной ошибки, которая создавала неприятные ощущения или трудности. Когда родители или кто-то еще подталкивают ученика к повторению какого-либо первоначального успеха, ученик может регрессировать, а его дальнейший прогресс может отложиться на дни, недели или даже вовсе не произойти.

Развитие телесных структур происходит в соответствии с попыткой учащегося функционировать в окружающей среде. Ребенок будет продолжать перекатываться из стороны в сторону лишь до тех пор, пока нервные структуры, связывающие глаза, уши и мышцы шеи, не созреют в достаточной степени, чтобы сделать возможными другие движения. Я не буду отклоняться от нашей непосредственной цели, вдаваясь в подробности о необходимости созревания паллидума[7], прежде чем ребенок начнет ползать по-пластунски, а также о полосатом теле[8], или о будущем развитии мозга для дальнейшего прогресса в движении тела.

На созревание нервных структур и их взаимосвязи в паттернах будут влиять любые попытки тела функционировать, и наоборот. Таким образом, обучение может как прогрессировать до совершенства, так и отклоняться от курса или даже регрессировать до тех пор, пока следующее созревание совпадет с новой попыткой функционирования. В процессе развития время не терпит, и все, что не было предпринято в свое время, может остаться бездействующим до конца жизни обучаемого. При органическом обучении у ребенка нет назначенного учителя, хотя малыш может учиться через свою мать, принимая или отвергая ее пример. Он выбирает разные действия из разных источников, если это доставляет удовольствие его чувствам.

Школьное обучение под руководством учителей, возможно, является величайшим человеческим достижением и источником наших социальных успехов, а также некоторых неудач. Учитель знает, чему он учит и куда ведет своих учеников. Студенты знают, что они изучают и когда освоили изучаемое до такой степени, чтобы это удовлетворило учителя. Их обучение изобилует упражнениями, предназначенными для достижения желаемой цели, к удовольствию учителя. Таким образом мы можем изучать медицину, инженерное дело, юриспруденцию и тому подобные предметы.

Такое обучение имеет предписанный учебный план, который группа должна пройти к концу отведенного периода времени. Некоторые индивиды будут успешны со всеми учителями. Это студенты средних школ и университетов, чье органическое обучение было достаточно хорошим. Некоторые никогда не справятся с этим и останутся в хвосте класса, в то время как другие достигнут минимального уровня знаний, достаточного для того, чтобы их не отчислили и перевели в следующий класс. Разумеется, это описание не воздает должного уважения тем учителям, которые есть в каждом поколении и которым мы обязаны большей частью нашего прогресса. Мы также обязаны им некоторыми из лучших людей прошлого и настоящего.

Школьная практика отвечает убеждениям родителей и их пониманию обучения. Похоже, что родители, пусть и из лучших побуждений, вмешиваются в органическое обучение до такой степени, что, согласно многим методам лечения, реальное начало и развитие большинства дисфункций нередко провоцируется именно родителями. Эти выводы имеют столь общий характер, что можно было бы подумать, будто будет лучше расти вообще без родителей. Однако сироты живут еще хуже; их воспитывают люди, которые так же, как и родители, имеют свои представления относительно того, что считать правильным, но при этом меньше заботятся о них. Они думают, что сила воли – это реальный способ добиться правильного функционирования, и считают, что повторные попытки гарантируют отличный результат. На самом же деле выполнение упражнений ради достижения правильного конечного состояния лишь приводит к ознакомленности, превращая любые ошибки в привычные. Человек, который чувствует дисфункцию, беспомощен. Он пытается все делать правильно, знает, что потерпит неудачу, и убежден, что с ним что-то в корне не так. Когда мы рассматриваем музыку, живопись, письмо, мышление, чувства или любовь, мы склонны полагать, что Бетховен, Бах, Пикассо, Микеланджело, Толстой, Джойс, Витгенштейн, Эйнштейн, Дирак или Данте шли собственным путем и использовали свои методы, а не то, чему их учили и что считалось правильным.

Учителя, стоя перед классами, полагаются на слова, чтобы их ученики поняли и усвоили предмет. Это кажется единственно возможным методом обучения, но это не значит, что в такой системе нет серьезных недостатков. Законы природы в том виде, в каком их преподают сейчас, стали настолько привычными в нашем мышлении, что мы не останавливаемся, чтобы понять, что они на самом деле означают. Наука открывает не законы природы, а законы человеческой природы. Открытие того, как функционирует наш мозг, может занять много столетий только потому, что мы смотрим на его проявления вовне. Возьмем в качестве примера треугольник, который является одной из простейших геометрических фигур. Все, что мы знали о треугольниках до Евклида и до сегодняшнего дня, на самом деле содержится в простой фигуре, которую мы можем нарисовать за пределами себя на листе бумаги; но биссектрисы, перпендикуляры, медианы, вписанные окружности и описанные окружности, площадь и различные формы треугольника являются продуктом работы нашего мозга, а не законами нарисованного там, на бумаге, треугольника. То ли Паскаль, то ли Декарт к тринадцати годам изучил геометрию и заново открыл то, что мы о ней знаем, не открыв при этом никаких других законов природы, кроме как законы собственного мышления. Требуется от тридцати до сорока лет, чтобы ознакомиться с каким-либо значимым «законом», которым является любая подлинно оригинальная мысль, такая как Периодическая таблица Менделеева, цветная фотография, теория относительности и двойная спираль в генетике; к этому времени, вполне вероятно, станет возможным осознание его значения и более четкое понимание его применения. Такие вещи, конечно, витают в окружающем пространстве, и наш мозг с самых истоков существования жизни и до текущего момента настроен на столкновение с ними через органы чувств. Если бы вообще не было никаких чувств, какие законы существовали бы тогда во внешнем мире? Наш мозг не может функционировать без внешнего мира, без мышц и костей, которые необходимы хотя бы потому, что самопродвижение является основой жизни животных.

Ряд натуральных чисел 1, 2, 3… и до бесконечности, возможно, является еще более убедительным примером того, как законы в большей степени являются изучением того, как функционирует наш мозг, поскольку утверждается, что этот закон можно найти только в «объективной» реальности. В ряду есть нечетные и четные числа, и их распределение своеобразно. Существуют простые числа, и их распределение также иное. Есть и пифагорейская тройка: 3² + 4² = 5², так же как 9 + 16 = 25 и т. д. Законов такого рода хватит на целую толстую книгу. Где же искать этот числовой ряд и его законы во внешнем мире? Числовой ряд существует лишь тогда, когда мы записываем его или представляем его, что в первую очередь отражает настройки нашего мозга. Очевидно, что все законы ряда натуральных чисел в большей степени являются законами работы мозга. Что же касается органического обучения, оно живое и происходит на коротких отрезках времени, тогда, когда человек пребывает в хорошем настроении. Такое обучение характеризуется намного менее серьезным отношением и более беспорядочными «заклинаниями» по сравнению с днем академического обучения.

Здесь впору рассказать забавный случай из жизни. Несколько лет назад мне посчастливилось быть представленным Маргарет Мид[9] Бобом Мастерсом и Джин Хьюстон в ресторане Serendipity в Нью-Йорке. Когда мы сели за наш столик, Маргарет Мид сказала, что сначала хотела бы задать вопрос, чтобы узнать, будет ли ей созвучен мой ответ. Во время своих антропологических исследований она возвращалась на один и тот же остров в течение более двадцати лет, но так и не смогла научить местных жителей и их детей определенным движениям стопы – нечто, похожее на перепрыгивание с ноги на ногу, – несмотря на то, что эти люди были хорошими охотниками и рыболовами. Я не мог дать точного ответа, не получив чуть больше информации об этом движении, но я сказал ей, что, по моему мнению, причиной сбоя или препятствия, скорее всего, является запрет, или табу, на ползание в раннем детстве. Она воскликнула, что я на верном пути. Затем она рассказала мне, что жители этого острова не позволяют своим детям ползать по земле на четвереньках, опасаясь, что они вырастут звероподобными. Таким образом, они полностью исключали ползание. Эта встреча положила начало дружбе, которая продлилась до самой ее смерти.

Человек, пересматривающий свое органическое обучение, чтобы оценить те составляющие, которые созрели в полном объеме его генетических способностей, должен помнить, что существует несколько интеллектуальных процессов, при которых мышление может быть отделено от осознавания себя в состоянии сознания. Быть в сознании подразумевает, что мы знаем, стоим ли мы, сидим или лежим. Это означает, что мы знаем, как мы располагаемся относительно действия силы тяжести. Когда мы думаем словами, даже подсознательно, мы логичны и мыслим знакомыми категориями, о которых мы когда-то думали, мечтали, читали, слышали или говорили. Умение мыслить паттернами взаимодействий, ощущениями, оторванными от фиксированности слов, позволяет нам находить скрытые ресурсы и способствует созданию новых паттернов, переносу паттернов взаимодействий из одной дисциплины в другую. Кратко говоря, мы думаем индивидуально, оригинально и таким образом идем другим путем к тому, что нам уже знакомо.

На мой взгляд, обучение, которое способствует дальнейшему развитию структур и их более тонкому функционированию, предлагает новые способы делать то, что я уже умею делать. Такой вид обучения увеличивает мою способность использовать свободу выбора. Наличие только лишь одного способа действия означает, что мой выбор ограничен простым действием или бездействием.

Это может быть не так просто, как кажется. Мы все поворачиваем голову вправо, если намерены смотреть вправо, и наши плечи также будут участвовать в повороте вправо. Движение головы, глаз и плеч в одном и том же направлении, с точки зрения органического научения, есть самый примитивный, простейший способ действия, усвоенный еще в раннем детстве. Однако нервная система способна и на другие паттерны движения, например, когда глаза движутся влево, а голова и плечи – вправо. На самом деле существует целых шесть различных возможностей. Попробуйте любой из них, который вам не знаком. Двигайтесь очень-очень медленно, чтобы вы могли понять, в каком направлении вы двигаете головой, глазами и плечами, «дифференцируя» их от единственного известного вам шаблона. Зачем? Просто понаблюдайте, что происходит с вами, когда вы несколько раз справились с новым паттерном и сделали его исполнение более или менее таким же плавным, как исполнение уже знакомого паттерна. Вы почувствуете себя выше, легче, у вас улучшится дыхание и появится чувство эйфории, которого вы, возможно, никогда раньше не испытывали. Все области коры головного мозга, отвечающие за целенаправленные действия, будут работать с таким качеством саморегуляции, какое вы всегда хотели ощутить.

Представьте теперь, что вы учитесь дифференцировать и перестраивать большую часть себя, то есть большую часть своей деятельности. Те области коры головного мозга, которые отвечают за целенаправленные действия, избавятся от всех не имеющих альтернативы компульсивных паттернов, и вы обнаружите, что на самом деле можете действовать многими новыми способами. Чтобы облегчить себе задачу, для начала сядьте или даже лягте.

Когда с подошв стоп устраняется давление, как это происходит в положении лежа, отвечающая за целенаправленные действия кора освобождает все тело от паттерна стояния. Возможно, это будет первый случай в вашей жизни, когда в связях коры головного мозга смогут сформироваться новые альтернативные паттерны, способные повлиять на вашу производительность.

Тот тип обучения, который вы освоите, если попытаетесь следовать за мной, похож на обучение, которое происходит на уроках осознавания через движение, где акцент делается не столько на том, с каким движением вы работаете, а скорее на том, как вы направляете себя, выполняя это движение.

Рассмотрим такую мелочь, как способность дифференцировать движения безымянных пальцев на обеих руках – пальцев, которые кажутся совершенно неважными. Что ж, с этой точки зрения человечество можно разделить на две группы: тех, кто может играть или создавать музыку, и тех, кто может лишь покупать билеты на концерты или аппаратуру Hi-Fi. Мы вполне можем жить «нормальной» жизнью, когда безымянные пальцы участвуют в движениях соседних среднего пальца и мизинца. Однако для игры на скрипке, флейте, фортепиано и большинстве других инструментов требуется независимое движение безымянных пальцев и наличие у них той же степени дифференциации, которой обладают указательный или большой палец. Это лишь небольшой пример того, какой удивительный потенциал можно обнаружить в каждом из нас, если таким образом методично работать со структурами и паттернами функций. Овладеть такими навыками непросто, но и образование, и обучение могут качественно измениться, если будут популяризовать подобную систему.

Дифференциация – это слово, и притом довольно сложное. Важность подразумеваемого под ним действия состоит в том, что оно увеличивает количество доступных вариантов выполнения того, что мы уже умеем делать. Когда у нас нет альтернатив, все может быть хорошо, если нам повезет. В ином случае время от времени мы будем испытывать опасения, сомнения и даже тревогу. Когда выбора нет, мы чувствуем, что не можем измениться, даже если знаем, что сами порождаем собственное страдание. Мы думаем: «Я плохой. Я не могу поступить иначе, потому что я такой».

Наличие широкого выбора позволяет нам действовать по-разному и в соответствии с похожими, но разными ситуациями. Наши ответы могут быть стереотипными, но соответствовать ситуации. Мы можем использовать себя, чтобы улучшить свою жизнь. Мы не можем функционировать удовлетворительным образом, когда наше мышление, ощущения и чувства оторваны от действий или реакций. Поэтому даже в ваших ожиданиях или в воображении ваши действия и реакции должны сопровождаться чувством удовлетворения и приятным достижением или результатом. Именно это делает терапию эффективной. К концу этой книги у вас будет хотя бы несколько таких средств, которыми вы сможете пользоваться самостоятельно.

Резюме

У людей самая сложно организованная центральная нервная система (ЦНС) среди всех млекопитающих. Как и у более примитивных существ, все нервные системы созданы для обучения филогенетическим способом. ЦНС человека – лучшая на земле структура для индивидуального (онтогенетического) обучения. Внешний мир влияет на наши чувства и на наш мозг. Настолько, что если мы родимся в среде, где говорят на одном из трех тысяч языков, наш мозг будет устроен так, что мы будем учить и знать только этот язык. Наши уши, рты и все остальное сформируется таким образом, чтобы говорить на этом языке так, как на нем говорят в той среде, где мы живем.

Биологические аспекты осанки

Стабильность – это хорошо. Но она также означает трудности с запуском движения, равно как и трудности в процессе выполнения движения. Лежащего на земле боксера спасает лишь правило, согласно которому его нельзя «добивать» прежде, чем он снова вернется в нестабильное положение. Тогда он сможет двигаться, чтобы атаковать и чтобы избежать повторного нокдауна. Стабильность (когда человек защищен) повышает чувство безопасности. Нестабильность означает риск, но легкую мобильность. Оба компонента являются важными с биологической точки зрения. Зависимость от одного из них небезопасна для человека, поскольку лишает его выбора.

Когда мы смотрим на одно из грандиозных зданий в великих городах мира, мы обычно не думаем о его фундаменте. Нас также может удивить наличие пустых квартир или апартаментов в здании, которое большую часть времени выглядит как переполненный улей. Но если город сотрясает сильное землетрясение, то именно фундамент здания, на котором вырос небоскреб, будет играть решающую роль в том, устоит ли он и будет ли пригоден для ремонта, или рухнет безвозвратно. Мы начали со статической структуры, и в обычное время нас интересует лишь то, как можно использовать это здание. Когда нам приходится рассматривать динамический баланс, или равновесие, в условиях стресса или травмы, все эти моменты приобретают совершенно другое значение. Становится важным знание такой информации, как глубина залегания фундамента, материалы, из которых он сделан, и их качество, а также дизайн и метод строительства надстройки. Пока люди стоят, мы относимся к ним так же, как и к статичным зданиям. Если они функционируют и не жалуются больше, чем принято считать хорошим тоном у них и у общества, то мы не задумываемся о том, как они устроены и из чего состоят. Нам неинтересно знать, как они стали такими, какие они есть. Для их близких не имеет большого значения, какие удары они способны выдержать, отделавшись лишь потрясением, а какие – уничтожат их безвозвратно. Очевидно, что то, какое здание будет отремонтировано, а какое будет списано, во многом зависит от мастерства, опыта и изобретательности инженера-строителя.

У людей, как и у всех живых существ, после небольших потрясений, травм и неудач происходит восстановление. Когда человек потрясен и обычный таинственный процесс исцеления не возвращает человека к нормальному функционированию, его не забраковывают, а помогают восстановиться. Просто невероятное количество помощников будет иметь дело с какой-то одной болью и ее локализацией, и при этом никто из них не заметит, что индивидуум, человеческое существо, попал в беду. Пример из моего собственного опыта может прояснить ситуацию. Женщина 60 лет обратилась с жалобами на постоянные острые боли внизу живота над лобковой костью. Она пошла к своему терапевту, который назначил рентген, анализы крови и мочи и все те обычные вещи, которые должен назначить хороший добросовестный врач. В конце концов он сказал ей, что не нашел никаких нарушений. Конечно, состояние ее здоровья было уже не таким, как в двадцать лет. Однако, учитывая ее нынешний возраст, он мог бы назначить обезболивающие таблетки, но боль, вероятно, пройдет сама собой. Однако боль сохранялась, и она вернулась к своему врачу, который предложил ей обратиться к гинекологу. Та же самая процедура осмотра, рентген, тесты повторялись снова и снова, и ответ был тем же самым: «Я не вижу ничего особенно плохого, но, конечно, вы уже не та, какой были в молодости». Женщина сослалась на то, что не может спать и ей тяжело работать, поэтому было решено, что, возможно, необходимо, чтобы ее тазовые и поясничные структуры осмотрел ортопед. Ортопед, в свою очередь, повторил рентген и осмотр и сделал все, что сделал бы хороший добросовестный ортопед. Нет нужды сейчас заново рассказывать уже знакомую вам историю. Он ответил на ее жалобы, посоветовав неврологическое обследование, что и было сделано, с повторением уже довольно скучного, но неизбежного результата. В ответ на жалобу бедняжки на то, что она более восьми месяцев страдает и не может выполнять свои повседневные обязанности, невролог посоветовал ей обратиться к психиатру, так как все остальные специалисты, включая его самого, не могли найти органической причины ее болей.

Выяснилось, что во время пребывания в концентрационном лагере в Германии во время Второй мировой войны она потеряла ребенка. Когда ее освободили в возрасте девятнадцати лет, она не знала, как заработать себе на жизнь, и после нервного срыва, прежде чем она попала в кибуц в Израиле, ее выхаживали французы. Через несколько лет она снова вышла замуж, но снова потеряла мужа и сына в Израильской войне. Она была человеком необычайной жизненной силы, окрепшей и возмужавшей от пережитых страданий, но поскольку она больше не могла рожать, то чувствовала себя неспособной начать жизнь в третий раз. Обсуждая ее ситуацию, мы обнаружили, что она чувствовала боль именно в той части своего тела, которая причинила ей больше всего страданий.

Я хочу подчеркнуть, что каждый из специалистов, к которым она обращалась, работал лишь с той областью, которая ее беспокоила, и никто из них не взаимодействовал с ней как с личностью. Возможно, психиатр смог бы добиться большего, но он не был уверен, имела ли причина страдания органический характер. Женщина была напугана самой идеей посещения психиатра: она восприняла это как то, что подвергают сомнению ее здравомыслие. Как только вы будете в состоянии проследить всю причудливость нашей человеческой общей участи, я расскажу вам, как она избавилась от своих болей. Если вы все еще помните идею с танцами, то, возможно, вы и сами догадаетесь, как это произошло.

Мы – не статичное здание, и восстановление нормального функционирования человеческого существа является гораздо более деликатным делом, требующим более фундаментальных знаний о том, как мы развиваемся, чтобы функционировать именно так, как мы это делаем, а также большей информации и проницательности, чтобы понять то, чего не понимает сам человек. Ведь он в первую очередь такой же человек, как мы с вами. Как получается так, что он не осознает динамики своей жизни, а скорее видит себя своего рода живой машиной, которая продолжает работать до тех пор, пока в ней есть жизненная сила. Другими словами, жизненная сила человека исчезает, когда он перестает тикать. Это действительно едва ли можно считать объяснением. Кажется совершенно очевидным, что жизнь не статична. Это процесс, продолжающийся во времени с самого начала и движущийся вперед к будущему без каких-либо ограничений. Вероятно, все знают, что жизнь – это процесс, но не все знают, что статическое равновесие неприменимо к процессу. Когда статическую конструкцию сбивают, она остается лежать. Что же касается живого тела, будь оно движущееся или инертное, оно проявляет самые неожиданные способы реагирования на то, что его сбивают с ног.

Системы, состоящие из большого числа более элементарных систем, или организмы, состоящие из меньших живых организмов, не выходят из строя просто лишь потому, что их сбивают с ног. Они управляются законами, которые мы ввели или открыли. Эти законы управляют большими системами, живыми организмами, целыми видами, цивилизациями и т. п.

Присмотримся повнимательнее к тому, что мы знаем о динамическом равновесии, или, лучше сказать, о равновесии больших систем, в которых активность и движение являются правилом. Человек, состоящий из такого количества отдельных живых клеток (2⁵⁸), огромен даже с точки зрения астрономии и вполне может считаться большой системой. Сталелитейная промышленность, ICI и Phillips в нашем мире – это большие системы. Человека, сломавшего ногу или руку, лишь немного отбрасывает назад; он регрессирует к низшему состоянию активности, но его лишь слегка потрепали. Он выздоровеет и большую часть времени сможет продолжать развиваться. В большой системе, подобной тем, что мы упомянули, если разрушить целый завод, система будет немного отброшена назад, но восстановится, чтобы продолжить свое развитие. В динамическом равновесии вопрос состоит не в том, стоять или падать, а в том, насколько сильный удар сможет выдержать система, прежде чем восстановление станет невозможным. Чем большее количество маленьких систем составляют большую систему, тем выше вероятность восстановления и выживания.

Ле Шателье, великий химик, занимался проблемами динамического равновесия больших систем. Он показал, что при нарушении такого равновесия именно внутри самой системы, а не извне возникают силы, приводящие ее в нормальное состояние. У человека при каком-либо нарушении равновесия, – скажем, повышении температуры, отравлении или инфекции – появляются внутренние силы для восстановления нормального уровня функционирования, или гомеостаза.

Осанка человека, несмотря на привычное ее восприятие в качестве статического «положения», представляет собой динамическое равновесие. Осанка является хорошей, если она способна восстановить равновесие после его сильного нарушения. Возьмите за горлышко пустую бутылку и медленно отклоните ее от вертикали до той точки, в которой вы почувствуете, что, если отпустить бутылку, первым ее стремлением будет возвращение в вертикальное положение. Когда вы отпустите бутылку, она совершит несколько колебаний, прежде чем трение сведет эти последовательные колебания к нулю, после чего она вернется в статическое равновесие, каким оно было до его нарушения. Это простейший осязаемый пример тех внутренних сил, которые возникают при движении, или динамическом равновесии, для восстановления равновесия. Этот пример является несколько упрощенным, поскольку здесь колебания потенциальной энергии в кинетическую и наоборот являются результатом того, что вы отклоняете бутылку, и действия силы тяжести и, следовательно, они не являются в строгом понимании внутренними силами, которые возникают в больших системах.

Вертикальное положение стоя человека, которое нередко называют осанкой, не подчиняется законам статического равновесия. Незакрепленная статуя мужчины или женщины, какой бы тяжелой она ни казалась, могла бы опрокинуться в сильный шторм. Обычно у статуй людей под ногами есть длинные стержни, которые воткнуты в опору или пьедестал и прикручены к камню расплавленным свинцом. Тяжелая голова и туловище находятся вверху, и центр тяжести располагается довольно высоко, что не способствует хорошей устойчивости. Центр тяжести нашего тела располагается в области третьего поясничного позвонка и, таким образом, имеет высоту почти четыре фута (120 см). Центр тяжести изменяющихся конфигураций тела не является фиксированной точкой тела.

Стоять сложнее, чем двигаться. Молодые солдаты, стоящие по стойке смирно на параде, иногда теряют сознание после длительного неподвижного положения. Младенцы торопливо шагают вперед задолго до того, как они научатся стоять без движения. Нам придется вернуться к динамике человеческой осанки, поскольку наша нервная система, развившаяся вместе с нашим скелетом и мышцами в нашем гравитационном поле, устроена таким образом, чтобы справляться с динамикой вертикального тела с очень высоко расположенным центром тяжести. Я бы сказал, что наша нервная система так же, как и наше тело, скорее стремится не столько к сохранению равновесия, сколько к его восстановлению. Структура и функция нервной системы обеспечивают принципы и средства, помогающие нам эффективно использовать себя. Это имеет важное значение, если мы хотим научиться действовать в гармонии с собой. Гармоничное эффективное движение предотвращает износ. Однако более важным является то, что оно делает с нашим образом себя и с нашим отношением к окружающему миру.

На личном опыте я обнаружил явление, которое стало одной из основ моего учения. Кажется, я уже упоминал, что в молодые годы я сильно повредил колено, играя в футбол. Это была серьезная травма, и я был недееспособен в течение многих месяцев. Здоровая нога вынуждена была работать «сверхурочно» и во многом утратила былую гибкость и ловкость. Однажды, прыгая на единственной работающей ноге, я поскользнулся на маслянистом пятне на тротуаре. Я почувствовал, что чуть не растянул связки колена, но в итоге оно все же вернулось в исходное положение. Я припрыгал домой. Затем мне пришлось подняться на два лестничных пролета, в конце которых я был крайне рад тому, что могу прилечь. Постепенно я почувствовал, как моя здоровая нога стала напряженной и отекшей от синовиальной жидкости[10]. Мое первоначально поврежденное колено все еще было плотно перевязано и причиняло мне такую боль, что я не мог стоять на ноге. Поэтому я перемещался в пространстве, прыгая на той самой ноге, которую чуть не вывихнул, думая о том, что, вероятно, скоро совсем не смогу встать и мне придется оставаться в постели. Засыпал я в состоянии полнейшего уныния.

Когда я проснулся и попытался посмотреть, смогу ли я добраться до ванной без посторонней помощи, я был удивлен, обнаружив, что могу стоять на ноге, которую я не мог использовать со времен старой травмы. Вчерашняя травма здорового колена каким-то образом сделала поврежденную ногу более пригодной для использования, чем раньше; по сути дела, если бы все и прежде было так хорошо, мне бы вовсе не пришлось прыгать. Я думал, что, возможно, схожу с ума. Как могла нога, на которой я несколько месяцев не мог стоять из-за травмы колена, вдруг стать пригодной для использования и при этом не вызывать боль? Более того, это произошло тогда, когда четырехглавая мышца бедра почти атрофировалась, как это обычно бывает при тяжелом повреждении мениска, а бедро стало заметно тоньше. Мне показалось, что исчезнувший квадрицепс вдруг пришел в достаточный тонус, чтобы я мог стоять на ноге. Я никогда не слышал, чтобы происходило столь чудесное изменение в поврежденном колене, при том, что физические анатомические аномалии были отчетливо видны на рентгеновских снимках. Холодный пот покрыл мое лицо, и я не знал, бодрствую я или сплю. Я вцепился в мебель и попытался пошевелиться. Не было никаких сомнений. Я перенес свой вес на больную ногу, а та, на которой я прыгал, стала вспомогательной. Нога со старой травмой не выпрямлялась до конца, в связи с чем я в большей степени опирался на пальцы стопы, нежели чем на пятку, но не было никаких сомнений в том, что она выдержала основную часть моего веса.

Боясь насмешек, я ни с кем это не обсуждал и вообще не был уверен в том, что это произошло на самом деле. Я был убежден, что со мной что-то психически не в порядке, поскольку заживление колена за несколько часов было чем-то немыслимым, и все же происшествие со здоровым коленом улучшило состояние хронически больного человека. Много лет спустя, прочитав книгу профессора Сперанского «Основы теории медицины», я понял, что изменения, подобные тем, которые я испытал, можно понять, только обратившись к нервной системе. Я и сам так думал, но не осмеливался высказывать подобную безумную идею вслух и уж тем более – действовать в соответствии ней. Ингибирование одной части моторной коры головного мозга может изменить состояние соседней симметрично расположенной области, вызвав ее возбуждение или уменьшив ее торможение. Павлов утверждал, что точка возбуждения в коре головного мозга обязательно окружена зоной торможения. Когда у меня была травма, мне казалось диким даже думать о том, что можно произвести изменение анатомической структуры посредством изменения функционирования мозга, для которого требуется ничтожно мало энергии по сравнению с энергией, необходимой скелету. Позже я собрал истории о многих подобных случаях с другими людьми. Я спросил доктора Шпиц, старшего дантиста, воспитавшую целое поколение ортодонтов, обнаруживала ли она когда-нибудь, что пациент, жалующийся на инфицированный зуб на одной стороне челюсти, может внезапно снова жевать лишь на этой стороне после травмы с другой стороны? Она вспомнила три подобных случая за свою долгую карьеру, но призналась, что никогда никому о них не рассказывала, а старалась поскорее забыть, так как не могла найти им рационального объяснения. При гемиплегии[11] повышается тонус на другой стороне, причем это происходит почти одновременно с началом атрофии четырехглавой мышцы бедра парализованной ноги и ее утончением. Профессор Сперанский стал директором Института Павлова после смерти Павлова и собирал у врачей со всей России рассказы о явлениях, подобных тем, которые он наблюдал сам. После укола, сделанного на одной руке, в соответствующей точке на другой руке появились изменения, которые представляли собой зеркальное отражение инъекции и отек вокруг этой области. Он не нашел никакого другого возможного объяснения этого феномена, кроме как того, что здесь задействована работа нервной системы.

Мне повезло, что на моих курсах в Сан-Франциско часто присутствовал Карл Х. Прибрам, и однажды, когда он отвечал на вопросы аудитории, я спросил его, знает ли он какое-нибудь объяснение моему наблюдению, что многократное прикосновение к внутренней части уха вызывало ощущение тепла в соответствующей кисти руки и стопе. Расширение капилляров и усиление кровоснабжения регулируются вегетативной нервной системой, и, насколько мне известно, в ухе ее нет.

Профессор Прибрам, который в начале своей блестящей научной карьеры был нейрохирургом, рассказал нам, что однажды во время операции на головном мозге в области уха он заметил пот вокруг губ своего пациента. Позже профессор провел некоторые исследования, чтобы выяснить, как это могло произойти, ведь, насколько известно, область уха не иннервируется никакими отделами автономной, симпатической или парасимпатической нервной системы. Двадцать пять лет назад он опубликовал статью, в которой ответил на мои вопросы.

Нам нужен более творческий научный подход, чтобы мы могли понять все взаимосвязанные функции всех процессов в нас самих, а не просто довольствоваться какой-то идеей локализованной функции. Это очень сложная проблема, и нас ждет еще не один сюрприз, прежде чем мы заложим хотя бы фундамент, на котором можно построить здание знания и четкого понимания.

Теперь мы готовы к более близкому рассмотрению осанки. У всех животных есть свой способ организовать себя в поле действия силы тяжести; поначалу их движения носят исследовательский характер, и уже потом оказывается, что они помогают быть бдительными и предупреждать опасность. Организация себя – это прежде всего перемещение себя, которое обычно осуществляется путем изменения конфигурации тела. Между одним перемещением и следующим всегда есть момент, когда тело заметно не меняет положения. Этот момент относительной неподвижности характерен для каждого вида, в том числе для человека: это специфическая характеристика данного тела. Каково бы ни было перемещение всего тела, какие бы постоянные изменения конфигурации его частей ни происходили, животное должно пройти через точку практической неподвижности. Эта точка и есть осанка животного.

Осанку животного можно сравнить с «осанкой» движущегося или колеблющегося маятника. Какими бы ни были колебания, большими или малыми, маятник всегда проходит через положение неподвижности, которое мы можем считать осанкой. Никакое колебание не может начаться ни с какой другой конфигурации, кроме как вертикальной, и при каждом колебании оно проходит через конфигурацию «осанки».

Данная аналогия нуждается в важной поправке, которая будет сделана позже. Мы можем посмотреть на этот вопрос с другой стороны. Все виды животных имеют характерную форму осанки, которую мы обычно представляем себе как положение стоя, хотя с динамической точки зрения это такая конфигурация тела, из которой совершается любое действие. Перед лежанием, бегом, плаванием, совокуплением или любым другим действием животное возвращается в положение стоя. И в большинстве активностей животное проходит через эту конфигурацию, прежде чем, наконец, вновь возвратиться к ней. Когда мы сидим, мы попадаем в это положение из положения стоя. Когда мы что-то поднимаем, бросаем, прыгаем, плаваем или делаем что-то еще, мы начинаем и заканчиваем положением стоя. Если мы рассмотрим траекторию движения центра тяжести между действиями, то она обязательно пройдет через ту точку, в которой центр тяжести находится в положении стоя. Траектория начнется с этой локализации и вернется туда, как только активность прекратится. Поэтому я считаю, что осанка – это та часть траектории движущегося тела, с которой неизбежно начинается любое смещение и в которой оно заканчивается. Так выглядит рассмотрение осанки с динамической точки зрения, или с точки зрения движения, которое является наиболее общей характеристикой жизни. Обычно именно статическая неподвижность, то есть нахождение в одном и том же месте и в одной и той же конфигурации, либо угрожает жизни, либо прекращает ее. Мертвое животное теряет характерную для него осанку и становится статичной конфигурацией, не имеющей большого значения для жизни.

Существенная поправка к аналогии с маятником заключается в том, что маятник обычно находится в самом нижнем из возможных положений, как и мертвое животное. «Живой» маятник, как и живое животное, имеет центр тяжести в максимально высоком возможном положении, которое является характерным для начала или окончания любого его перемещения. Перевернутый маятник, например шар на кончике палки, наглядно демонстрирует то, что я называю «живым» маятником, и делает данную аналогию еще более приближенной, поскольку в положении неподвижности центр тяжести такого маятника будет находится на максимально высоком уровне. Все это возможно, но так же трудно, как стоять абсолютно без движения.

Основные различия между растительностью, которая также является живой, и животной жизнью заключаются в способах воспроизводства, питания и самосохранения. Все эти функции осуществляются у животных посредством движения и изменения положения, то есть саморегуляции, в то время как растительность сравнительно неподвижна и статично укоренена в земле.

Ни одно животное не может размножаться без спаривания, а для поиска партнера и для спаривания требуется движение. У деревьев нет необходимости перемещать свою массу для достижения аналогичных результатов, хотя для того, чтобы произошло размножение, некоторое движение необходимо даже растениям. Основное различие заключается в том, что у животных все в значительной степени динамично и активно, тогда как растительность, как правило, неподвижна и пассивна.

Даже неправильное движение, началом и окончанием которого также является характерная осанка животного, не настолько сложно и не столь критично для размножения. Покалеченные, даже слабоумные, мужчины и женщины обладают достаточной способностью к движению, чтобы размножаться. Проблема времени для них также не критична, так как это вопрос месяцев, и практически любая осанка достаточно хороша для этого. Кстати, обратите внимание на то, насколько трудоемким процессом является речь, потому что, если вы прочтете несколько последних абзацев, вы поймете, что я избегал некоторых весьма обычных способов выражения того, что я имел в виду. Мир не делится на черное и белое, он наполнен всеми возможными оттенками серого. Намного проще понимать друг друга, когда мы являемся друзьями и установили общее значение слов, нежели чем тогда, когда приходится выражать свою мысль достаточно точно, чтобы быть понятыми теми, кто не хочет, чтобы их ввели в заблуждение.

Прием пищи является гораздо более строгим и критически важным аспектом, причем как у животных, так и у растений. Я думаю, что только верблюды способны две недели обходиться вообще без воды. Сам я не проверял истинность этого утверждения, но слышал об этом как о некой обыденной данности от бедуинов, для которых верблюд почти так же важен, как и они сами. Если под пищей подразумевать воздух (который в действительности таковым и является), то, очевидно, это наиболее критичный аспект, поскольку в данном случае, выживем мы или нет, – это лишь вопрос нескольких минут.

Без потребления воды, которую мы затем выводим через дыхание и пот, период нашего выживания ограничивается несколькими днями – за исключением разве что верблюда и некоторых насекомых. Очень немногие живые существа могут прожить без воды более недели. Получается, что еда гораздо менее критична, чем воздух или вода. Проще говоря, воздух, вода и даже еда играют гораздо более важную роль в выживании особей, нежели размножение. То, что потребляется внутрь, способно ограничить существование любого животного до нескольких минут, нескольких дней или временного промежутка чуть более недели или около того. Вы можете сами порассуждать о выживании растительности без влаги. Представьте себе растительность пустыни и то, какое влияние оказывают жара и мороз как на растительность, так и на всех живых и движущихся животных и человека.

Движение индивида с точки зрения температуры и питания гораздо более критично, чем размножение в оптимальных условиях. Однако жизнь ограничена низшим фактором, ставящим под угрозу сам факт выживания. Самая низкая продолжительность выживания, определяемая такими факторами, как воздух, вода, температура и питание, все же измеряется минутами или днями. Данный фактор ограничивает, в том числе, и репродуктивную функцию. В вопросах выживания это самая низшая из имеющих значение величин. Осанка, как переходная конфигурация между началом и окончанием любого движения, здесь является гораздо более критичным фактором, нежели чем при воспроизводстве. Здоровые, подвижные, бдительные, хорошо организованные люди и животные имеют гораздо больше шансов на выживание, чем калеки или слабоумные.

Как мы уже говорили, третьим биологическим критерием осанки является самосохранение. Этот аспект является наиболее важным, поскольку вопрос выживания здесь решается долей секунды или, в наиболее удачных случаях, несколькими секундами. Поскольку самосохранение – это наиболее строгий критерий хорошего движения, а хорошая осанка – частный случай хорошего движения, это может помочь нам точнее описать осанку. Всего десять-пятнадцать тысяч лет назад наши предки-охотники настолько усовершенствовали свои движения, а значит, и осанку, что их потомки, не обладая когтями и клыками, рогами и копытами, имея лишь достаточное проворство и грамотное движение, стали правителями всего животного мира. Где бы ни поселилась группа людей, львам, змеям, кабанам, слонам – самым приспособленным, самым сильным, самым тяжелым животным, – всем приходилось отступить, удалиться или погибнуть, потому что они не могли сравниться с наиболее неустойчивым с точки зрения баланса и самым слабым из них человеком-охотником. Чтобы достичь большего разнообразия движений, способности останавливать, изменять или продолжать движение, быстрый мозг должен был быстро развиваться. В этом заключалась врожденная слабость человеческого организма, которая, безусловно, была как-то связана с тем, что люди собирались вместе и развивали племенные привычки и клановую жизнь.

Осанка человека в своем лучшем виде способна на такой широкий диапазон движений, что делает королем животного мира человека, а не льва, как нас учат в детстве. Мы уже видели, что у человека центр тяжести расположен очень высоко из-за высоко расположенных головы, плеч и двух рук. Такая структура способна легко двигаться лишь в том случае, если она используется динамически, и здесь снова следует обратить внимание на присущую языку и речи сложность, ибо каждое движение динамично. Чтобы разница между динамической и статической организациями была для вас ощутимой, подумайте, насколько устойчиво тело с очень низко расположенным центром тяжести. Объект, основная часть массы которого находится у земли, должен обладать определенной формой силы или энергии, чтобы приподняться и переместить себя в пространстве: он по природе своей начинает любое движение медленно, и ему необходимо обеспечить себя достаточным количеством энергии, прежде чем он сможет двигаться. Примером такого тела является гидроплан, похожий на любой самолет с посадочными колесами, выступающими наружу из его нижней части. Такие тела по своей сути статичны и должны использовать инерцию после включения подачи энергии. Из-за присущей им структуры начало их движения выглядит одновременно неуклюжим и медленным.

Поднимаясь, человеческое тело вырабатывает и запасает энергию, а при переходе в положение стоя – поднимает свой центр тяжести на самый высокий уровень, свойственный его строению. Обычно человеческое тело накапливает в себе потенциальную энергию, чтобы начать выполнять – в поле действия силы тяжести – любые пять из шести основных движений в пространстве. Чтобы двигаться вниз, вправо, влево, вперед и назад, ему нужно лишь расслабиться – и накопленная при подъеме энергия будет, при «отключении тормозов», преобразована в кинетическую энергию. Начало движения происходит так же быстро, как и само намерение двигаться, или, другими словами, так же быстро, как возникают намерения в двигательных областях коры головного мозга.

Можно заметить, что осанка человека подчиняется законам динамики даже тогда, когда он неподвижен, и, таким образом, эта неподвижность является лишь определенной точкой на траектории движения. Можно прекратить движение, продолжить движение в исходном направлении или изменить направление на любое другое. Статически уравновешенному телу (с низко расположенным центром тяжести), когда оно намеревается двигаться, необходимо преодолеть очень большую инерцию, чтобы иметь возможность изменить направление.

Нервная проводимость и мышечное сокращение работают по динамическому принципу. Они не ждут «включения» и подачи энергии, чтобы начать свою деятельность. Нерв уже имеет запас накопленной энергии для проведения, и впоследствии эта энергия пополняется, делая его готовым к следующей активации. Мышечные волокна сокращаются, а затем восполняются энергией, чтобы при поступлении импульсов практически мгновенно (хоть и не совсем так) быть готовыми к новым сокращениям.

Осанка человека имеет и другие преимущества по сравнению с осанкой животных. Одним из таких давно признанных преимуществ является освобождение рук от нагрузки. Именно благодаря этому, а также благодаря быстроте нашего мозга стала возможной присущая человеку сила манипуляций. Человекообразные обезьяны имеют почти такие же руки, кисти рук и мышцы, как у человека; исключение составляют лишь большие пальцы рук, которые не могут делать то, что могут делать большие пальцы рук человека. Способность противопоставлять кончик большого пальца кончику любого другого пальца является неотъемлемой частью нашей манипулятивной ловкости, и, если задуматься, эта ловкость по-настоящему ошеломительна. Мы можем наблюдать ее у играющего на фортепиано или скрипке виртуоза, чьи пальцы двигаются быстрее той скорости, с которой мы закрываем глаза в экстренной ситуации.

Нечасто можно увидеть где-то еще подобную точность движения, достигаемую в 1/64 секунды, или подобное создание поэтапного по силе движения.

Человеческая осанка не так проста, и ее нелегко достичь. Для того чтобы ей обучиться, потребуется немало сил и времени. Подобное обучение, через которое должен пройти каждый человек, чтобы достичь наилучшего качества функционирования, доступного его структуре, столь же замечательно, как и все то, что есть в природе.

Давайте просто посмотрим, какие возможности открывает человеческая осанка. С ней можно ходить по канату над Ниагарским водопадом, чего не может сделать ни одна кошка, даже если будет балансировать с шестом на своей морде. Она позволяет прыгать с шестом, кататься на коньках, виртуозно играть на барабанах, участвовать в корриде в качестве матадора, который не торопится отскакивать в сторону с пути мчащегося обезумевшего быка до тех пор, пока рога не коснутся его красного плаща. Благодаря человеческой осанке мы можем прыгать с трамплина, жонглировать десятью предметами в воздухе, как это делал Растелли[12], печатать триста слов в минуту, танцевать чечетку, выполнять акробатические трюки на летающих трапециях, танцевать испанское фламенко и кружиться, как дервиши. Ныряльщики за жемчугом могут оставаться под водой до пяти минут, а олимпийские чемпионы среди гимнастов на бревне способны подняться по качающейся лестнице и выполнить наверху стойку на одной руке. Наконец, точное метание ножей. Доступные человеку движения и навыки бросают вызов воображению. Только подумайте об искусстве изготовления микрочасов, о завинчивании винта, который можно разглядеть только под микроскопом, – какое истинное изящество движения! Вы сможете и дальше пополнять для себя этот немалый список.

Ни один из этих навыков не является врожденным. Все они требуют обучения. Как мы учимся? Что мы подразумеваем под обучением? Как происходит обучение человеческой осанке? В тех редких случаях, когда человеческий младенец воспитывался животными вне человеческого общества, он большую часть времени ходил на четвереньках, как обезьяна, и лишь на короткое время поднимался в положение полустоя. Приобретаемые навыки можно освоить как наполовину, так и откровенно плохо. Отсюда и происходит большое разнообразие человеческих осанок, которые, очевидно, не все столь хороши. Мы уже упоминали, что развитие нашего мозга происходило параллельно с обучением новым навыкам, и мы еще вернемся к этой идее.

Осанка и мироощущение настолько тесно взаимозависимы, что большинство людей жалуются на свою осанку, внутренне подозревая, что что-то не так с их характером. Они считают, что если бы им можно было «исправить» свою осанку, то они бы изменились к лучшему. Я считаю, что в чем-то они правы, но не совсем. Осанку можно лишь улучшить, но не исправить. Правильной может быть лишь концепция идеальной осанки, однако такая осанка возможна лишь при идеальном мозге и идеальной нервной системе. Таких идеальных моделей в реальности не существует. К ним можно в той или иной степени приблизиться, но именно приблизиться, при этом направлений такого приближения почти столько же, сколько радиусов в круге.

Резюме

Когда выбор сводится лишь к одному движению или действию без наличия каких-либо альтернатив, это может спровоцировать столь сильную тревогу, что мы даже не сможем выполнить это единственно возможное движение. Положите на пол десятидюймовую (25 см) доску и пройдитесь по ней от одного конца до другого. Сделайте это или просто представьте, что делаете это – визуально или кинестетически. Теперь приподнимите доску примерно на десять футов (3 м) над полом. Поставьте под нее подпорку посередине, чтобы она была столь же жесткой, как пол. Встаньте на нее и попытайтесь пройти к другому ее концу. Сделайте это или представьте, что вы делаете это таким образом, как было описано выше. Почувствуйте или посмотрите, как вы создаете паттерн тревоги. Связана ли она как-то с паттерном, вызывающим страх падения? И тем не менее, некоторые люди научились преодолевать пропасти, переходя их по дереву или по балке. Как бы вы приступили к этой задаче?

Паттерн тревожности

Тревога может быть положительным, полезным явлением. Она гарантирует нашу безопасность, оберегая нас от риска в те моменты, когда мы чувствуем, что можем поставить под угрозу само наше существование. Тревога появляется, когда в глубине души мы знаем, что у нас нет другого выбора – альтернативного образа действий.

Сядьте верхом на доску, расположенную на высоте десять футов (3 м) и, свесив ноги, проталкивайте себя от одного ее конца к другому, опираясь на доску руками. Нет никаких границ для использования вашего творческого воображения, но тревога поддерживает ваш выбор именно в пользу вызывающей тревогу альтернативы.

Мы не можем абсолютно измениться. Так, например, китаец никогда не станет эскимосом. Однако в нас постоянно происходят изменения. Жизнь ограничивается временем. Это процесс деятельности, в котором необходимо внутренне организовать себя, чтобы встретиться с внешними изменениями и повлиять на них. Мы учимся внутренне организовывать себя, чтобы решать сложные задачи или бросать вызов другим. Тревога приводит к тому, что наша внутренняя организация становится ошибочной или плохой, производит плохие и ошибочные движения и плохо работает. Чем более фиксированы наши намерения и действия, тем менее они эффективны. Жизнь ограничена по времени, а время нельзя зафиксировать.

Не познав себя как можно лучше, мы ограничиваем свой выбор. Жизнь без свободы выбора не такая сладкая. Когда в поле зрения нет альтернатив, любые изменения даются с трудом; и тогда мы смиряемся с тем, что не справляемся со своими трудностями, списывая это на то, что они были предписаны Небом.

Макдугалл различает четырнадцать различных инстинктов: родительский инстинкт, сексуальный инстинкт, инстинкт поиска пищи, инстинкт страха (или побега), инстинкт борьбы, инстинкт созидания, инстинкт любопытства, инстинкт отвращения, инстинкт приобретательства, инстинкт агрессии (обратный родительскому инстинкту), стадный инстинкт (общительность), инстинкт самоутверждения, инстинкт самоуничижения и инстинкт смеха. Павлов считает, что существует также инстинкт свободы, что животное сопротивляется ограничению перемещения в пространстве и привязыванию.

В физиологии инстинкт представляет собой сложную совокупность врожденных безусловных рефлексов, в отличие от приобретенных, или условных, рефлексов. Врожденные рефлексы характерны для центральной нервной системы целого класса животных. Они передаются по наследству, и поэтому их формирование совершенно не зависит от индивидуального опыта. Понятие «инстинкт» используется слишком широко и является источником многих заблуждений.

Какие бы инстинкты мы ни рассматривали, наблюдается замечательная вещь: лишь один из инстинктов ингибирует движение, и этот инстинкт – страх. При испуге животное либо замирает, либо убегает. В любом случае происходит кратковременная остановка. Эта остановка производится первой реакцией на пугающий раздражитель. Она проявляется сильным сокращением всех мышц-сгибателей, особенно в области живота, задержкой дыхания, за которой вскоре следует целая серия вазомоторных изменений, таких как учащенный пульс, потоотделение, вплоть до мочеиспускания и даже дефекации.

Сгибание колена включает в себя сокращение мышц задней поверхности бедра, являющихся сгибателями. Четырехглавая мышца – разгибатель, работающий против действия силы тяжести, – является антагонистом и поэтому не может сократиться в достаточной степени, чтобы выпрямить колено. Сокращение сгибателей подавляет действие антагонистов-разгибателей, или мышц, противодействующих силе тяжести: таким образом, до завершения этой первичной реакции никакого перемещения не происходит. Первоначальное торможение разгибателей сопровождается всеми теми ощущениями, которые характерны для страха. На первый взгляд, это несколько удивительно. Можно было бы ожидать, что первая реакция будет состоять в том, чтобы быстрее увести животное от опасности. Однако это не так, когда пугающий стимул слишком близок или слишком силен: резкий стимул вызывает общее сокращение сгибателей. Их первичное сокращение приводит в действие рефлекс растяжения в разгибателях, которые, таким образом, способны на большее усилие при убегании от опасности. Однако такое первичное сокращение сгибателей также позволяет животному замереть и имитировать смерть, если опасность слишком близка. Все другие изменения сопровождаются повышением содержания адреналина в крови, которое является подготовкой к возможной потребности в больших усилиях со стороны сердца и других мышц.

Новорожденный ребенок практически нечувствителен к внешним раздражителям. При рождении он почти не реагирует на световые эффекты, шум, запах и даже умеренное пощипывание. При этом он бурно реагирует на погружение в очень холодную или горячую воду. Также при внезапном опускании или в случае резкого исчезновения опоры у него будет наблюдаться резкое сокращение всех сгибателей, сопровождающееся задержкой дыхания, с последующим плачем, учащенным пульсом и общими вазомоторными изменениями, такими как изменение пульса, потливость и т. д.

Сходство реакции новорожденного ребенка на исчезновение опоры и реакции испуга или страха у взрослого поразительно. Эта реакция на падение присутствует уже при рождении, то есть является врожденной и не зависит от индивидуального опыта. Таким образом, мы вправе утверждать, что реакция на падение является инстинктивной.

Чарлз Дарвин написал небольшую книгу «Выражение эмоций у человека и животных». Несмотря на множество содержащихся в ней неточностей, это очень важная книга. Думаю, со временем она будет считаться первым достоверным произведением по психологии. На этих нескольких страницах больше фактов о наблюдаемых в живом теле эмоциях, чем во многих современных трактатах по психологии. Поза страха, опускание головы, ссутуливание, сгибание коленей и т. д., описанные Дарвином в этой книге, – всего лишь детали того общего сокращения всех мышц-сгибателей, которое происходит в положении стоя.

Единственный способ вызвать у новорожденного ребенка реакцию, напоминающую реакцию страха у взрослого, – это резко изменить его положение в пространстве. Примерно через три недели после рождения, когда ребенок начинает лучше слышать, он также реагирует на очень громкие звуки. Хорошо известно, что более сильные, чем обычно, раздражители действуют на нас по определенным законам. Если слегка прищемить одну руку, эта рука рефлекторно отдернется. Если защемление усиливается и рука, к которой применяется стимул, не может двигаться, то будет подергиваться противоположная рука. Если раздражитель становится более интенсивным, в действие вступают ноги и все тело.

М. А. Минковский обнаружил обширную иррадиацию, то есть распространение возбуждения по всей нервной системе эмбрионов человека. Так, например, на почесывание стопы реагирует вся мускулатура туловища, шеи и головы. У новорожденных возбуждение распространяется в большей степени, чем у взрослых. Очень громкие звуки возбуждают улитковую ветвь VIII черепного, или слухового, нерва. Возбуждение перетекает на вестибулярную ветвь того же нерва. Данная иррадиация происходит не в самих нервах, а в первом релейном ядре и, возможно, в высших мозговых центрах у взрослого.

Около внутреннего уха VIII черепной нерв делится на две ветви – улитковую, отвечающую за слух, и вестибулярную, отвечающую за равновесие. Обращение к анатомии Тестута[13] или Шаффера[14] показало бы, насколько тесно и сложно взаимосвязаны эти две ветви. Распространение сильных импульсов, конечно, не ограничивается ветвями VIII черепного нерва. Выше, у верхней оливы[15], такие сильные возбуждения, вызванные очень громкими звуками, будут распространяться и возбуждать X черепной нерв, отвечающий за задержку дыхания.

Сильные импульсы от вестибулярной ветви таким же образом распространяются на верхнюю оливу и вызывают задержку дыхания. Задержка дыхания – это внезапное нарушение сердечного ритма. Именно это изменение в диафрагмальной и сердечной областях воспринимается как тревога. Некоторые люди описывают это как «сердце, уходящее в пятки», или как ощущение пустоты или холода в области непосредственно под грудиной.

Вестибулярная ветвь VIII черепного нерва иннервирует полукружные каналы и отолитовый аппарат. Полукружные каналы чувствуют малейшие изменения скорости, а отолитовый аппарат ощущает медленные движения головы относительно вертикали.

Таким образом, реакция, которую взрослый интерпретирует как страх падения, является унаследованной, врожденной и не требует личного опыта для того, чтобы вступить в действие. А внезапное резкое опускание новорожденного вызывает целый ряд рефлексов, которые являются реакцией тела на падение. Другими словами, первое ощущение тревоги связано со стимуляцией вестибулярной ветви VIII черепного нерва.

Плод учится слышать еще в утробе матери, где звуки сами по себе не являются громкими, но лучше распространяются благодаря присутствию жидкости. Младенец бурно реагирует на очень громкие звуки – единственные звуки, которые ему доступны. Это сильное стимулирующее воздействие будет распространяться от слуховой улитковой ветви к вестибулярному пути. Шум обязательно должен быть на грани болевого порога, а возможно, даже восприниматься как боль. Малыш вздрагивает, и происходящий при этом рывок головы добавляет прямую стимуляцию полукружных каналов.

Топология иннервации уха подтверждает связь громких звуков со страхом. Это также объясняет, почему многие обычно ошибочно принимают страх перед громким звуком за первый безусловный страх. У антропоидов и человека боязнь громких звуков не имеет большого избирательного значения. Новорожденный младенец настолько беспомощен, что мать постоянно носит его на руках, и, даже если бы он не боялся громких звуков, это не привело бы его к более скорой гибели. Таким образом, боязнь громких звуков вряд ли является биологической необходимостью в раннем младенчестве.

С другой стороны, новорожденный древесный примат, падающий с дерева, как, вероятно, случалось со всеми ними во время сильных землетрясений, имеет неплохие шансы на выживание, если грудная клетка становится упругой за счет сильного сокращения мышц живота и задержки дыхания, а голова, при общем сокращении сгибателей, сгибается в противоположном от земли направлении. Как мы уже говорили, это не только предотвращает удары затылком об землю, но и гарантирует, что сильно изогнутый позвоночник соприкоснется с землей где-то в области нижних грудных позвонков или еще ниже, ближе к центру тяжести. Таким образом, вместо того чтобы передаваться непосредственно во внутренние органы, тем самым причиняя телу смертельную травму, удар будет трансформирован в толчок по касательной вдоль позвоночника, по обе стороны от точки контакта, и поглощен костями, связками и мышцами. Допустимо думать, что это селективный дифференциальный фактор и что у младенцев, у которых не было такой реакции на падение, было меньше шансов на воспроизводство. Таким образом, у выжившего вида есть врожденная реакция на падение.

Интересно отметить, что в реакции на падение, как я ее описываю, подтверждается точка зрения сэра Артура Кейта о том, что «именно на деревьях, а не на земле проявились начальные этапы формирования осанки и перемещения человека».

Положение тела в падении, которому учат в дзюдо, точно такое же, как то, которое возникает у ребенка в ответ на стимул к падению. Таким образом, учителя дзюдо могут найти в приведенном выше описании объяснение того, почему новичкам так трудно использовать свои руки, чтобы смягчать падение. Руки имеют тенденцию сгибаться в соответствии с врожденной реакцией на падение. Поэтому новички, как правило, повреждают локти, прежде чем научатся сознательно контролировать и сдерживать сгибание рук. Позже они учатся приземляться, полностью отделяя движение рук от инстинктивного паттерна сокращения сгибателей, вызванного падением. Падение на спину с прижатой головой и сокращенными сгибателями живота позволяет телу без последствий противостоять падению со значительной высоты.

Плач ребенка также более понятен, если он является частью реакции на падение, а не на громкий шум. Упавший младенец нуждается в немедленной защите и чувствует боль. Плач в ответ на стимуляцию громким шумом будет излишним, поскольку предполагается, что мать не хуже ребенка знает его значение и ту информацию об опасности, которую он может передать.

Рефлекторный захват любого предмета, вложенного в руку новорожденного ребенка в течение первых нескольких недель, вполне вероятно, является еще одним аспектом сокращения сгибателей и его важности в младенчестве. В этом смысле на определенные размышления наводит наблюдение за молодыми обезьянами, цепляющимися за волосатую грудь своей матери.

Подводя итог, можно сказать, что врожденный страх – это страх падения. Исходя из анатомической структуры, следует предположить, что следующим испытываемым страхом является страх громких звуков. Безусловное чувство тревоги вызывается раздражением вестибулярной ветви VIII черепного нерва. Следовательно, все остальные страхи и ощущения тревожности являются условными. Основной паттерн всех страхов и тревог – раздражение VIII черепного нерва, по крайней мере, через одну из его ветвей. Страх перед громким шумом не является наследственным и инстинктивным. Однако у всех нормальных младенцев он будет первым условным рефлексом – из-за сходства их анатомии.

Страх и тревога здесь рассматриваются как ощущение импульсов, поступающих в центральную нервную систему от внутренних органов и других систем. Позже мы увидим, что все эмоции связаны с возбуждением, поступающим в вегетативную, или автономную, нервную систему от органов, мышц и т. д., которые она иннервирует. Поступление подобных импульсов в высшие центры центральной нервной системы ощущается как эмоция.

Фрейд был настолько убежден в том, что тревога является центральной проблемой неврозов, что написал книгу «Торможение, симптомы и тревога». Пол Шильдер считает, что примерно так же обстоит дело и с головокружениями. Цитирую:

«Дисфункция вестибулярного аппарата очень часто является выражением двух противоречащих друг другу психических тенденций; поэтому головокружение возникает почти при каждом неврозе. Невроз может вызывать органические изменения в вестибулярной сфере. Головокружение является сигналом опасности и возникает тогда, когда субъект не может осуществлять некие сложносоставные по ощущениям функции, а также в случаях, когда больше не получается объединить конфликтующие в связи с желаниями и стремлениями двигательные и установочные импульсы. С психоаналитической точки зрения, головокружение играет не менее важную роль, чем тревога. Вестибулярный аппарат – это орган, функция которого направлена против изоляции различных функций тела».

В этой связи может быть интересно процитировать следующий отрывок Пола Шильдера, отражающий почти родственный подход к нашему предмету:

«Вполне ожидаемо, что такой сенсорный орган, получающий только полусознательные впечатления и ведущий к моторике инстинктивного и примитивного типа, будет очень чувствителен к эмоциям и поэтому играет важную роль в неврозах и психозах. Его реакции будут острыми, и можно даже ожидать, что изменения в психике немедленно проявятся в вестибулярных ощущениях и тонусе. Органические изменения вестибулярного аппарата отразятся на структурах психики. Они повлияют не только на тонус, вегетативную систему и положение тела, но также изменят весь наш аппарат восприятия и даже наше сознание. Эти общие соображения помогают прояснить, почему изучение вестибулярного аппарата может иметь большое значение для понимания психотических и невротических состояний».

При выявлении физиологического источника и основы тревожности открываются новые возможности для улучшения, а в некоторых случаях – и для излечения неврозов. Тревога, в какой бы форме она ни проявлялась, сформирована последовательным обусловливанием безусловной серии рефлексов, составляющих врожденную реакцию на падение. Поэтому любое лечение должно быть направлено на исчезновение условной реакции и формирование вместо нее более желательной. Таким образом, рецидивирующий, или повторяющийся, характер тревоги часто можно объяснить незавершенностью психиатрического лечения, которое не затронуло все соматические связи и вспомогательные нервные пути. В результате не происходит полного торможения условных рефлексов. При прерывании состояние мышц нередко остается неизменным, в результате чего прежняя условная реакция будет постепенно восстанавливаться, или, выражаясь техническим языком, усиливаться.

Какой бы важной ни была эта проблема, наша цель гораздо шире. Мы видели, что страх падения вызывает первое торможение антигравитационных мышц и что с этим процессом связана тревога. При изучении даже самого обширного списка инстинктов можно увидеть, что никакой из них, кроме страха, не тормозит движение. Таким образом, проблема «может» и «не может» – это, по сути, вопрос действия, то есть мышечной активности. Даже бездействие требует очень сложной мышечной деятельности. Мы надеемся, что удастся пролить свет на все явления, сопровождающиеся хроническим, или привычным, мышечным сокращением. Для этого необходимо более пристальное изучение нервного механизма, отвечающего за равновесие. Кроме того, стоит более внимательно изучить основу исследуемого явления и ответить на возникающие в связи с ним вопросы.

Может возникнуть интересный вопрос: почему атакующее животное рычит или иным образом отказывается от огромного преимущества незаметного приближения к своей добыче? У такого внезапного громкого звука есть два преимущества. Во-первых, производимый поблизости внезапный громкий шум вызывает реакцию на падение, то есть резкое сокращение сгибателей, и мгновенное подавление разгибателей. Это на некоторое время приковывает атакуемое животное к месту, давая атакующему больше шансов, позволяя ему наброситься на замершую на месте, а не убегающую от него добычу. Однако законы природы не благоприятствуют тому или иному виду: сильное сокращение сгибателей способствует значительно более сильному сокращению разгибателей. Чем дольше длится состояние торможения и чем сильнее растяжение разгибателей, тем сильнее будет следующая вспышка сокращения, вызванная нервной индукцией и рефлексом растяжения. Таким образом, и у атакующего, и у жертвы свои преимущества. Нормальные условия равновесия между соответствующим числом хищников и жертв создаются другими факторами. Кроме того, это равновесие непрерывно смещается с периодичностью, задаваемой климатическими циклами.

Второе преимущество рычания заключается в том эффекте, которое оно оказывает на издающее его животное. Вытеснение воздуха из легких при реве способствует сильному сокращению мышц и снижает возбуждение. Мужчинам тоже легче произвести мощное физическое усилие, выдыхая при этом воздух и одновременно издавая глубокий звук, такой как «хе» или «ха».

Хорошо известен тот факт, что возбуждение одной точки нервной системы, когда оно является достаточно сильным или повторяется с достаточно короткими интервалами, распространяется на соседние центры. Дарвин в своей книге «Выражение эмоций у человека и животных» приводит целый ряд примеров на эту тему. Цитата со страницы 80 издания «Библиотека мыслителя»:

«Как только какая-нибудь первичная форма животных приобрела привычку полуназемного существования и стала, таким образом, подвержена опасности попадания частиц пыли в глаза, тотчас же возникла необходимость смывать эти частицы во избежание сильного раздражения глаз; согласно принципу распространения нервной силы на соседние нервные клетки, слезные железы должны были возбуждаться к выделению слез. Так как это могло повторяться часто и так как нервная сила распространяется легче по привычным путям, то в конце концов слабого раздражения оказалось бы достаточно, чтобы вызвать обильное выделение слез.

Как только этим или каким-либо иным способом рефлекторное действие такого характера установилось и происходило с легкостью, то и другие возбудители, придя в соприкосновение с поверхностью глаза, должны были вызывать обильное выделение слез; например холодный ветер, медленно протекающий воспалительный процесс или удар по векам; мы знаем, что это так и бывает. Железы приходят в действие также при раздражении близлежащих частей. Так, например, при раздражении слизистой оболочки ноздрей едкими парами слезы выделяются в изобилии даже при плотно зажмуренных веках; так же действует удар в нос, нанесенный, например, боксерской перчаткой. Удар гибким предметом по лицу, насколько я мог заметить, вызывает такое же действие. В этих последних случаях выделение слез является случайным результатом и не приносит прямой пользы. Так как эти части лица, включая и слезные железы, снабжены разветвлениями одного и того же нерва, а именно – пятого, то становится до некоторой степени понятным, что возбуждение какой-нибудь одной ветви распространяется на нервные клетки или корешки других ветвей».

Объяснения того, почему мы чихаем, глядя на солнце, почему мы плачем, когда огорчены, и многих других фактов имеют примерно такой же характер. Приведенная выше цитата, переведенная на современные термины обусловливания рефлексов, очень похожа на мою мысль.

Мы уже видели, что у младенца, прежде чем его слух станет дифференциальным, то есть до того, как он сможет различать разные звуки, лишь громкий шум вызывает реакцию, аналогичную реакции на стимул падения. У взрослого человека, который научился подавлять эту реакцию при самых громких звуках привычного происхождения, она все же может наблюдаться при неожиданных, очень громких звуках.

Цитируя «Физиологию» Старлинга: «Слуховые рефлексы… В зависимости от силы раздражителя может происходить только лишь моргание глаз или, если звук громкий, моргание и задержка дыхания. Если звук еще сильнее, в дополнение к вышесказанному временно прекратятся все движения, а при очень громком звуке могут потерять тонус конечности, что может привести к падению тела».

Профессор Бекеши в своем классическом исследовании слуха показал, что громкие звуки создают в полукружных каналах направленные вихри, способствующие наклону головы к источнику шума. Он воспроизвел это явление на своей модели уха.

Таким образом, можно считать установленным тот факт, что возбуждение улитковой ветви слухового нерва распространяется далее, вызывая ту же реакцию, как если бы возбуждался вестибулярный нерв. Передача возбуждения регулируется конфигурацией синапсов и их действием по подобию клапанов. Поэтому интересно было бы узнать, вызывает ли возбуждение вестибулярной ветви какую-либо слуховую реакцию. Похоже, что он на мгновение ингибирует слух, пока длится возбуждение. Например, если человек резко падает или поскальзывается во время разговора, то, пока действуют установочные рефлексы, он воспринимает то, что ему говорят, лишь в виде смутного шума.

Мы уже видели, что любая комплексная тревожность, возникшая в результате серии последовательных обусловливаний, начинается с врожденных реакций на падение, ощущаемое посредством вестибулярной ветви слухового нерва. Возбуждение этой ветви сопровождается рядом изменений: сокращением сгибателей, задержкой дыхания, учащенным пульсом, потоотделением, покраснением и даже мочеиспусканием и дефекацией. То, какие именно из перечисленных выше симптомов проявятся у младенца, будет зависеть от интенсивности, продолжительности и внезапности первоначального стимула. Увеличение тонуса сгибателей, задержка дыхания и учащение пульса сопровождают даже малейшее возбуждение. В большинстве случаев также меняется цвет лица и появляется пот, хотя эти проявления могут быть настолько незначительными, что будут заметны лишь внимательному наблюдателю. Однако субъект осознаёт их на сознательном уровне и, как правило, уже умеет их контролировать и подавлять полноту проявления.

Наше привычное мышление не позволяет нам увидеть определенную причину и цель в эволюции (кроме как с той точки зрения, как если бы она была продуктом некоего разума, подобного нашему). Фактически каждая новая точка зрения дает нам возможность найти бесчисленное множество причин, объясняющих появление того или иного рефлекса. Так, например, если мы рассмотрим рефлекторное закрытие глаз в ответ на интенсивный свет, мы увидим, что немедленным эффектом такого действия является отключение интенсивного раздражителя от сетчатки. Затем, пока глаза остаются на уровне низкой интенсивности света, у зрачков есть возможность подстроиться посредством расширения, так чтобы при повторном открытии глаза они вновь смогли различать объекты уже при нормальной интенсивности света. Без закрывания век зрачки будут оставаться суженными, и пройдет больше времени, прежде чем глаз сможет нормально видеть. В каждом рефлексе мы можем выделить одни и те же фазы: немедленную реакцию, которая отменяет действие стимула или уменьшает его, и последующий эффект, который в целом имеет тенденцию устранять нарушение, вызванное реакцией организма, и восстанавливать его исходное состояние.

Стимул падения также вызывает нарушение, которое приводит в действие все выпрямительные рефлексы. Здесь важно отметить, что ощущение страха и беспокойства, возникающее из-за изменений в диафрагмальной и сердечной областях, фактически ослабляется поддержанием общего сокращения сгибателей, в частности абдоминальной области. При падении в теле происходит сокращение сгибателей, направленное на то, чтобы защитить голову от удара о землю и укрепить позвоночник посредством его сгибания. У взрослого человека аналогичная реакция приводит к опусканию головы, съеживанию, сгибанию коленей и задержке дыхания. Таким образом, его конечности подтягиваются ближе к телу, закрывая собой мягкие незащищенные части – яички, горло и внутренние органы. Такое положение обеспечивает наилучшую защиту и вселяет чувство безопасности. Сокращение сгибателей, когда оно сохраняется, способствует восстановлению нормального, ненарушенного состояния. Паттерн вертикального положения стоя нарушается частичным торможением антигравитационных разгибателей. Их полное ингибирование привело бы к падению лицом вниз. Импульсы, которые при таком согнутом положении поступают в центральную нервную систему из внутренних органов и мышц, созвучны с ощущением безопасности, уменьшением пульса и восстановлением нормального дыхания. При сгибании всех больших суставов значительно увеличивается сопротивление кровообращению, что приводит к замедлению пульса. Однако несмотря на внезапно увеличивающееся сопротивление и повысившееся давление, сердечная мышца должна быть способна на дополнительные усилия, необходимые для сокращения сердца против внезапно возросшего сопротивления кровообращению и, как следствие, более высокому давлению. Фактически это обеспечивается посредством дополнительного выброса в кровь адреналина в ответ на первоначальный раздражитель.

Этот паттерн сокращения сгибателей возобновляется каждый раз, когда человек возвращается к состоянию пассивной самозащиты, – в том случае, если ему не хватает средств защиты или если он сомневается в своих силах. Разгибатели, или антигравитационные мышцы, вынужденно частично подавляются. Согласно моим собственным наблюдениям, все люди, классифицируемые как интроверты, обладают некоторой привычной ригидностью разгибателей. Поэтому либо голова, либо тазобедренные суставы у них аномально наклонены вперед: при этом поворот тела происходит по «обходному» пути, а не самым простым «прямым» способом. Экстраверты, напротив, имеют более прямую осанку и походку.

В целом каждый паттерн импульсов, поступающих в центральную нервную систему из внутренних органов, мышц и тела в совокупности, связан с эмоциональным состоянием. Произвольно контролируемое мышечное сокращение создает ощущение силы и контроля над ощущениями и эмоциями. Фактически так оно и есть. Каждому эмоциональному состоянию соответствует персональный обусловленный паттерн мышечного сокращения, без которого оно не существует.

Многие люди знают, что могут управлять происходящими в них физиологическими процессами, предотвращая возникновение головной боли и многих других подобных ощущений, но не осмеливаются говорить об этом из опасения, что над ними будут смеяться. Другие же, напротив, сформулировали этот процесс как теорию контроля разума над телом. Все интроверты и экстраверты при обучении управлению внутренними висцеральными функциями в первую очередь контролируют произвольное сокращение мышц. Они формируют определенные индивидуальные паттерны, которые вызывают ощущение благополучия. Это помогает предотвратить возобновление тревожного паттерна.

Теперь мы можем понять, каким образом чрезмерное разгибание шейного и поясничного изгибов превращается в привычный паттерн. Редко можно увидеть маленьких детей с неправильно сбалансированной головой. У них меньше произвольного вмешательства в мышечный контроль, и у всех голова выравнивается одинаково рефлекторно, за исключением случаев особенностей в анатомическом строении. Повторяющиеся эмоциональные потрясения заставляют ребенка выработать положение, которое дает ему чувство безопасности и позволяет уменьшить беспокойство. Мы видели, что такая пассивная безопасность обеспечивается сокращением сгибателей и торможением разгибателей. Таким образом, у всех эмоционально неуравновешенных людей наблюдаются произвольные установки, подавляющие действие разгибателей. С течением времени эти установки становятся привычными, и на них перестают обращать внимание. Однако они влияют на отличительные признаки такого человека в целом. Частично подавленные разгибатели становятся слабыми, тазобедренный сустав сгибается, а голова наклоняется вперед.

Нарушается паттерн рефлекторного вертикального положения. От нервной системы поступают противоречивые команды. Низшие антигравитационные механизмы стремятся привести тело в эффективное положение, в то время как привычные условные рефлексы стремятся восстановить паттерн покоя, безопасности. Сознательное восприятие встает то на сторону одной, то на сторону другой тенденции. Механизмы, противодействующие силе тяжести, работают без перерыва. Как и все утомленные нервные функции, они изначально гиперактивны; отсюда и тоническое сокращение, и напоминающая струны текстура разгибателей, противодействующих силе тяжести. Однако преобладающий сознательный контроль препятствует рефлекторному вертикальному выравниванию. Используйте гипноз или любой другой способ ослабления сознательного контроля – и это приведет к моментальному улучшению выравнивания до той степени, которую позволит анатомическая деформация межсуставных поверхностей. В этом контексте важно проводить четкое различие между сознательным/произвольным контролем и рефлекторной реакцией.

Люди, попавшие в описанную выше «неудачную» ситуацию, живут на интеллектуальном уровне. Всем функциям их тела мешают сознательные команды. Сознательный контроль, если он правильно направлен, нередко действительно улучшает некоторые детали тут и там, однако интеллект никаким образом не заменит жизнеспособность. Ощущение тщетности жизни, усталость и желание бросить все – результат обременения сознательным контролем выполнения тех задач, для выполнения которых лучше приспособлена рефлекторная и бессознательная нервная деятельность. Сознательный контроль имеет первостепенное значение в интеграции всех функций в соответствии с текущими обстоятельствами, в то время как внутренние механизмы, позволяющие ему добиться успеха, следует оставить на усмотрение саморегулирующейся нервной координации. По крайней мере при нынешнем уровне наших знаний о нервной системе мы не можем придумать ничего лучше, кроме как следовать за наиболее приспособленными и зрелыми особями, а они не злоупотребляют сознательным контролем. У них более насыщенная субъективная реальность.

Резюме

Наши внутренние процессы, спровоцированные текущими внешними воздействиями или забытым, болезненным предыдущим опытом взаимодействия с внешним миром, изменяют как наши намерения к действию, так и то, как мы действуем. Вы хороши настолько, насколько сами того хотите; вы определенно более находчивы в изобретении альтернатив, чем можете себе представить. Если вы знаете, «ЧТО» вы делаете и, что еще важнее, «КАК» вы организуете себя в этом действии, вы сможете делать всё так, как захотите. Я считаю, что самый важный в мире совет «Познай себя» впервые произнес тот, кто научился познавать себя.

Второй взгляд

То, о чем я до сих пор говорил, лишь расширяет поле нашего внимания. Возможно, кто-то скажет, что мы не «обладаем» скелетом, мышцами, железами, нервной системой и т. д. Они сказали бы – и я бы с ними согласился, – что мы всем этим «являемся». Позже мы увидим, что семантика не напрасно цепляется к мелочам. Подобные разночтения нередко становятся обычным делом, что вызвано тем, что слова имеют несколько значений, и используемое значение не всегда является таким, каким должно было бы быть.

Все мы знаем, что ни одна из тех наших частей, которые я перечислил, не выглядела изначально так, как она выглядит у взрослого человека. В действительности все они продолжают меняться и у взрослых людей, но это происходит так медленно, что кажется, что будто это изменение не настолько большое и, следовательно, его можно не принимать во внимание. При этом изначальная скорость изменений огромна: первые клетки удваиваются путем деления, в результате чего через девять месяцев на свет появляется примерно четверть будущего взрослого человека. Мы можем убедиться, что это так, посмотрев на длину ребенка, которая составляет примерно пятьдесят сантиметров от макушки до пяток. Вес новорожденного составляет около четырех килограммов, и впоследствии он увеличивается примерно в пятнадцать-двадцать раз. Если мы подумаем о скорости деления клеток и об их общем количестве, мы увидим, что пятьдесят шесть из пятидесяти восьми делений должны были произойти до двухлетнего возраста. На втором месяце беременности вес мозга составляет около 2,6 грамма, или 43 процента веса эмбриона.

У взрослого человека мозг весит примерно 1500 граммов, но это всего лишь 2,4 % веса тела. К двум годам нервная система уже составляет примерно четыре пятых от того, во что она превратится в итоге. С момента зачатия к моменту раннего детства скорость роста очень быстро замедляется. К двум-трем годам большинство функций нервной системы уже практически сформированы. Не созревшими остаются лишь специфические для человека функции, к которым, в том числе, можно отнести движение и секс. Речь, письмо, математические навыки, музыка и сочетание речи и музыки все еще находятся в стадии развития.

Когда мы говорим о скелете, мышцах, нервной системе и различной окружающей среде, мы не осознаем, что представляем себе взрослого человека с уже развитыми и более или менее зрелыми функциями. Однако такая концепция попросту неправомерна, и этот момент является более важным, чем что-либо еще, что мы могли бы сказать в отношении людей.

Также важно понимать, что люди биологически отличаются друг от друга. Так, вы можете пересадить кусочек кожи с любой части тела человека в любое понравившееся место на его теле. Обе раны заживут, и на этом дело кончится. Но если пересадить что-либо от одного человека к другому, то отторжение трансплантата может убить нового носителя части чужого тела, если только его собственный иммунитет не будет искусственным образом ослаблен или если трансплантат не получен от его однояйцевого близнеца.

Относительные размеры частей мозга одного человека сильно отличаются от таковых у любого другого человека. Наша биологическая структура столь же индивидуальна, как и наши собственные отпечатки пальцев. Утверждение, что взрослые люди обладают более или менее одинаковыми функциями, вводит в заблуждение; в действительности значительная часть нашего «здравого смысла» опирается на предположения, которые нельзя считать законными и которые вообще неразумны. У людей множество сходств, но при этом у каждого человека есть индивидуальные образ действий, движения, чувства и восприятие, которые делают его уникальным, и в моей работе важно обращаться именно к этой его уникальности.

Ученый, вероятно, сказал бы, что если мы хотим себе что-то представить правильным образом, мы должны знать, где это «что-то» существует – в каком особом месте или в какой системе координат – и в какой временной системе отсчета. Очевидно, что скелет, мышцы, нервная система, окружающая среда сперматозоида и яйцеклетки, эмбриона в возрасте шести недель и новорожденного ребенка будут сильно различаться. Мы меняемся каждую минуту, однако мы можем выбирать определенные регулярные интервалы для подведения итогов.

Быть слишком разумным тоже не всегда хорошо. Я попытался использовать аргументацию, которая не вызовет возражений. Однако, перечитывая последние несколько предложений, я не могу не заметить в своих рассуждениях столько же разумной чепухи, сколько и в разумной чепухе кого-либо другого. Давайте посмотрим на последний абзац более критически. Ученый совершенно прав в своем желании создать условия, которые облегчили бы проверку выводов кем-то другим, где-то в другом месте и в другой момент. Но как можно применить такой метод к эмбриону и плоду, которые существуют только однажды и между которыми есть сходство, но никогда нет тождества? Мое развитие имеет много общего с вашим. Мы можем быть элементами статистического исследования, поскольку мы не только достаточно похожи, но и достаточно различны в незначительных деталях.

Однако даже в данный момент уже есть одно отличие, которым нельзя пренебрегать: я пишу, а вы читаете. Есть и другие, более важные различия, формирующиеся под воздействием нашего окружения, – социального, экономического, расового, временного. Я говорю про образование, род занятий, осанку, интересы, взгляды и множество других факторов. Получается, что одного лишь анализа недостаточно для описания изучаемого явления. Необходимо учитывать синтез и историю развития. Анализ будет полезен для обозначения общих черт, в то время как целостный подход покажет, как они развивались, формируя другого человека.

Живой организм представляет собой функционирующую структуру, в которой, в отличие от созданных человеком машин, функция определяет структуру, а структура является частью функционирования. В процессе развития они влияют друг на друга таким образом, что истинность или ложность причинно-следственной связи становится лишь вопросом отдельного мнения, и не более того. Но еще более важную роль для нашего тезиса играет то, что мы останавливаемся и выбираем интервалы для подведения итогов, тем самым превращая динамический, постоянно меняющийся процесс развития в серию статичных последовательностей, или кадров. Постепенно мы настолько увлекаемся статикой явления, – которую созерцать намного легче, чем динамику, – что начинаем игнорировать сам процесс развития и функционирования, тем самым искажая исследование и делая его неясным. Мы становимся настолько неуверенными, что нам приходится использовать ряд уловок, чтобы избавить себя от мук сомнения, неуверенности и страха.

Ваш мозг, равно как и мой, имеет очень длинную историю. Наша нервная система является одной из самых сложных из существующих структур. У нее есть очень древние слои, покрытые менее древними слоями, которые, в свою очередь, покрыты более поздними слоями. Каждый новый слой представляет собой более тонко функционирующую формацию. Более древние слои примитивны и резки в том смысле, что действуют по принципу «все или ничего». Каждый последующий слой проверяет более древние слои и заменяет их. Чем новее формация, тем более тонкой функцией она обладает. Благодаря этому действия становятся более выверенными и дифференцированными. Более древние структуры функционируют надежнее, быстрее и требуют меньшего обучения. В чрезвычайных ситуациях новые слои отключаются и позволяют прежней, более надежной и быстрой формации взять верх, чтобы обеспечить выживание. Более точные и разнообразные новые формации вступают в свои права уже после завершения чрезвычайной ситуации. При этом старые структуры не разрушаются; они лишь становятся латентными, менее очевидными, но от этого не менее необходимыми в чрезвычайной ситуации. Любая ситуация, с которой нельзя разобраться не спеша, приведет к регрессу, то есть к преобладанию более старой формации. Чем новее нейронная структура, тем она медленнее. Подобные градация и разнообразие требуют обучения и времени на обдумывание и осуществление выбора после взвешивания всех за и против.

Так, когда организм поскользнулся на банановой кожуре, это может оказаться для него опасным, если выпрямительный рефлекс системы не сработает прежде, чем падение станет неизбежным. Лишь старые слои могут эффективно справиться с этой задачей – без раздумий, колебаний и решений, на которые нет времени. Как только равновесие вновь восстановлено, у нас появляется свободное время для размышлений и, возможно, принятия решения о том, что нужно чаще очищать тротуары от банановой кожуры, но тогда возникает дилемма: если нет банановой кожуры, на которой мы поскальзываемся, то не срабатывает и выпрямительный рефлекс, а значит, не возникает и мысли о необходимости убрать кожуру. Старые конструкции, отвечающие за восстановление, должны срабатывать за доли секунды, тогда как новым требуется время. Нервная система работает подобно нашей социальной организации. Старые средства освещения, такие как свечи, керосиновые лампы или даже еще более древние, всегда находятся где-то в доме и никогда не используются, пока есть электричество. Но продолжительное отключение электроэнергии приводит к тому, что мы вновь возвращаемся (регрессируем) к использованию старых свечей и масляных ламп.

Плод в процессе своего развития начинает с самых старых формаций и быстро проходит основные стадии эволюции, хотя и редко делает это в хронологическом порядке. На ранних этапах нижняя челюсть плода напоминает жабры рыбы. Мозжечок имеет центральный пучок волокон, соответствующий горизонтальному положению позвоночника, поскольку движение на первых этапах представляет собой вращение или перекатывание вокруг позвоночника в направлении по или против часовой стрелки. Новорожденный младенец постепенно перекатывается на живот и возвращается обратно на спину. Пока не созреют более поздние образования в мозге и мозжечке и пока они не смогут организовать это и другие, более сложные движения, пережитки древней рыбы в младенце человека будут обеспечивать рыбоподобное горизонтальное перекатывание. При серьезных регрессиях положение лежа и перекатывание на бок вновь становятся единственными доступными движениями. Когда рост мозжечка завершается, он участвует в удержании вертикального положения, в осанке и в сохранении равновесия. Все это – лишь иллюстрация принципа, а не точное описание процесса. Примечательно, однако, что наиболее частым движением тела в вертикальном положении также является поворот вокруг оси позвоночника, то есть поворот вправо или влево. Однако теперь главную роль в поворотах вправо и влево в большинстве случаев играет голова со всеми органами чувств, которые дают нам ощущение расстояния и пространства.

Я впервые использовал индивидуальную манипулятивную технику «Функциональная интеграция» и групповую технику «Осознавание через движение» во время Второй мировой войны. Уже тогда я занимался исключительно одной стороной тела на протяжении всего урока. При этом другая сторона в течение всего урока оставалась пассивной или неподвижной.

Тем самым я хотел создать максимально возможный сенсорный контраст в нервных структурах, а также облегчить кинестетическое осознание различий. Я предполагал, что изменившаяся организация одной стороны коры головного мозга и соответствующей стороны тела будет медленно распространяться на другую сторону. Человек на протяжении нескольких часов мог ощущать иную мобилизацию и работу с правой стороной по сравнению с левой. Таким образом он обучался непосредственно у собственного мозга и из своего внутреннего «я». Другому полушарию мозга передаются лишь лучшие, согласно его собственным ощущениям и суждению, паттерны. Мой друг Джейкоб Броновски, известный по книге «Восхождение человечества», объяснил мне мое открытие тем, что другая сторона обучается у той стороны, которая была вовлечена в работу, а не наоборот. Он утверждал, что, если бы внутренние ощущения не сопровождались какими-либо предпочтениями или стремлением к некоему оптимуму, животный мир не смог бы выжить. На том же основании он утверждал, что хищник, движущийся случайным образом, с большей вероятностью найдет добычу. Если бы это было не так, хищник бы не выжил. Он полагал, что действия нервной системы лишь выглядят случайными, в то время как в действительности их вероятность чуть больше чем пятьдесят на пятьдесят, как это было бы в случае чистой случайности. Те же самые рассуждения позволяют жертве находить воду, когда она просто перемещается случайным образом. Он считал, что, если с утра у вас возникает ощущение, что вам нужно надеть плащ, вероятность того, что пойдет дождь, выше вероятности того, что его не будет.

Когда я только начинал использовать эту технику работы с одной стороной, я ничего не знал о недавних открытиях относительно различных свойств двух полушарий мозга. Поскольку я часто начинал работать с одной стороной, а в другой раз работал с другой, я обнаружил, что чему-то легче учиться с правой стороны, а чему-то – с левой. Я отчетливо помню тот момент, когда я понял, что все выученные действия, свойственные исключительно человеку, – такие как речь, чтение, письмо и математика – являются преимущественно функцией левого полушария. Намного легче обращать внимание на детали движения при работе только с правой стороны (я правша) и переносить полученные навыки на левую сторону лишь мысленно, в своем воображении. Примечательно, что это улучшает левую сторону примерно за одну пятую часть времени. Более того, левая сторона при этом достигает большей плавности и легкости, чем тщательно проработанная исходная сторона. Нередко я также начинаю с построения движения на левой стороне, а затем уже представляю его в воображении для другой стороны. Разница в зависимости от выбираемой стороны есть, но она не столь бросается в глаза. Большинство учащихся не чувствуют этой разницы до тех пор, пока не повысят в значительной степени свою чувствительность.

Субъективная и объективная реальность

Понятие «реальность», как и многие другие замечательные слова, было создано для того, чтобы удовлетворить наше неисчерпаемое любопытство. Когда у нас нет возможности удовлетворить его «по-настоящему», мы собираем все свои кинестетические ощущения воедино и доводим их до нашего сознания, выражая словом. Произнесенное или даже просто внутренне прочувствованное, увиденное или услышанное слово может как возбудить любопытство, так и утолить его ничуть не хуже, чем совершение какого-то удовлетворяющего его действия.

Чаще всего мы подразумеваем под реальностью те вещи, которые существуют на самом деле; они не являются продуктом нашего воображения и, следовательно, не могут быть несуществующими. Как это обычно бывает со словами, когда мы видим или слышим знакомые фразы и выражения, у нас возникает мимолетное впечатление, будто мы их понимаем, но, поразмыслив, мы начинаем сомневаться в том, было ли это понимание правильным. Существует ли воображаемая вещь? Что вообще означает слово «существует»? Можно ли утверждать, что существуют лишь реальные вещи? И если да, то что тогда можно считать реальным? Значит ли это, что мы можем считать реальным лишь то, что мы исследуем посредством своих органов чувств? Я считаю, что не требуется больших усилий, чтобы превратить любое утверждение в нечто расплывчатое и неясное или даже в полную тавтологию. Согласно определению Оксфордского словаря, «реальный» – это «существующий как таковой в действительности» или «происходящий как факт». Можно ли тогда считать воображение фактом и реальностью? Или воображение есть лишь предположительно воображаемый факт существования? Все может показаться занудством, но, когда я занимаюсь важной для меня деятельностью, я чувствую, что сам становлюсь занудой. Тем не менее это критически важный вопрос, поскольку он касается нашего знания того, что именно мы подразумеваем под «знанием», что является реальным и объективным, а что нет. Помимо всего прочего, имеет ли это значение для меня или для вас, и если да, то с какой точки зрения? Чтобы решить для себя эту проблему удовлетворительным образом, я обращаю внимание на то, что я делаю, и обдумываю связанное с этим действие. Насколько оно относится к сути, и что еще я могу узнать о движении, которое я называю действием? Это то, что я, в том числе, могу чувствовать или ощущать. Совокупность движений, ощущений, чувств и мышления делают меня и то, с чем я имею дело, настолько конкретными и реальными, насколько я это ощущаю. Я также могу конкретизировать то, как, по мере моего развития до того уровня, в котором я ее использую в настоящее время, совершенствовалась и моя способность двигаться, ощущать, чувствовать и мыслить. Более того, ход моих мыслей состоит из столь неопределенных ощущений, что я едва ли могу поделиться ими с кем-то, с кем я не установил сенсорный контакт или разделяю свои ощущения.

Я полагаю, что новорожденный ребенок очень мало знаком с внешним миром. Я говорю «я полагаю», поскольку не знаю, так ли это на самом деле. Однако я знаю, что я предсказал, исходя из теоретических соображений (чтобы быть щепетильным, я бы сказал, из теоретических рассуждений), что новорожденный младенец отреагирует на внезапное опускание сокращением всех своих сгибателей, задержкой дыхания, если таковое уже имеется, учащением пульса и мочеиспусканием. Я сказал, что я уверен, что вестибулярный аппарат уха эволюционировал до той степени, что если бы младенцы падали и если бы эти падения происходили с деревьев, ни один младенец не смог бы выжить, если бы его нервная система уже не встроила реакцию на падение. Это означает, что сильное раздражение полукружных каналов уха вызовет такое сокращение падающего тела, при котором удастся избежать удара затылком об землю, и точка удара придется на изогнутый позвоночник где-то рядом с центром тяжести. При падении тело может как достаточно сильно травмироваться, так и пережить падение с десяти футов (3 м), оставшись при этом почти невредимым.

Мы видим, что есть вещи, с которыми знаком даже новорожденный и которые на первый взгляд кажутся просто чепухой, если мы увлечены бездумной мозговой деятельностью. Мы забываем, что сила притяжения оказывает воздействие и на саму мать, и на все, что находится внутри нее, и что младенец ощутил это воздействие еще тогда, когда находился под защитой окружающей его жидкости. Кроме того, есть знания, передающиеся через гены. Эволюция позаботилась о том, чтобы наделить других животных множеством полезных умений, которые – для выживания нынешнего поколения – изучали и совершенствовали их предки. У человека же крайне мало таких полезных подарков из прошлого, которые бы работали с самого его рождения. Но он унаследовал самое полезное умение из всех: способность формировать собственные умения. Благодаря этому каждый индивидуум имеет возможность приобретать все, что необходимо для его выживания, основываясь на собственном опыте и в зависимости от своей среды обитания.

Помимо этого неожиданного знакомства с внешним – или внутренним – миром, младенец при рождении чувствует прикосновение, жару и холод, влажность и сухость, слышит громкие звуки и обладает неким зрением, но я полагаю, что у него крайне мало или даже совсем нет других практических знаний о внешнем мире. Каждый раз, когда я слышу, как по привычке говорю какую-то фразу вроде предыдущей, я ловлю себя на том, что думаю как машина, пусть даже и умная машина.

Хотите верьте, хотите нет, но у новорожденного достаточно большой опыт слуховых ощущений. Он слышал регулярные удары сердца, которое вдохнуло в него жизнь, он может различать чихание и кашель и уже знаком со множеством булькающих звуков. Сайентологи и бывшие сторонники дианетики[16] расскажут вам о других возможных звуках, и вы можете пополнить этот список еще рядом звуков, которые издают даже короли и лауреаты Нобелевской премии. Тут, используя привычные мысли и фигуры речи, я, разумеется, сделал серьезную ошибку: следовало бы скорее сказать «королевы и женщины-лауреаты Нобелевской премии». Мы так часто произносим какие-то слова машинально, просто руководствуясь привычкой, что если бы такие слова являлись реальным отражением наших мыслей, то мне, например, было бы стыдно за всех нас.

С моей точки зрения, новорожденный ребенок воспринимает внешний мир в основном через сенсорную кору головного мозга. Изначально он знаком лишь с той субъективной реальностью, с которой он столкнулся посредством своих органов чувств, и это приятная реальность. Она наполнена чувством всемогущества, от которого, nolens volens[17], ему впоследствии придется избавляться всю свою жизнь. Если ему повезет, оно не станет негативным, однако лишь немногим удастся избежать хотя бы частичного его превращения в чувство неполноценности. Поначалу все вокруг новорожденного озабочены его самочувствием. Малейший его крик или проявление недовольства мобилизует всех и каждого до тех пор, пока они не увидят, что все его потребности удовлетворены.

Субъективная реальность – первое, с чем мы сталкиваемся; она самая насыщенная и самая важная для нашего эмоционального, умственного и физического благополучия. Она является столь же прочной основой, как и наше тело и наша наследственность. Постепенно малыш растет. Мы не должны забывать, что его органы чувств приносят не только информацию извне. С самых ранних этапов им движут внутренние потребности материального обеспечения своего существования. Нервная система, сбалансированность желез, организация пищеварения, выделительный аппарат, кожа, дефекация и мочеиспускание – все это обеспечивает огромное количество сенсорной стимуляции, гораздо большее, чем мы обычно привыкли считать.

Постепенно движения конечностей и глаз становятся более интересными и занимают большую часть его бодрствования. За последние несколько десятилетий было сделано множество наблюдений, которые благодаря перепроверкам стали более надежными. В 1947 году, когда я писал книгу «Тело и зрелое поведение», у меня не было такого большого количества информации о состоянии глаз младенца при рождении, в возрасте трех недель и на других последующих сроках. Они смотрят в бесконечность? Способны ли их глаза сходиться? Наши глаза сходятся для того, чтобы мы могли видеть близко расположенные предметы, а для того, чтобы видеть предметы вдалеке, оси глазных яблок располагаются практически параллельно. Реакцию на падение действительно наблюдали уже через несколько минут после рождения, и с тех пор как я впервые начал исследовать эту тему, руководствуясь своим любопытством и полагаясь на свои наблюдения неподготовленного дилетанта, было накоплено немало достоверных сведений.

Как и в случае любой истории развития и обучения, крайне увлекательно наблюдать за тем, как младенец становится способным к рудиментарным и не совсем преднамеренным сокращениям мышц-сгибателей, учится переворачиваться на бок, а затем на живот и как мышцы-разгибатели спины становятся достаточно сильными, чтобы поднять голову, когда он оказывается на животе. Этот подъем головы в положении лежа на животе не похож ни на одно другое упражнение подъема. Голова поднимается, и мышцы спины сильно сокращаются до тех пор, пока глаза не будут способны посмотреть вперед на предполагаемую линию горизонта: голова поднимается так, чтобы лицо оказалось в том же самом положении, в котором оно будет находиться, когда человек будет стоять. Полистайте свои семейные альбомы, и, может быть, вы найдете свою фотографию, где голова будет поднята намного лучше, чем то, как вы держите ее сейчас.

Я полагаю, что отолитовый аппарат уха – крошечные волоски с маленькими камушками на концах, производящими максимальные импульсы в вертикальном положении, – фиксирует голову так, чтобы глазам было наиболее удобно смотреть на линию горизонта. Я также считаю, что разворот ребенка головой вниз происходит в самое подходящее время, до выхода головы из зародышевого мира и входа в мир новорожденного, чтобы отолиты произвели максимальную и минимальную стимуляцию. Это похоже на уравновешивание показаний электроизмерительного прибора посредством установки стрелки точно на нулевое значение шкалы, для того чтобы ее показания были правильными во всем диапазоне измерений.

Я вновь повторю (я полагаю, что это правда, но не знаю, насколько это на самом деле так; но даже если это так, я удивлюсь, если вдруг это окажется всего лишь приятной гипотезой), что в течение сорока лет или около того наблюдал за многими людьми с плохой осанкой, под которой, как вы уже знаете, я подразумеваю, в том числе, и недостаточно организованные произвольные движения, и нередко обнаруживал, что «период отолитовой стандартизации» был значительно сокращен обстоятельствами.

Постепенно субъективная реальность будет уступать место медленно развивающемуся комплексу ощущений особого рода – ощущений, которые окружающие одобряют или осуждают. Родители, учителя, гости скажут либо: «Хороший мальчик» (или девочка), либо, с соответствующей гримасой: «Ох, не делай этого». Мало-помалу новоявленному ученику взрослой жизни станет ясно, что часть его наиболее желанной субъективной реальности неприемлема для тех, кто обеспечивает его потребности и, самое главное, надежность предстоящей заботы и привязанности. Постепенно он усвоит, что другие разделяют лишь малую часть его субъективной реальности, вернее, малыш начнет осознавать лишь ту ее часть, которую одобряют другие. Намного легче осознавать каждое возникающее неодобрение, нежели тотальность сокращенной внутренней жизни.

Всемогущество, которое проживается и не воспринимается, совершенно непостижимым образом размывается. Ребенок, развлекающийся, стоя на стуле, держась за его спинку и покачиваясь из стороны в сторону, вызовет у родителей выражение опасности и беспокойства. Они схватят ребенка с непривычной силой и авторитетнейшим образом запретят делать подобное, хотя в действительности лишь немногие младенцы могут травмироваться подобным образом. Врожденный страх падения будет либо уменьшать амплитуду колебаний, либо малыш вовремя соскользнет, отделавшись лишь испугом или легким ударом. Однако зритель не может себе позволить просто наблюдать за тем действием, которое может закончиться ударом затылка о каменный пол, особенно когда нельзя исключить возможность тяжелой травмы с внутренним кровотечением. Но нас сейчас не интересуют методы воспитания детей; нас намного больше интересует объективная реальность. Объективная реальность расширяется медленно, размывая субъективную реальность; и наряду с этим процессом уменьшается любопытство попробовать что-то один раз, чтобы увидеть, что произойдет (которое мы интерпретируем как всемогущество).

С этой точки зрения, нашу объективную реальность составляют действия и представления окружающих нас взрослых. Таким образом, объективная реальность неизбежно является частью всей субъективной реальности, которая растет беспрепятственно и без вмешательства просто (и к счастью) потому, что родители не знают, «как» на нее воздействовать. Субъективная реальность так же здрава, как и наша биологическая структура. Объективная реальность показывает наше развитие как члена человеческого общества, как части культуры или даже цивилизации.

Наша объективная реальность, которая проявляется в том, как мы ведем себя в своем социальном окружении, является мерилом нашего здравомыслия. Предположим, я говорю, что люблю или ненавижу музыку Баха. Люди, если они не помешаны на поп-музыке, могут подумать, что у меня очень хороший музыкальный вкус, или что я совсем не музыкален, в зависимости от обстоятельств. И я, и мои судьи имеем дело со вкусом, который является делом субъективным; это личное дело каждого, и не более того. Старая еврейская поговорка гласит, что «о вкусах не спорят». Предположим, с другой стороны, что я всерьез утверждаю, что я Бах, – чаще всего это бывает Наполеон, а иногда и Иисус Христос – и прошу вас обращаться со мной как с таковым. Тогда, если я буду вести себя так постоянно и непреднамеренно в течение длительного времени, меня запрут под замком. Негласно согласованная объективная реальность является мерилом вашего и моего здравомыслия. Если мы нарушаем, противоречим или грешим против той реальности, которую жизнь в обществе аннексировала из нашей субъективной жизни, то наше здравомыслие как члена этого общества будет поставлено под сомнение. Кто-то может узреть в этом намек на эффективный метод работы с социально отвергнутыми личностями. Однако на данный момент подобный эффективный метод невозможно проработать в достаточной для применения мере. При самоанализе мы обычно можем обнаружить в себе те черты поведения, которые подавляем из страха, что нас сочтут сумасшедшим, ибо большинство людей и по сей день уверены в том, что умопомешательство возникает лишь в результате болезни или дефекта мозга.

Я неоднократно говорил, что объективная реальность является лишь частью реальности субъективной. Мне потребовалось много времени и много труда, чтобы прийти к такому заключению, а также увидеть полезность этого вывода. За неимением более легкого выхода мы полагаемся на эволюцию как на наиболее проверенный и общепринятый метод восприятия жизни и самих себя в истинной перспективе общей схемы Вселенной. В настоящее время у нас нет лучшего подхода и лучшего способа увидеть жизнь в общей системе вещей, нежели чем рассматривать ее через теорию эволюции. Существуют давние противники этой теории, которые время от времени находят в ней новые изъяны, но в целом эта теория постоянно совершенствуется и общепринята как достоверная.

То, что я говорил выше о субъективной и объективной реальности, нелегко переварить. Я неоднократно пересматривал этот вопрос. Эволюция нервной системы у всех млекопитающих показывает, что субъективный мир реальности намного больше, чем объективный. Это хорошо видно по строению нервной системы.

Общепринятое число нервных клеток обычно равно 3·10¹⁰. Мы познаем объективную реальность через наши чувства: слух, зрение, обоняние, вкус, осязание, холодное и горячее, влажное и сухое. Число нейронов, информирующих нас о внешней среде, – которую мы бойко считаем реальностью, – казалось бы, должно быть огромно по сравнению с общим их числом во всей системе. Однако оказывается, что в базилярной мембране[18] около десяти тысяч нервных клеток, что составляет всего двадцать тысяч для двух ушей. Разумеется, в ухе есть множество других клеток, вопрос лишь в том, являются ли они частью внутренней деятельности или занимаются исключительно анализом той информации, которую слышат извне. Давайте на всякий случай предположим, что там пятьдесят тысяч клеток. Предполагается, что в сетчатке глаза имеется сто пятьдесят тысяч колбочек, палочек и всего прочего, что для двух глаз составляет триста тысяч. Наш нос с этой точки зрения недостаточно оснащен, зато наш язык обладает богатой иннервацией на своем кончике и краях; какую бы оценку вы ни использовали, в наилучшем случае на нос и язык приходится пятьдесят тысяч клеток. Что же касается нашего тела, у нас хорошо иннервированы кончики пальцев рук, при этом в нижней части спины нервные окончания расположены лишь через каждые четыре-пять сантиметров. Предположим, вся поверхность нашего тела составляет одну тысячу квадратных сантиметров со средней плотностью иннервации десять клеток на каждый квадратный сантиметр, тогда мы придем к десяти тысячам, которые мы можем округлить до двадцати пяти тысяч лишь потому, что я не слишком придирчив. Подводя итог, на данный момент мы имеем в общей сложности шестьсот двадцать пять тысяч клеток. Я согласен заложить здесь некоторый коэффициент запаса, увеличив это число до трех миллионов или даже до 30·10⁶, что, конечно, является преувеличением. Таким образом, из 3·10¹⁰ клеток в лучшем случае лишь 3·10⁷ информируют наш внутренний мир о внешнем мире; это меньше, чем одна клетка на каждую тысячу клеток, которые управляют, анализируют и объединяют все данные и всю ту информацию, которую предоставляет нам наша нервная система. Возможно, так вам будет легче согласиться со мной в том, что лишь одна из десяти тысяч клеток получает информацию из объективной реальности, в то время как субъективная реальность оказывается неизмеримо богаче и сложнее.

Мы легко можем представить нашу Землю вообще без живых существ. На самом деле мы знаем, что когда-то давно в атмосфере Земли не было кислорода, и что излучение, еще более несносное для жизни, чем рентгеновские лучи, которыми мы пользуемся сегодня, не способствовало появлению жизни. Жизнь на Земле стала возможной лишь после того, как – в результате ряда происшествий или чьей-то ошибки – у нас появилась атмосфера, способная отфильтровывать вредное излучение, преимущественно за счет его поглощения. Другими словами, существует Реальность, которая породила субъективную материнскую реальность – девять месяцев – и объективную отцовскую реальность – несколько минут.

Эта космическая Реальность настолько необъятна и ошеломляюща, что мы можем увидеть ее отблески лишь в моменты лучших проявлений самих себя. Чтобы иметь хоть какое-то представление о необъятности, протяженности, материи, энергии или длительности, которые находятся за пределами нашего воображения, – не говоря уже о том, чтобы их постичь, – мы должны быть поэтами, математиками, музыкантами и философами. Наше знание, полученное путем таких усилий со стороны лучших умов человечества, является лишь мерой нашего незнания этой Реальности и вызовом для нашего будущего.

Резюме

Я верю, что будущее человечества намного лучше и интереснее, чем то, что создал и во что заставил нас поверить столь мощный человеческий инструмент, как наука. На сегодняшний день «реальность» – это лишь совокупность внешних и внутренних процессов, которые, как мы считаем, мы не можем изменить.