Оглавление

1. В ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ
2. В ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ…

В ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ…

В этот сезон я был направлен на завершение работ на участке, где среди архейских метаморфических пород по данным геофизики горным отрядом была открыта небольшая кимберлитовая трубка. Работы были начаты год назад, осенью меня перебросили туда для ознакомления с проведенными работами, где я присутствовал при уничтожении остатков аммонита, который остался неиспользованным.

Его заложили в центре выявленного кимберлитового тела, с пользой для дела, как дополнительная горная выработка. И для подтверждения данных бурения. После взрыва на этом месте появилась воронка глубиной 1.5—2 м и диаметром около 20 м.

Мингазов Валера, начальник отряда, спустился в воронку, которая стала быстро наполняться талой водой, и стал что-то заверять компасом. Я видел в мокрых стенках воронки только мерзлый шебнисто-валунный грунт и не понимал, что можно там мерять.

— Залегание… — ответил Валера на мой вопрос.

Залегание в элювии брекчии? Я не стал больше расспрашивать, так как он был довольно самолюбив, был здесь «хозяином», а я хотел сохранить дружеские отношения.

В этом сезоне я должен был завершить начатые работы. В «наследство» мне был оставлен легкий буровой станок и вездеход, для перевозки станка по участку.

Само место для лагеря было очень красивое — на высокой террасе реки Малая Куонамка у устья крупного ручья Онгхой-Юрях. Река шла неглубоким плесом с паберегой. И вид из бокового окошка палатки просматривался далеко вдаль — это я уже на предмет живности. На участок же на плоскую вершину сопки за год предыдущих работ была набита хорошая тропа, а по тропе, как известно, идти всегда и легко, и быстро, и приятно. Уж я-то знал толк в хождении по ним — и по кочкарнику на Колыме, и по щебенчатым склонам Верхоянья…

Помню, в Верхоянье, мы поднялись по руслу ручья и стали брать в лоб щебенчатый склон, держа курс на «седло», чтобы, выбравшись, перевалить на другую сторону водораздела. Щебенка сыпалась из под ног, ноги по щиколотку утопали в ней и скоро я брел уже с высунутым языком, как выдохшаяся собака, а выше было еще пол склона. И вдруг… путь нам пересекла баранья тропа, узенькая набитая прямая полоска, стрункой выходящая как раз на наше «седло». Мы встали на тропку, сразу почувствовав ее твердость и пошли легко и быстро, и даже усталость сразу прошла.

Когда мы подлетали на вертолете к месту высадки, я заметил из иллюминатора, что воронка полностью заполнена водой и отметил про себя, что это очень удобно — не нужно будет таскать мешки с пробами вниз к лагерю, так как промыть их можно будет в этом рукотворном пруду, а уж домыть в чистой воде ручья, если потребуется. Так, впоследствии, мы и делали.

Моей главной задачей было понять, что же «творится» на участке, выявить и подтвердить бурением кимберлитовые тела, если таковые найдутся и провести отбор металлометрических проб («металок» — как их называли). В геохимию (для облегчения поисков кимберлитов) я не верил, не видя по результатам предыдущих работ, чтобы она чем-то помогла, но план есть план, деньги надо осваивать, раз заложены, и работы эти выполнял со всей ответственностью.

И даже, когда в середине сезона Леша Тимофеев (он был назначен начальником партии после отъезда Осташкина на работу в Африку) спросил меня по рации, не смогу ли я увеличить свой план по металке вдвое, ответил: — Сделаем! — и нарастил сеть опробования еще двумя участками по простиранию отработанного.

За сезон я хорошо изучил участок, эту плоскую поверхность сопки, всю в мелко-глыбовых развалах метаморфических пород с отдельными задернованными полосками разреженного лесочка и кустарника. Я исходил его вдоль и поперек. Казалось, я знал каждый камешек (глыбу), отбирая шлиховые пробы в местах мало-мальски дешифрирующихся фотоаномалий, представленных на местности некоторым скоплением кустарника. Не говорю уж о профилях, которые мы прорубили с затесами, расставляя колышки-пикеты и отбирая по созданной сетке металку и шлихи.

Периодически к нам оказией залетал вертолет. Мы забирали почту и отправляли на подбазу ящики с металками, которые переправлялись в Батагай, куда стала на сезон выезжать и лаборатория и бухгалтерия. А вот шлихи отправлялись нашему минералогу, Татьяне Шарковской, которая развернула лабораторию непосредственно на полевом лагере на реке Оленек.

Это было очень удобно, результаты мы получали довольно быстро и я мог доопробовать места нахождения минералов-спутников. Я отбирал шлиховые пробы, отмывал их в нашем пруду, отчего вода в нем вскоре из чистой стала мутной коричневой жижей, домывал в ручье и вновь готовил посылку Татьяне.

Но хорошие результаты не получались, чувствовалось какое-то общее заражение пикроильменитом и пиропом и в этом не было ничего удивительного, так как поверхность была плоской, а элювий двух выявленных трубочек, мог «заразить» всю поверхность. Двух — поскольку буровой станок в одной из перспективных точек, которую мы разбуривали, постоянно сгущая сетку бурения «крестом», показывал перспективу, пока не вскрыл элювий кимберлита в центральной части. Я отметил это место как дайка, а, может быть, жила. Ведь скважины были сужены здесь уже до полуметра.

Хочется отметить странную закономерность в живности участка. Никаких куропаток, никаких уток, в реке никаких ленков и хариусов. Только крупные чайки, мы их звали «мартынами», летали над рекой или бродили по отмели, вылавливая рыбью мелюзгу.

Но, на кухонном столе у нас постоянно, стабильно была жареная рыба. Не так, чтобы от пуза, но по куску на обед всем хватало. Дело в том, что на закидушку, в одном и том же месте, попадалось по налиму. По одному где-то через день-два. Не очень крупные, но и не мелкие. Напрасно многие относятся к ним критически. Нормальная вкусная рыба. Даже щука, которую здесь презрительно называют «сардон», довольно вкусна и совершенно не пахнет тиной — возможно это от того, что водится в чистой прозрачной воде.

Но наступила осень. Окрестности приобрели свой осенний желто-красный наряд. По ночам стало подмораживать. На участке работы подошли к концу, а хороших результатов как не было, так и не стало. А главное, чувствовалось по изученности, что что-то есть, а что — непонятно. Я все больше приходил к мнению, что поверхность сопки просто заражена эрозионным материалом от выявленных двух мелких кимберлитовых тел.

Нужно было уже готовиться к эвакуации лагеря. А, главное, погрузить буровую на вездеход и осторожно спустить его вниз по склону к лагерю по пробитой серпантином и наезженной им самим дороге. Осторожно, потому что дорога эта хоть и шла по залесенному склону, но среди глыбовых развалов с уступчиками. И гусеницы, особенно в местах поворота, часто соскакивали.

И вот был намечен последний день. День завершения работ и спуска вездехода. Вечером, как обычно, выйдя на связь, чтобы сказать очередное: — «У меня ничего нет!» — я в ответ получил очередную сводку от Татьяны. И в одной из проб, отобранной на пикете на самом западе участка… полный набор значительного количества пиропа и пикроильменита в «рубашках» — это уже не заражение, такой результат мог быть только с пробы самого элювия кимберлита.

Времени на бурение уже не было и с утра, позавтракав, мы потопали по тропе на участок. Ребята стали готовить буровую к погрузке на вездеход, а я пошел на пикет, где была отобрана проба со спутниками 1 класса. Выйдя на профиль и на нужный пикет, где отлично сохранилась закопушка, из которой отбирался материал, наклонился, чтобы пощупать материал, и еще не успев дотронуться до него, разглядел в мерзлотной высыпке… дресву кимберлита. Я выпрямился и, как будто неожиданно прозрев, сразу понял, что «творится» на участке — передо мной, через весь участок, тянулась узкая прямолинейная протяженная зеленая полоска кимберлитовой дресвы, шириной около 40 см, отлично выделяющаяся на фоне желто-красной растительности. Это была кимберлитовая дайка! Спасибо, осень!

Обегав участок, стало понятно: здесь 5 кимберлитовых даек, все они одного простирания метров по 200, параллельные друг другу; одной ширины; отлично видимые сейчас, осенью; они хорошо объясняют заражение участка минералами-спутниками; на них пришлись две выявленные якобы «трубки» и еще они хорошо дешифрировались на аэрофотоснимках темными полосками на сером пятнистом фоне архейских пород.

Дайки получили название по ручью Онгхой и нумерацию: -1, 2, 3, 4 и 5. Я порадовал результатами Тимофеева, а он Натапова — главного геолога экспедиции.

— А как же быть с трубкой Мингазова, — спросил я потом Тимофеева. — Там же просто дайка…

— Да, напиши — раздув… — Видно и ему не хотелось спорить с ворчащим самолюбивым Валерой.

Потом и сам Валера согласился с наличием на участке даек. И, рассматривая в бинокуляр материал шлихов, даже нашел в них мелкие обломочки кимберлитов.

Во второй половине дня, мы начали потихоньку спуск по склону вездехода, загруженного буровым станком. Потихоньку… потихоньку… аккуратно… Пару раз, правда, «разулись», но быстро привычно «обулись» и благополучно выехали к лагерю. Там мы и оставили его на консервации.

Но осень сделала нам и еще один подарок! Эвакуация лагеря затянулась — с вертолетами всегда так: то спецрейс, то санрейс, то ресурс кончился, то непогода по дороге, то еще что-нибудь… А мы собрались, стащили все, что можно и не нужно уже, на косу, где будет садиться вертолет. Осталось свернуть спальники, палатки, рацию, вытрясти печки, сложить раскладушки — но это по прилету борта.

Я лежал в палатке, поглядывал по привычке в боковое окошко, затянутое противомоскитной сеткой. Погода в августе чудесная — комаров нет, погода погожая, ночью подмораживает, а днем тепло. И тут я заметил какое-то движение на речке — глаз привычно реагирует на движение. Сначала я подумал, что это «мартын», но почему он плывет строго к берегу? Вот он потихоньку выходит на берег… Заяц?.. Я взял бинокль… Да, нет, «маловато будет»… Он выходит… Олень! Белый олень!

Скатившись с раскладушки и схватив карабин, потихоньку, прячась за кустиками и невысокими бугорками, стал подкрадываться к оленю. А по залесенной террасе позади меня, кто-то из рабочих в темной телогрейке, заметив, что я выскочил куда-то с карабином, пошел за мной, да еще и во весь рост… Я погрозил ему кулаком и махнул рукой, пригнись, мол, ложись… Он залег.

Особо рисковать я не стал — спугнешь еще… Олень почему-то не убегал в лес, а спокойно стоял на косе… Домашний? Но ни один оленевод за весь сезон не проходил мимо нас. Был домашний, отбился и одичал? Возможно. А мы весь сезон на консервах, за исключением дарованных нам природой речных даров (налимов).

Выстрелил я метров со ста… Олень вздрогнул… Попал! Выпустил обойму, чтобы наверняка. Он упал. Разделав его, разделил на части, отложил печень и сердце, требуху завернул в шкуру и сложил в камнях, заложил там же голову с шеей. Подбежавшие ребята отнесли все в лагерь и подвесили на ветерке, чтобы обдуло.

Первым делом пожарили печенку. И вырезку. Свежая печенка, да со свежим хлебушком, да с чайком… У-у-у! До чего же вкусно! Ну и «порадовались» же мы…

Что готовить из мяса дальше? «Давай, для начала, просто отварим его», — попросили ребята. Очень уж соскучились все по свежему мясу. И мы сварили ведро мяса. Каким же вкусным оно оказалось… Когда мы его съели, запивая мясным бульоном, ребята сказали: — Давай сварим еще! Так мы и съели все мясо только отваривая и даже жарить не хотелось… А когда оно кончилось, я достал из камней голову и отрезал шею. Так мы и съели все, наслаждаясь вкусом оленины.

Вертолет не прилетал, видимо, чтобы не мешать нашему пиршеству, но тут же прилетел, как только все мясо было съедено…

Мы погрузились и вылетели в Оленек.

= = = = = = = = = =