Власта
Стих, отверзающий сию повесть, — я посвящаю себе и ему, тому, кто уже переступил за грань бытия.
Когда иссякнет эта пустота — о том не возвестят и розы, что цветут меж нами.
Кому легче: оставшемуся или ушедшему?
Между двумя мирами цветёт одна тишина: ему без меня — как рассвету без света, мне без него — как песне без голоса.
Она любила белые цветы,
А он дарил ей алые упрямо.
Она ждала безмолвной пустоты,
Он ворвался — и рухнула та драма.
Он был огонь, бушующий и нежный,
Она — свеча, но пламя на двоих.
Не муж, не рок, не берег неизбежный —
А близнецовый свет в мирах иных.
В её висках живой метроном бьётся,
Без устали ведёт немой отсчёт.
Без слёз живёт. И боль, и радость — льётся
Один поток, и всё в себе несёт.
Семнадцать алых роз — как вечный звон,
Гитары гриф в прохладной полумгле.
Она молчит, забыв про тишь со всех сторон,
Лишь дождь шумит на стынущем стекле.
Он был звездой, что светит только в ночь,
Она — луной, ловившей этот свет.
Вопросов нет, хоть сердце превозмочь,
И не было ответа столько лет.
Проходит год, за ним ещё один,
Всё тот же сон — не опустить ресниц.
Она хранит тот день, как хрупкий глин,
И отблески далёких тех зарниц.
Он не звонит, но эхо тех ночей
Живёт в струне, дрожит сквозь ветерок.
Семнадцать роз — не выдох, не ничей,
А жизни простреленный виток.
Любимый человек ушёл рекой,
Не дав испить, оставил только след.
Она идёт, окутанная тьмой,
И в сердце носит тот прощальный свет.
В её руке — остывший лепесток,
Упавший с алых роз в последний май.
Она не ищет новый свой порог,
Храня прощальный взгляд, как дальний рай.
В этой жизни можно говорить правду кому угодно — читателю, случайному прохожему, знакомому, равнодушному родственнику, — но прежде всего — себе. И самое поразительное: когда произносишь эту правду вслух, обнажая жизнь историей, что когда-то случилась и до сих пор сочится кровью, — тебе не верят. Ну и пусть. Я хочу выговориться. Написать дневник. Или просто вспомнить. А давай. Посмотри вглубь себя и начни.
Правда — это тишина, которую мы нарушаем в одиночестве, чтобы услышать эхо собственной души.
Меня зовут Власта. Мне тридцать восемь. Мать дала мне это имя — вычитала в старом романе и влюбилась, говорила она. Власта — значит «власть». Она не ошиблась. Я выросла такой: властной, резкой, привыкшей брать своё, не спрашивая позволения.
Внешность под стать имени. Жгучая брюнетка с длинными прямыми волосами — я никогда их не крашу и не стригу короче лопаток. Глаза зелёные, и цвет их переливается: от болотной мглы до яркого изумруда, смотря какой свет. Кожа белоснежная, тонкая, почти прозрачная на висках — там проступают голубые жилки, словно реки под первой весенней коркой льда. Нос маленький, аккуратный, чуть вздёрнутый — в юности я злилась на него, мечтала о гордом греческом профиле. Теперь понимаю: он делает меня моложе. Губы пухлые от природы — их не нужно накачивать, они и так полные, яркие, даже без помады.
Взгляд, говорят, хватает за душу. Я умею смотреть так, что человек забывает, о чём говорил. Стройная, юркая, гибкая — до пятнадцати лет я занималась спортивной гимнастикой, и тело запомнило эту пластику. Каждое движение — отголосок той девочки, что умела летать. Потом случилась травма — и о гимнастике пришлось забыть навсегда. Но лёгкость осталась. Как шрам, только невидимый.
Всю свою сознательную жизнь я слышала за спиной: «Хитрая». Сначала это задевало. Но потом я поняла: они даже не догадываются, что это не хитрость. Это моя жизнь. Так, как я умею дышать, выживать, обходить острые углы, не ломая себя. Да, я хитрая. И не зря меня называют лисой. Лиса — это не про обман. Лиса — это про глаз, который видит тишину, и шаг, который стелется по ветру.
Я красивая. Я это знаю. И зеркало здесь ни при чём — оно лишь эхо того, что уже выжжено в чужих зрачках. Мужской взгляд спотыкается об меня, как о камень посреди гладкой дороги — замирает, цепляется, тонет. Женский — режет наотмашь, скальпелем по живому: ищет шов, трещину, место, где можно подцепить и вспороть. И трещина есть. Конечно есть. Она внутри — тонкая, как паутина на старом стекле. Снаружи — фантик. Глянцевая плёнка. Обёртка, под которой дышит женщина, смертельно уставшая быть сильной. Но никто не догадается. Я выучила этот танец. Красота — мой доспех, и он распахивает любые двери, но не впускает в душу. Сколько раз я слышала: «Ты слишком красивая, чтобы быть умной», «слишком красивая, чтобы быть верной», «слишком красивая, чтобы быть несчастной». Люди слепы. Они путают лицо и суть. Им кажется: раз скулы точёные, а ноги длинные — значит, внутри тоже лакированный пол и стерильный блеск. А внутри — та же грязная каша из страхов, недосказанных слов и сожалений, что живут под кожей тоньше любых шрамов. Но кому какое дело? Людям не нужны чужие слёзы. Я должна быть гибкой. Хитрой. Неуловимой. Нытьё и выворачивание себя наизнанку — роскошь, которую я не могу себе позволить. Своих монстров я разберу по косточкам, соберу заново и переплавлю. Того, кто живёт внутри и пугает меня до дрожи — я сама выточу, как скульптор своё совершенство. Как свою Галатею. Только без Богов. Сама. Страх лепит меня, но я стану его резцом — и высеку себя из собственной дрожи.
Я вышла замуж в восемнадцать лет. За высокого блондина с правильными чертами лица и тёплым местом в банке. Мать была счастлива: «Приличный человек, обеспеченный, не пьёт, не бьёт». И правда — не пил, не бил, не изменял. По крайней мере, я так думала. Мы прожили десять лет. У нас родился сын, Егор. Я была идеальной женой: готовила, убирала, встречала с улыбкой, ходила на родительские собрания. Он был идеальным мужем: зарабатывал, не опаздывал, чинил кран на кухне, когда тот капал. Всё было идеально. До того самого утра, когда в его пиджаке я наткнулась на чужую серёжку — дешёвую бижутерию, жалкую, чужую, не мою. Я молчала три дня. Смотрела на него за ужином, слушала его рассказы о пробках на МКАДе и чувствовала, как внутри закипает тяжёлая, густая злость — медленная, как патока, и такая же липкая. На четвёртый день я спросила прямо. Он побледнел, начал мямлить, бормотать, что это случайность, что она ничего не значит, что он любит только меня. Я смотрела на него — и видела мальчика, который боится признаться, что разбил вазу. И не было никакой трагедии. Просто измена. Просто жизнь, которая показала нам, что мы рисовали её слишком яркими красками.
Я не устраивала скандала. Не била посуду, не рыдала в мокрую подушку. Я сказала ровно: «Собирай вещи». Он упирался, ползал на коленях, названивал моей матери — пусть давит авторитетом. Мать приехала. Села на кухне, выпила чай не спеша и вынесла приговор: «Власта, ты дура. У тебя дом. Семья. Ребёнок. Муж оступился — с кем не бывает. Ты не первая, не последняя. Прости». Я посмотрела на неё — и впервые в жизни сказала правду: «Ты простила отца, когда он гулял. И что? Ты счастлива? Ты улыбаешься по утрам? Или просто терпишь, потому что боишься остаться одна, как пустая комната?» Мать заплакала. Впервые я увидела её слёзы. Она ушла с кухни молча, оставив чашку недопитой. А я развелась. Через полгода. Спокойно, по закону, разделив имущество без крика и договорившись об алиментах без ненависти.
Сын остался со мной. Егор — это отдельная глава, почти роман. Внешностью он пошёл в отца: светлый, как первый снег, голубоглазый, ясный. Но внутри — мой. Упрямый до хруста, гордый, как скала, и лжи не терпящий — ни в малом, ни в большом. Когда ему стукнуло двенадцать, он спросил прямо, глаза в глаза: «Мама, почему папа ушёл?» Я могла бы отделаться заученными фразами — мол, разлюбили, так бывает, стёрлось. Но я сказала правду, не пригладив её, не припудрив: «Папа полюбил другую. Я не смогла с этим жить». Он выслушал, кивнул, помолчал — будто взвесил каждое слово на внутренних весах. А потом ответил: «Ты сильная. Я бы тоже не смог». В ту минуту я поняла: я вырастила мужчину. Не идеального, нет — живого, с острыми углами, но честного. Хотя бы перед самим собой. А это, пожалуй, главное.
После развода я ушла в работу с головой, как в ледяную воду, — чтобы не думать, не помнить, не оглядываться. У меня свой небольшой салон красоты. Я открыла его на деньги, которые заработала сама, ещё в браке, тайком от мужа. Когда-то я была всего лишь домохозяйкой, но за плечами у меня институт пластической хирургии и косметологии. Мой супруг всегда смотрел на мою специальность свысока, с той снисходительной, почти наивной усмешкой: «Посмотри вокруг, — твердил он, — все помешаны на красоте, а не на уме». Увы и ах. А я тем временем подрабатывала в сети: продавала косметику, вела соцсети, и средства от рекламы капали — потихоньку, но верно. Мой благоверный и не подозревал, что капает-то оно весьма и весьма недурно.
Ремонт, закупка оборудования, найм персонала — всё сама. Салон стал моей крепостью, моей цитаделью среди хаоса. Я входила туда в восемь утра, когда город ещё зевал, и покидала его в десять вечера, когда улицы гасили огни. Массаж лица, уходовые процедуры, подбор косметики — я научилась лепить внешнюю красоту, хотя сердцем знала: истинная прелесть не в гладкой коже, а в свете, который струится изнутри. Но клиентки жаждали именно этого — отражения без изъяна, и я дарила им его. Они уходили, окрылённые и счастливые, а я оставалась в пустом кабинете, где воздух ещё пах их духами и надеждами. Я подходила к зеркалу и всматривалась в своё отражение — женщину, которая справилась. Которая выстояла сама. Без чьей-либо руки, без опоры, без разрешения быть сильной.
Мужчины появлялись. Ещё бы. Куда ж без них? Я была первоклассным косметологом, и клиенты-мужчины водились — не редкость. Случались короткие романы, бывали и долгие ухаживания. Только короткие романы — чепуха, мне не до них. Самый огромный роман в моей жизни — это моя работа и мой сын. Однажды я решила взять небольшой отпуск и уходила с работы ровно в шесть вечера. И тут, откуда ни возьмись, среди моих клиентов объявился художник — он же чертяка. Уговорил меня написать мой портрет. Этот художник писал его и твердил, что мои глаза напоминают лесное озеро. Я позировала ему три недели, а потом поняла: он влюблён не в меня, а в своё представление обо мне. Он видел только оболочку, только глаза, только губы. Ему не нужно было знать, что я боюсь темноты и сплю с включённым ночником. Я ушла. Картину он дописал без меня. Говорят, она висит в какой-то галерее. Я не ходила смотреть. Чего ради? Там, поди, всё то же самое: красивая пустота, на которую он так талантливо пялился, забыв спросить, а есть ли за ней кто живой.
Был ещё один клиент — бизнесмен, старше меня на пятнадцать лет. Уверенный, седой, с руками, помнившими тяжесть денег. Он пытался меня купить — ресторанами, подарками, поездками. Я позволяла себя покупать ровно до того мига, пока он не сказал: «Будь моей содержанкой. Тебе не нужно работать». Я рассмеялась ему в лицо — не зло, а искренне, с той лёгкостью, с какой смеются над нелепой шуткой. Он не понял. Он всерьёз верил, что красивая женщина — лишь декорация при успешном мужчине. Я не стала объяснять. Просто встала и ушла. Он кричал вслед, что я дура, что буду жалеть. Я не пожалела. И теперь, когда думаю о нём, с улыбкой представляю, как лет через пять он будет тратить те же самые деньги — только уже не на меня, а на пластические операции и манную кашку. Искренне надеюсь, что кашка будет без комочков.
Сейчас, в тридцать восемь лет, я живу одна. Сын учится в другом городе — мой Егор, будущий кок на корабле, приезжает лишь на каникулы. У меня есть квартира, салон, две кошки — персидская аристократка Зухра и простая дворовая Зина, которую я подобрала на улице. Кошки были моими, но однажды они перебрались в квартиру Дениса — и с той поры он стал их полноправным властелином. Теперь они в надёжных, тёплых, заботливых руках. Просто, но как же в этой простоте звенит красота. Есть у меня друг — Денис, мой Дэн. Когда-то он был классным руководителем моего сына. Молодой, красивый, неженатый. И единственный, кто знает, что по ночам я иногда плачу. Не от жалости к себе. Просто что-то накапливается — усталость, невысказанность, одиночество — и прорывается слезами. А утром я встаю, крашусь, надеваю каблуки и снова становлюсь Властой: властной, зеленоглазой, с хитрой улыбкой. Никто не догадывается, что внутри этой красивой женщины живёт страх. Страх, что я так и останусь одна. Что никто не примет
