Оглавление

PREQUEL

      Россия
Где-то в Подмосковье
2009 год

Ночью разбудил вой сирен. Низкий, протяжный, он затапливал темноту комнаты, проглатывал все звуки вокруг, вползал в уши, до боли сдавливая барабанные перепонки. А он, беспомощный мальчишка, лежал на холодной, как смерть, кровати, обхватив голову руками, не в силах пошевелиться.

По стене замелькали яркие всполохи, где-то в отдалении послышались взрывы и крики людей. А он всё лежал, придавленный страхом, лежал и молился, чтобы пришёл тот, кто спасёт и его, и всех остальных. И нескладная молитва срывалась лихорадочным шёпотом и стыла на пересохших губах. Он молился не Богу, который, как он думал, покинул его народ, так и не доведя до земли обетованной. Он молился сотворённому в своём воображении Спасителю — не Богу, но богоподобному.

«О великий, всевидящий, всемогущий! Приди и сомкни эту бездну, что разверзлась под нами. И останови стрелы, летящие в нас, и освободи порабощённых, и отведи смерть от живых, и дай покой мёртвым. Да не оставишь ты нас в темноте…»

Внезапно над головой что-то треснуло, вспыхнуло ослепительно и беспощадно, и через мгновение его накрыла ледяная тьма…

Он проснулся посреди ночи с колотящимся сердцем. Снова этот жуткий сон. Шестьдесят пять лет могли стереть что угодно, только не его.

Он вытер со лба испарину, с трудом приподнялся на постели и опустил ноги на прохладный пол. Медленно встал и подошёл к окну. И увидел чёрное безлунное небо, огни на аллее, ведущей от дома к воротам, и высокие силуэты сумрачных сосен.

Зачем ты прилетел в эту страну? Что ты здесь ищешь и надо ли это искать? Ты просто старик, в котором почему-то всё ещё жив мечтательный мальчик…

Он вернулся к кровати и взял со столика таблетку снотворного. Дрожащей рукой поднёс к губам стакан, отпил немного воды и вздохнул: надо было сделать это ещё вечером. Но теперь всё хорошо, теперь он снова заснёт, на этот раз без кошмаров.

Он опустил голову на подушку и вскоре погрузился в бесцветную пустоту.

Алексей

Он не слышал их шагов. Едва он открыл дверь лаборатории на нулевом этаже института, как кто-то опустил руку на его плечо. Рука была тяжёлой и внушительной. Алексей обернулся, почти стряхнув её с себя: на него в упор смотрели трое в штатском с нештатскими физиономиями. Лица — белые под холодным электрическим светом, вместо губ — тонкие жёсткие линии. «Как пришельцы», — подумалось Алексею.

— Здравствуйте. — Он вгляделся в лица незваных гостей. — Вы кто?

— Это вам знать необязательно, — отчеканил один из «пришельцев». — У нас предписание о закрытии вашей лаборатории.

И перед лицом Алексея возник белый лист с гербовой печатью и подписями.

— Что это значит? — нахмурился Алексей, чувствуя, как внутри расползается тревожный холодок.

— Это значит, что вы здесь больше не работаете и, следовательно, мы не обязаны отвечать на ваши вопросы.

— Но профессор Веденский ничего…

Договорить он не успел, в коридоре раздались быстрые нервные шаги. К ним спешил сам Веденский Юрий Борисович, заведующий лабораторией. Он покосился на гостей, взял Алексея за локоть и отвёл его в сторону.

— Лёша, я только что был у директора, — шёпотом сообщил он. — Час назад ему позвонили из Министерства. Спорить он не рискнул, а мои аргументы не стал слушать.

— И что, ничего нельзя сделать?

Профессор покачал головой. Он был бледен, морщины у глаз стали как будто глубже, но он старался владеть собой. Мысли Алексея лихорадочно заметались в поисках выхода из катастрофы, но ничего конструктивного в голову не приходило. Он взглянул на троицу, упрямо стоящую у двери.

— Дайте нам хотя бы забрать свои вещи, — попросил он.

«Пришельцы» переглянулись. Профессор поправил на переносице очки, посмотрел на Алексея и многозначительно кашлянул.

— Всё, что находится в помещении, будет опечатано, — сухо сказал «пришелец», державший в руке предписание. — Что это означает, вам, надеюсь, известно. Ключ, пожалуйста.

Алексей несколько секунд растерянно смотрел в ничего не выражающие глаза «пришельца», потом положил на его раскрытую ладонь ставший ненужным ключ и двинулся в сторону лестницы.

Он поднимался по ступеням, ничего не видя вокруг себя. С ним кто-то поздоровался, но он не ответил.

На первом этаже Алексей столкнулся со своим другом, бывшим однокурсником, а теперь и бывшим коллегой Серёгой Смолиным.

— Лёха, привет! Ты чего такой пасмурный? А я, представляешь, опять проспал. Юрий Борисович уже на месте?

— На месте. Только, думаю, ненадолго.

— Ты что такое говоришь? — Смолин схватил его за плечи и слегка встряхнул: — Да что случилось-то?

— Случилось, как в песне: «Бери шинель, пошли домой…» — И, увидев, как округлились глаза друга, кивнул в сторону главного выхода: — Идём, я тебе на улице расскажу.

— Дела-а, — протянул Серёга, когда Алексей закончил говорить.

Они сидели в парке неподалёку от своего научно-исследовательского института, оглушённые и потерянные. Где-то за деревьями шумела утренняя Москва, мимо проходили мамочки с колясками, неспешно прогуливались старики, в пруду весело плескались утки, и только их скамейка и они вместе с ней будто выпали из реальности и провалились в чёрную дыру.

— Ты понимаешь, что они сделали? — начал кипятиться Серёга. — Они просто дали нам пинка под зад.

— Нет, не просто, — глухо отозвался Алексей. — Там бумага была, с печатью.

— Это ты шутить так пытаешься?

— Вроде того.

На самом деле Алексею было тошно, как никогда в жизни.

Серёга отчаянно выматерился. Молодая женщина, ведущая за руку мальчугана лет пяти, глянула на него с укором.

— А я говорил тебе, Лёха, что всё это ненадолго, — тихо и зло продолжил Смолин. — Гипотетическое поле, гипотетические явления… Мы ж как заноза были. А тут ещё доклад для конференции начали готовить: доказательство «паранормального» в науке — глядите-ка, что мы открыли! Вот нас и закрыли. От греха подальше.

— «…Нет таких широт, которым на зиму замазкой зажать не вызвались бы рот», — задумчиво проговорил Алексей.

— Это опять шутка?

— Это Пастернак.

— Лёха, я серьёзные вещи говорю, а ты всё поэтизируешь и иронизируешь!

— А что ещё остаётся?

Серёга мрачно потёр затылок.

— Не знаю, как ты, — сказал он, — а я бы сейчас напился.

— Присоединяюсь.

Они поднялись со скамейки и дружно посмотрели на окна НИИ. И двинулись к выходу из парка.

Пока ехали в метро до района, где жил Смолин, у обоих билась только одна мысль: четыре года исследований перечёркнуты, а они, два молодых физика, вычеркнуты из научного сообщества.

Дома Сергей шустро соорудил бутерброды, настрогал салат и достал из каких-то своих запасов две бутылки водки. Пили угрюмо, как на поминках, и пьянели без удовольствия.

Ближе к вечеру в их проводы прежней жизни вторгся Веденский. Сначала он звонил Алексею, но тот трижды сбрасывал его вызов. Профессор не успокоился и позвонил Сергею. Тот схватил мобильник и ответил бывшему преподавателю и коллеге громко, коротко и витиевато. Алексей из его слов успел разобрать только известный всем адрес.

Ночью они долго стояли на балконе, и Сергей рассказывал какие-то байки, которые Алексей сто раз от него слышал, и сокрушался, что больше не увидит Таню и Надю из группы нейрофизиологов, совместно с которой они проводили исследования… И обоим в пьяном тумане было пусто и тягостно.

А потом наступило утро, в котором не было вчерашней катастрофы, потому что было только свинцовое, беспощадное похмелье. Алексей открыл глаза и обнаружил себя в комнате на диване. Солнце било в лицо, плескалось на стенах и потолке, и от этого плеска глазам тут же стало больно. Смолин как гостеприимный хозяин тихо сопел на полу, подложив под голову скомканный плед. Алексей прислушался к своему телу и осторожно встал. Стены вокруг него качнулись и завертелись, но он всё же доплёлся до кухни и жадно напился воды прямо из-под крана. После вернулся в комнату и снова лёг на диван.

Второй раз он проснулся от вкусных запахов, доносящихся из кухни. Там что-то аппетитно скворчало, звенела посуда и шумела вода.

— Что, Лёха, здорово мы вчера с тобой накатили? — весело сказал Смолин, завидев друга на пороге кухни. — Я со студенческих времён так не напивался. — И добавил, резко помрачнев: — Правда, и повода такого хренового не было.

— Угу, — согласился Алексей и опустился на табурет.

Смолин поставил перед ним тарелку с горячей яичницей, щедро посыпанной зелёным луком, и огромную кружку с кофе.

— Ешь давай, — сказал он. — А то у тебя такой вид, будто на тебе опыты непонятные ставили.

Алексей поморщился и потёр колючий подбородок. Сам Смолин уже привёл себя в относительный порядок.

После позднего завтрака они договорились встретиться через два дня, в понедельник, у института и пойти на приём к директору, а если понадобится, взять штурмом его кабинет и добиться объяснений.

До своего подмосковного городка Алексей добирался почти два часа: сначала толкался в метро, потом немного вздремнул в электричке.

У дома — старой кирпичной пятиэтажки, вместе с тихим двориком спрятавшейся за деревьями от проезжей части, — он ненадолго замер: в сердце толкнулось нехорошее предчувствие, что бывало с ним редко. Он поднялся на свой третий этаж, открыл дверь и в полумраке тесной прихожей споткнулся обо что-то большое и мягкое и едва не упал. Выругался сквозь зубы и ударил ладонью по выключателю. На полу лежала дорожная сумка, разбухшая от набитых в неё вещей.

В прихожую медленно вплыла Вика, бледная, с поджатыми губами.

— Привет, — сказал Алексей, мгновенно поняв, что произошло.

— Привет, — девушка повела плечиком и посмотрела куда-то в потолок. — Нам нужно поговорить.

«Кажется, после этой фразы все пары расстаются», подумалось Алексею.

Он разулся и прошёл в комнату мимо Вики. Сел на диван, а она встала напротив него — отчуждённая, далёкая, уже на другом берегу.

— Не волнуйся, я не буду устраивать истерику, — начала Вика. — Я собрала вещи. Вот ключи. — Она аккуратно положила их на письменный столик. — Нехорошо между нами получилось… — Последовал драматичный вздох. — Но пойми: я так больше не могу.

«И откуда она берёт эти фразы? — вяло подумал Алексей. — Из мелодрам?»

— Мы слишком разные с тобой, Лёша, — услышал он. Никакого отклика эти слова в нём не вызвали — Вика часто повторяла их в последнее время.

Внезапно он подумал: а ведь вчера вечером она не обрывала его мобильный с извечным женским вопросом «Ты где?», и он ей не позвонил. И почему-то от этой мысли на душе стало совсем паршиво.

Он усмехнулся невесело:

— Не объясняй ничего. Ты давно хотела уйти.

— А ты всё не знал, как выставить меня за дверь и при этом не чувствовать себя сволочью, — с жёсткой иронией парировала Вика.

Вот как. Хочет, чтобы последнее слово осталось за ней. Что ж, пусть. Своё «последнее слово» он уже сказал — когда Вика бросила ему обиженно: «Ты женат на своей науке!», а он спокойно и как-то легко ответил ей: «Женат. И разводиться не собираюсь». Когда же это было? Ещё зимой…

Вика, покачивая бёдрами, вышла в прихожую. Алексей проводил её пустым взглядом, будто не веря в то, что она и вправду уходит. Когда дверь за ней захлопнулась, он повалился на диван и пролежал так до вечера.

Вечером позвонила мама. Узнав о том, что стало с лабораторией, она судорожно вздохнула: «Как же ты теперь, Алёша?» По её голосу Алексей почувствовал, что она едва не плачет. И ему пришлось уверять, что скоро всё наладится и что произошедшее — возможно, лишь ошибка руководства института или кого-то из вышестоящих. О том, что Вика ушла, он решил пока не говорить: у мамы и так много впечатлений от одного разговора.

Едва он положил трубку, как раздался новый звонок.

— Привет, дружище! Ты живой? — кричала трубка голосом Смолина.

— Живой? — хмыкнул Алексей. — Да я теперь вообще неубиваемый.

Сергей мгновенно напрягся:

— Что ещё-то случилось?

— Вика ушла.

— Ни хрена себе дезинтеграция! — ахнул Смолин. — Хотя, может, это и к лучшему. Хорошо, что вы расписаться не успели и детьми не обзавелись. Характер у неё был…

— Заткнись, — раздражённо оборвал его Алексей. — Мне виднее, какой у неё характер. Это я с ней два года жил, а не ты.

— Ладно, извини. Про бывших — как про покойников: или хорошо, или ничего…

— Я сейчас трубку брошу.

— Подожди. Я звонил Юрию Борисовичу и усердно просил прощения за то, что вчера послал его, будучи в невменяемом состоянии.

— И что, помиловал?

— А то! Веденский — мировой мужик, понятливый. Сказал, что он тоже хотел напиться, но супруга не позволила. Ещё сказал, что в понедельник Архипов ждёт нас на утреннюю беседу. Так что надевай костюм, приговор надо выслушать красиво.

Директор научно-исследовательского института Архипов встретил их неприязненным взглядом. Будто сам факт их присутствия был ему чем-то неугоден.

Смолин и Алексей поздоровались и заняли места с краю длинного стола для совещаний. За столом уже сидели понурый Юрий Борисович и напряжённо молчащие сотрудники лаборатории нейрофизиологических исследований, с которыми Алексей и Сергей сотрудничали четыре года, — два молодых человека и две девушки. Смолин коротко кивнул головой парням, ободряюще подмигнул Тане и Наде, но те только уныло взглянули на него.

Архипов, восседавший в кожаном кресле во главе стола, раскрыл лежащую перед ним красную папку и вытащил из неё несколько листов.

— Здесь — заключение экспертного совета, который, как вы помните, был в нашем НИИ в апреле месяце, — сообщил он и медленно обвёл всех собравшихся строгим взглядом. — Прошу выслушать внимательно и без возражений.

И принялся долго и монотонно читать. Алексей слушал опровержения результатов исследований своей лаборатории, всё отчётливее понимая, что её закрытие готовилось уже давно. И что копание в их документации и присутствие на экспериментах посторонних людей несколько месяцев назад не было стандартной проверкой. Когда Архипов дошёл до последнего листа, на Алексея нахлынула отрешённость: ничего не исправить, потому что исправлять больше нечего. В заключение своего монолога директор отпил из стакана минеральной воды, выдержал паузу и поднял вверх указательный палец. Алексей и Смолин обменялись взглядами: вот сейчас грянет последний выстрел.

— Учитывая вышеперечисленное, — зачитал Архипов, — деятельность лаборатории квантово-биоинформационных исследований профессора Веденского Ю. Б. признана лженаучной. Таким образом, в целях воспрепятствования компрометации науки члены экспертного совета приняли решение прекратить деятельность лаборатории.

Архипов перевёл дух. Над столом для совещаний повисла опустошённая тишина. Нейрофизиологи расслабились и переглянулись: их лабораторию никто закрывать не собирался — просто для них одним сотрудничеством стало меньше. Юрий Борисович достал из кармана рубашки носовой платок и вытер со лба пот. Его, в отличие от Алексея и Сергея, оставляли в институте, пусть и не на прежней должности. Но это, как понял Алексей, радости ему не прибавляло: пропало несколько лет работы, и никакие подачки от начальства не могли этого компенсировать.

Внезапно Сергей ухмыльнулся, поднялся со стула и театрально похлопал в ладоши. Архипов уставился на него как на буйнопомешанного.

— Что вы себе позволяете, Сергей Владимирович? — возмутился он.

— Я аплодирую невежеству. Стоя. Пошли отсюда, Лёха.

Артём

Стоя на пороге мастерской, Артём и Степан украдкой усмехались, наблюдая за спектаклем. Неподалёку от них дефилировала деви́ца на высоких каблуках и кричала в мобильник ярко накрашенным ртом:

— Котик, я сейчас в автосервисе… Ой, да не волнуйся, я малышку только чуть-чуть помяла… — Последовал нервный взмах свободной рукой, длинные ногти свернули алым. — Говорю тебе, ничего страшного…

«Малышка», припаркованная у мастерской, — оранжевая до рези в глазах «киа» — косилась на парней подбитой фарой и виновато кривилась свежей вмятиной на капоте. «Котик будет в гневе», — подумалось Артёму.

— …А если бы я руку сломала, ты бы и то так не переживал, — всхлипнула девица и взглянула на свою руку (всё ли с ней в порядке?), полюбовалась маникюром и вдруг взвизгнула: — Не ори на меня!

Артём невольно поморщился. По его десятибалльной шкале девушка тянула на твёрдую «девятку» — он уже успел оценить и бёдра, едва прикрытые джинсовыми шортиками, и стройные ноги, и полную грудь, обтянутую тонкой чёрной маечкой, — но кричала она так, что хотелось к оценке влепить жирный минус.

Девица ещё с минуту цапалась с «котиком», а потом, успокоившись, промурлыкала:

— Хорошо, сладкий, я тебя жду.

Захлопнула крышку мобильника, спрятала его в сумочку и повернулась к наблюдавшим за ней парням. И встретилась глазами с Артёмом. В то же мгновение с её лица схлынули следы недавней истерики — будто девушка нажала на невидимый рычажок. Густо накрашенные ресницы вздрогнули, и во взгляде включилось кокетство.

— Вы же почините мою малышку? — капризным тоном пропела она и качнула бёдрами. И тёмную прядь волос заправила за ушко.

Артём про себя усмехнулся. Он знал, что его внешность активирует в девушках режим повышенного внимания (хотя, считал он, у него рожа как рожа, вроде симпатичная, только нос чуть кривой — два раза в драке ломали), но иногда этого внимания искренне не понимал. Вот сейчас он после ямы грязный, как чёрт, и пахнет от него не одеколоном, а машинным маслом, а эта девица один хрен ему глазки строит.

— Не беспокойтесь, — невозмутимо сказал он. — Всё сделаем, как надо.

Пока Артём оценивал степень ущерба после поцелуя с фонарным столбом, девица так и крутилась вокруг него. Заглядывала через плечо, едва не касаясь грудью, ахала, вздыхала, сыпала беспокойными вопросами и жутко мешала Артёму. Стёпа, заметив такие реверансы, подмигнул ему.

Вскоре на чёрном внедорожнике прикатил «котик», крепкий и круглый, похожий на бочонок, на который зачем-то натянули пиджак и брюки. «Котик», не стесняясь, обругал девицу и накидал особо ценных указаний по поводу ремонта. Артём едва сдержался, чтобы не огрызнуться и не напомнить ему, кто тут специалист. Наконец приёмку автомобиля оформили и парочка укатила. Артём облегчённо выдохнул.

— Что, отшил красавицу? — зазубоскалил Степан. — Она теперь ночь спать не будет, тебя вспоминая.

— Да ты сегодня поэт, — скривил губы Артём. — Тачку её хахаля видел? На фига ей слесарь на «девятке»?

Вечером они поехали в клуб. Взяли пива и заняли столик в глубине зала, подальше от танцпола. Гремела музыка, что-то выкрикивал ди-джей, пол вздрагивал от бурного веселья, с чёрного потолка сыпались огни.

— …Я говорю: сваливать пора от Михалыча! — сквозь музыку проорал в ухо Степану захмелевший Артём.

— Согласен! — кивнул головой Степан и отхлебнул из бутылки.

О чём бы они ни говорили в последние месяцы, почти всегда выезжали на эту тему: «хватит пахать на дядю».

Помечтав о том, как однажды откроют свою мастерскую, они выбрались на свежий воздух. Стояли у клуба и курили, поглядывая на входящих в него девчонок. Артём не унимался:

— Не, ну достал Михалыч. А Стасик, племянничек его пришибленный, особенно. Ему, значит, можно бухать среди недели и на другой день опаздывать, а остальным, видите ли, нельзя. Стасик накосячит, а премиальных нас лишают. — Артём сощурил глаза, будто вглядываясь в какой-то далёкий горизонт, и затянулся сигаретой. — Нет, хватит. Надо своё дело замутить.

— А где деньги взять? — Стёпа выпустил изо рта струйку табачного дыма. — Вот если б подвернулось чего…

— Ага. Пистолет, например, — в глазах Артёма заплясали бесенята.

— Да иди ты… — отмахнулся Степан.

— Шучу! — губы Артёма искривились в жёсткой усмешке. — Честные мы с тобой для стрельбы по мирной жизни.

Он бросил окурок на землю и с непонятным раздражением растоптал его.

— Зато у нас головы нормальные, — заметил Степан.

— За свою голову говорить не буду. Я когда из Чечни вернулся… До сих пор иногда снится, что я там.

Артём смолк и спрятал руки в карманы джинсов. Стёпа нахмурился: стоит его друг всё на том же месте, но где-то далеко-далеко от него. Гасить надо этот разговор. Был у них однажды «вечер воспоминаний»: напились оба до пьяных слёз, хотя сам Стёпа положенные два года тихо-мирно отслужил на благо родины на Дальнем Востоке.

— Пошли, Тёмыч, а то пиво без нас прокиснет.

Артём как опомнился, его качнуло.

— Пошли.

Они снова спустились в тёмное гремящее нутро. Степан остался за столиком допивать своё пиво, а Артём решил взять чего-нибудь покрепче. Сейчас ему хотелось отключить свою голову. Желательно надолго. «Дурак… — злился на себя Артём. — Какого хрена ковырнул то, что который год забываю…»

Музыка стала тише и спокойнее, оставшиеся на танцполе парочки закачались в медленном танце. Остальные потянулись к барной стойке. Артём хотел уже влиться в эту нетрезвую толпу, как вдруг что-то заставило его повернуть голову вправо.

Там, в нескольких шагах от него, за столиком в одиночестве сидела девушка с длинными светлыми волосами. Она задумчиво смотрела прямо перед собой, словно не замечая ни людей, ни музыки, находясь в каком-то кольце тишины. В тонких пальцах незнакомки поблёскивал стакан с чем-то явно безалкогольным. Артём скользнул взглядом по мягким чертам её профиля, по стройной фигурке в тёмно-синем платье, и увиденное ему понравилось. «Симпатичная, — подумал он. — Только грустная почему-то». Девушка, видимо, почувствовала, что её разглядывают, и повернулась лицом в его сторону. Артём увидел, как что-то, похожее на вопрос, выплыло из глубины её больших серо-голубых глаз, как дрогнули её тёмные ресницы, и ему показалось, что вокруг него самого тоже стало тихо и безлюдно, что его будто втянуло в кольцо тишины этой девушки… И тут же, разрушив это кольцо, рядом с незнакомкой на диван плюхнулся какой-то парень.

— Потанцуем, красавица? — на его физиономии растеклась пьяная улыбка.

Девушка медленно перевела взгляд на незваного ухажёра и отрицательно качнула головой.

Парня отказ ничуть не смутил.

— А ты чё, сок пьёшь? — хохотнул он. — Давай я тебя угощу!

Он попытался её приобнять, но девушка отпрянула, ускользнув от его наглой руки. Артём скрипнул зубами, почувствовав, как внутри него что-то закипает, и резко шагнул к парню. Тот, попав под его тяжёлый взгляд, тут же вскинулся:

— Ты чё, а? Нарываешься, да?!

— Походу, это ты нарываешься. Чего девушке вечер портишь?

Парень осклабился:

— А ты дерзкий, да? Может, выйдем?

Артём бросил взгляд на ту, ради которой готов был разбить морду этому прилипале, и поразился: в серо-голубых глазах девушки плескался страх. Она… боится его? Да что с ней не так? Или — с ним? Он не успел этого понять: незнакомка быстро отвела глаза — как отшатнулась от него.

— Эй, дерзкий, ты меня слышишь?

Артём тряхнул головой. Что-то надвигается. Зря он вспомнил при Стёпе о том, о чём нельзя вспоминать. Зря пошёл к барной стойке. Странная девушка, застывшая напротив него. Пьяный парень, который продолжает кривляться, выплёвывая какие-то слова. Вот же достал…

Накопившееся раздражение нахлынуло на него так, что он почти перестал видеть. Он мысленно скомандовал себе остановиться, попытался зацепиться взглядом за что-нибудь, потому что знал, что сейчас произойдёт. В груди начала подниматься волна обжигающей дрожи. Он ощутил, как эта волна вырвалась из него вперёд, сметая последнюю слабую попытку удержать её и отталкивая от него что-то тяжёлое…

Когда вспышка гнева погасла и зрение вернулось, он понял, что это опять случилось. Сердце тяжело билось, в висках пульсировало, во всём теле ощущалась слабость, а голову заполнила спокойная пустота. Парни и девушки, ставшие свидетелями его вспышки, опасливо поглядывали то на него, то на пьяного, который теперь лежал на полу, раскинув руки в стороны и хватая ртом воздух. Лежал почти в трёх метрах от дивана, на котором сидел полминуты назад, и, ясное дело, своими силами он не мог туда приземлиться. Кто-то из парней хотел помочь ему встать, но он отмахнулся и с трудом поднялся сам, дико глянул на Артёма и только попытался что-то сказать, как из его носа потекла кровь. Два красных пятнышка расплылись на белой футболке. Парень схватился за нос рукой. Артём услышал его тихий скулёж вперемежку с ругательствами и отвернулся. И встретился глазами с блондинкой. Теперь она стояла в двух шагах от него. И снова этот испуганный взгляд. Он длился несколько секунд, потом девушка развернулась на каблучках и быстро пошла через танцпол к выходу. Артём растерянно посмотрел ей вслед.

Рядом со столиком вырос охранник — лысый крепыш с сурово сложенными бровями. Он мгновенно оценил обстановку и почти вежливо попросил Артёма покинуть помещение. Тот выдохнул ему в лицо: «Этот урод первый начал», на что охранник ещё суровее сдвинул брови. Подоспевший Степан схватил друга за локоть и потащил к выходу.

— Что ты там натворил? — нетерпеливо спросил Стёпа, когда они вышли на улицу.

Небо посветлело, июньская ночь плавно сменялась рассветом. Артём поёжился от налетевшего холодного ветра, застегнул куртку и вытащил из кармана пачку сигарет. Несколько раз пощёлкал зажигалкой, прежде чем выбилось пламя — руки дрожали. Степан ждал.

— Как затмение нашло, — сказал Артём, затягиваясь. Сердце стало биться ровнее. Мысли одна за другой начали вползать в недавнюю пустоту. — Пьяный какой-то к девушке прицепился. Ну, я и подвинул его маленько…

— Подвинул, говоришь? Руками или?.. — тут Стёпа замолчал, потому что подходящих слов у него не было. Подумал и договорил, понизив голос: — Или как в прошлый раз, когда подъёмник подвёл и Стасика «мерином» чуть не придавило?

Артём кивнул головой. Стёпа удивлённо приоткрыл рот. У него тот «прошлый раз» до сих пор иногда разворачивался в памяти яркими страшными кадрами, хотя было это больше года назад.

Мастерская Михалыча. Красный «мерседес» плавно поднимается между стойками подъёмника. Вот автомобиль застывает над полом, Стасик ныряет под него и бодро принимается за работу. Дальше всё происходит, как в замедленной съёмке. Неожиданно машина начинает сползать вниз. Михалыч что-то орёт и бежит к подъёмнику. Стёпа в немом ступоре наблюдает, как стальная махина уже готова подмять под себя Стаса… И вдруг всё замирает. Стёпа, опомнившись, бросается к подъёмнику и тут замечает у станка в углу неподвижно стоящего Артёма. Он напряжённо смотрит на автомобиль. К удивлению Стёпы, на его лице — ни малейшего следа общей паники. А Стас, серый, как пыль, уже выползает из-под нависшего над ним «немца». Михалыч матерится и озабоченно ощупывает едва не раздавленного племянника. Оба они не обращают на Артёма внимания. Зато Стёпа видит, как тот, резко побледнев, качнулся и отвёл взгляд в сторону. И тут же «мерс», будто вспомнив про силу притяжения, встретился с бетонным полом. Михалыч всплёскивает руками и матерится ещё громче…

— Я всё видел, — тихо сказал Артёму Степан, когда вечером они вышли из мастерской.

— Ты о чём?

— Ну, ты такой спокойный был, когда на Стасика «мерс» падал. На помощь не побежал, только стоял и глядел как-то странно…

— Херню лепишь, — отрезал Артём. Достал сигареты и быстро зашагал к своей «девятке», закуривая на ходу.

Стёпа бросился за ним.

— Да я никому не скажу… — не отставал он. — Меня самого Стасик иногда так бесит, что я ему врезать готов…

Артём резко остановился и развернулся к Стёпе. Взгляд его заледенел от бешенства.

— Ты что, — процедил он, — решил, что я в подъёмнике чего-то подкрутил? Ты с головой-то дружишь?

Стёпа испуганно отшатнулся.

На следующий день между ними развернулись военные действия. Насупились оба, на перекуры из мастерской выходили порознь, друг на друга старались не смотреть, из разговоров — только реплики по работе. «Вы чё, по пьяни поругались? — подтрунивал над ними Стасик. — Или тёлку не поделили?» В какой-то момент Артём даже пожалел, что Стасика не похоронило под «мерином».

Вечером, когда вышли из мастерской, Стёпа не выдержал.

— Тёмыч, извини. Ну, дурак я, глупость сморозил.

Артём глянул на него исподлобья и что-то в глазах Стёпы ему не понравилось. «А ещё друг называется…» — подумал он.

— Короче, то, что ты видел… — начал Артём и замолчал. Степан напрягся. По лицу Артёма он увидел, что тот усиленно подбирает слова. — Я и сам не знаю, как это назвать. Иногда на меня накатывает что-то, особенно когда психовать начинаю. — Артём поднёс к своему лицу руки и сжал их в кулаки. — И тогда я вещи могу вокруг себя двигать или людей от себя отталкивать. А когда машина на Стасика поползла, «притормозил» её. Но я не думал, как и зачем это делаю. Само собой как-то получилось.

Про то, как ему было хреново после этой «спасательной операции», как во всём теле, будто ставшем чужим, была омерзительная слабость (видно, слишком сильно «потратился»), он Стёпе решил не говорить.

Стёпа слушал его недоверчиво.

— Слушай, Тёмыч, а покажешь что-нибудь?

Артём вздохнул, поняв, что просто так Степан не отстанет. Вытащил из кармана джинсов ещё нераспечатанную пачку сигарет и положил её на обломок кирпича, торчавшего из земли. Взгляд его стал пристальным и каким-то, как показалось Стёпе, отрешённым. С минуту Артём вглядывался в пачку, а потом — Стёпа не поверил своим глазам — она пошевелилась, подскочила вверх, и Артём ловко поймал её в воздухе.

Глаза Степана загорелись детским восторгом.

— Вот это да! — потрясённо выдохнул он. — Это что, фокус такой?

— Ага, фокус, — усмехнулся Артём, распечатывая пачку. Достал из неё сигарету, нашарил в кармане зажигалку и закурил. Стёпа продолжал таращиться на него.

— Это что же… Ты Стасика спас? — удивлённо проговорил он.

— Получается, так, — немного помолчав, просто сказал Артём. — Только машину до конца не «удержал». Выдохся быстро. — И, затянувшись сигаретой, спросил: — Стёп, а с чего ты мне веришь?

— Верю — и всё, — серьёзно ответил Степан. — Я же видел.

— Видел он… — качнул головой Артём и снова затянулся. — Повезло ещё, что тачка была самого Михалыча, а то бы с клиентом до конца жизни расплачивались или в лесу себе могилу копали.

— Да-а, машина хорошо помялась, — задумчиво проговорил Степан и хитро сощурил глаза: — А ты особо и не старался «удержать», когда Стас уже вылез.

На губах Артёма заиграла мальчишеская улыбка:

— А пусть Михалыч знает, как на техобслуживание забивать.

Из клуба потянулся уставший от веселья народ. Артём поймал себя на том, что поневоле высматривает среди выходящих девчонок ту самую светловолосую незнакомку, но она всё не появлялась.

Степан закурил.

— Крепко тому парню досталось? — поинтересовался он.

— Просто на пол скатился.

Про кровь из носа Артёму почему-то не хотелось упоминать.

Стёпа выпустил изо рта колечко табачного дыма:

— Фантастика!

Эх, вот бы эта фантастика залетела в его жизнь, казавшуюся ему такой скучной, хотя бы самым краешком задела…

Артём же думал о другом: зацепили ли видеокамеры клуба эту «фантастику»? А та блондинка, кажется, что-то почувствовала. Только как? И познакомиться он с ней не успел, вот же принесло того придурка…

— Тёмыч, а покажи ещё что-нибудь, — выдернул его из размышлений Стёпа.

— В смысле?

— Я зажигалку на землю положу, а ты её подвигаешь. Силой мысли или как ты там делаешь.

Артём глянул на него, как на дурачка.

— Я тебе что, фокусник? — раздражённо одёрнул он Стёпу.

Тот смутился.

— Ладно, забудь. Такая сила — штука серьёзная. Я ж понимаю…

— Ни хрена ты не понимаешь, — перебил его Артём.

Он и сам мало что понимал и не знал, как это назвать. Только знал, что оно — внутри, за левым ребром. Холодно-огненное. Ждёт, как чудовище из фильма ужасов, чтобы вырваться наружу. Там, в горах, он выпускал его из себя очередью из АКМ. А ещё раньше, до армии, на уличном поле боя — точным ударом под дых. Но даже когда он был спокоен, когда в голову не лезла разная ерунда и никто не подбешивал, он чувствовал, что оно — есть.

«Когда же ты сдохнешь? — в бессильной злобе подумал Артём. — Когда же оставишь меня в покое?»

Света

На крыльце поликлиники беспокойно переминалась с ноги на ногу пожилая женщина. Вид у неё был растрёпанный — но не из-за летней блузки, наспех заправленной в длинную юбку, и не из-за седых волос, небрежно собранных в причёску. Дело было в её взгляде: ищущем, ждущем чего-то, тоскливом. Едва Света вышла из поликлиники и увидела эту женщину, сразу почувствовала: она её ждёт. И не одна пришла — горе с собой принесла. И вглядываться не пришлось, чтобы понять это.

Женщина нерешительно шагнула к ней, глаза её сощурились близоруко.

— Вы — медсестра Света? — спросила она. Нервные пальцы сжали ремешок большой коричневой сумки.

— Да. А вы по какому вопросу?

— Видите ли, я из Серпухова приехала… Мне сказали, вы можете помочь…

«Уже и за пределами нашего городка про меня знают», — мысленно вздохнула Светлана.

— Давайте отойдем, и вы расскажете, в чём дело.

Таким тоном говорят врачи, настраивая пациента не на эмоции, а на слова по существу.

Они вышли за ворота поликлиники, встали под деревьями у забора с облупившейся белой краской. Женщина засуетилась, открыла сумку и вытащила пластиковую папку. Щёлкнула кнопка — и в её руках появилась цветная фотография.

— Простите, забыла представиться. Меня Вера Семёновна зовут. А это внук мой, Сашенька. Ему два с половиной годика.

Вера Семёновна всхлипнула, взгляд её стал умоляющим.

— Мне говорили — шёпотом сказала она, — что вы любую хворь видите…

Последовала выжидательная пауза. Света кивнула головой.

— Сашеньке плохо, третья неделя уже пошла… — в голосе женщины задрожали слёзы. — День и ночь криком кричит… Всех окрестных врачей объездили — никто не может понять, что с ним. И анализы вроде хорошие. Как сглазили… Извелась я вся, дочка с зятем места себе не находят. Пропадает ребёнок, а как помочь, мы не знаем…

Голос женщины всё-таки сорвался на плач. Света успокаивающе дотронулась до её плеча.

— Дайте фотографию, я посмотрю.

Вера Семёновна протянула ей снимок. Светлана взяла его и окинула взглядом изображение. Вот он, Сашенька. Пшеничные кудряшки, круглые голубые глаза, ресницы длинные, будто кукольные. Милый мальчик.

— Только сейчас не говорите ничего, — попросила Света.

Женщина мелко закивала головой.

Света закрыла глаза, сделала медленный вдох и выдох, провела ладонью по фотографии и… перестала ощущать себя в привычном пространстве. Щебет птиц над головой, шорох проезжающих мимо машин, доносящиеся откуда-то голоса — всё стало приглушённым, будто кто-то убавил громкость. И не было больше асфальтовой дорожки под ногами, не было солнечных лучей, греющих плечи. Был только снимок — вернее, то, что находилось за ним, за изображением, на каком-то ином его уровне. Пальцы Светланы скользили по фотографии, словно чутко вглядывались в неё, и наконец замерли, ощутив что-то инородное. Одновременно другим зрением Света увидела на детском носике тёмное пятно, болезненный сгусток…

Светлана открыла глаза. Сколько времени прошло? Пять минут? Десять? Вера Семёновна стояла перед ней, закусив нижнюю губу, и выглядела немного смущённой и испуганной. Наверняка свидетелем такой диагностики она ещё не была.

— Мальчику нос проверяли?

Женщина заморгала:

— Нет. А разве…

— Проверьте. Срочно, — строгим тоном перебила её Света. — У ребёнка сильные головные боли, он задыхается.

— Да, Сашеньке дышать трудно, — закивала женщина и понизила голос до тихо-просящего шёпота: — Светочка, а по фотографии можно как-нибудь…

— Это по фотографии не лечится. В носовой полости есть что-то постороннее. Я не могу сказать точно, что это, но похоже на что-то мягкое, синтетическое. Возможно, понадобится хирургическое вмешательство.

Вера Семёновна ахнула. Света коснулась её плеча.

— Мальчик поправится, — заверила она.

— Ох, скорей бы… Сейчас же позвоню дочери. Пусть везёт Сашеньку в больницу, скажет, чтобы носик посмотрели.

— Только на мою «диагностику» не ссылайтесь.

— Конечно, Светочка, не беспокойтесь. О вас ни слова, я же понимаю…