Оглавление

1. Век императрицы — 4
2. НАТАЛИ ЯКОБСОН ВЕК ИМПЕРАТРИЦЫ
3. Книга Четвертая
4. ДВОЙНИК ЧАРОДЕЯ
   1. Синопсис
   2. Шипы розы
      1. Эдвин
   3. Награда за верность демонам
      1. Батист
      2. Эдвин
   4. Игры нечисти
      1. Батист
      2. Габриэль
   5. Тени ангелов
      1. Эдвин
   6. Двуличность
      1. Эдвин
      2. Августин
      3. Батист
   7. Грядущий праздник
      1. Эдвин
   8. Разоблачение
      1. Эдвин

НАТАЛИ ЯКОБСОН
ВЕК ИМПЕРАТРИЦЫ

Книга Четвертая

ДВОЙНИК ЧАРОДЕЯ

Синопсис

Кто-то настойчиво преследует Эдвина. Хотя у кого может хватить дерзости начать охоту на самого императора всей нечисти? Этот таинственный преследователь сам напрашивается, чтобы его уничтожили. Но как его поймать? Ведь он так ловок и хитер, что даже самому опытному чародею не удается его обнаружить. Порой кажется, что преследование это всего лишь иллюзия, насланная с помощью чар. Однако слишком многие клянутся, что повстречали загадочного двойника самого императора проклятых, и он неоднократно пытался отдать им приказы, идущие вразрез с повелениями самого Эдвина.

Выходит, кто-то задался целью отнять у него власть. Или все намного сложнее? Откуда вдруг появился сам двойник? Какая тайна с ним связана? Не стоит ли за ним кто-то еще, давно мечтавший свести с Эдвином счеты.

У Эдвина много почитателей, но также много врагов. Причем некоторые из них очень ловко притворялись его друзьями. Как, например, его сбежавшая супруга Роза, которая поселились в склепе, оградила себя от него чарами и начала собирать под свои знамена всех, кого Эдвин изгнал из своей империи. А еще общество теней, всегда замышляющее взбунтоваться против власти дракона. А также кто-то, оставшийся в далеком прошлом, но снова и снова воскресающий, как призрак.

Эдвин пытается разобраться, кто же строит козни против него, а в это время его новая любимица — коломбина, которую он приютил, тоже открывает ему одну сокрушительную тайну. Она и есть — его сбежавшая жена. Точнее Флер это всего лишь тело, которое она использовала, как наряд. В обличие Флер она попыталась проверить мужа на верность, и Эдвин поддался загадочности и очарованию коломбину. Он захотел изменить жене. Вот тут-то Роза его и подловила. Теперь она считает, что с Эдвином ее больше ничего не связывает. А раз так, то им пора сразиться за власть.

Двойник Эдвина начинает появляться все чаще. Он ходит в сопровождение чудовища, которое играет при нем роль телохранителя. Только так его и можно отличить от настоящего императора. Самому Эдвину телохранители были никогда не нужны.

Следы двойника приводят к старому врагу и наставнику Эдвина, которого Эдвин давно считал мертвым.

Августин, которого в народе считают уже святым, во всем помогает Розе. А Батист становится игрушкой в руках демонов, навязавших ему кошелек, в котором никогда не переводиться золото, но за достаток приходится платить собственными нервами. Художника Марселя, ставшего любимцем Эдвина, похитили. Предположительно это сделали слуги Розы, склонные к шалостям. А за двойником прячутся грандиозные планы врагов по захвату империи. Первым делом Эдвин решает разобраться с двойником.

Шипы розы

Эдвин

— Вы сами это приказали, — выражение лица Перси было озадаченным. Масляная лампа, подвешенная у входа в театр теней, вдруг вспыхнула, чтобы едва озарить его взъерошенные золотистые кудри под зеленым беретом, заостренные уши, изящное бледное лицо и расширившиеся глаза, в которых застыло недоумение. Эльф не притворялся. В этот раз он, действительно, был изумлен.

— Я же помню, — твердил он. — Вы появились как раз, когда я выходил из кабака, так сказать застали меня в не лучший момент, но даже не сделали выговор.

— Разве я когда-нибудь тебя отчитывал?

— Не совсем, но то, как вы… — он встрепенулся, испуганно покосился на мою руку, на которой от нервозности уже заострялись золотые когти. Я поспешно спрятал ее под манжетой, чтобы не смущать его. Я знал, что мои глаза угрожающе сверкнули из-под полей шляпы, но не потому, что я хотел растерзать Перси. Я злился не на него, а на того шутника, который обманул его и спутал мне все карты.

— Вы сами приказали отвести всех наших от обители Августина, а еще потребовали отвести охрану с северных границ и освободить дворец, тот самый, «роскошный форт» у окраин, мы сделали его своим наблюдательным пунктом, пока вас не было, тогда вы были не против, все равно он раньше был не наш, и жить вам там не хотелось, а сейчас вы велели очистить его от всех посетителей и от замков.

— И ты считаешь, что это нормально даже для меня, отнимать то, что я уже отдал вам? — мне с трудом удавалась сдерживать гнев. Перси чувствовал это даже на расстоянии нескольких шагов и заметно нервничал.

— Я не знаю, вдруг вы решили привести туда кого-то…, — пролепетал он и умолк, решив, что закончить такую мысль было бы слишком дерзко. Однажды я ведь уступил один дворец Ориссе, с жертвами же куда удобнее было разделываться прямо на улицах. У меня уже был замок, куда я приглашал иногда лишь избранных и несколько поместий, где вообще никто не жил. Зачем мне еще один дворец.

— А вы не испытываете меня, хозяин? — Перси подозрительно сощурился, но я отрицательно покачал головой.

— Каким я выглядел, когда приказывал тебе это?

— Было темно… — Перси, явно, смутился.

— Не увертывайся, ты отлично видишь в темноте, а света из окон кабака тебе бы хватило, чтобы разглядеть малейшие детали.

— Свет даже меня слепил, а вот вы держались в темноте, — честно признался он. — А ваши волосы и кожа мерцали бледнее, чем сейчас. Мне показалось, что вы чем-то немного… напуганы.

— Напуган? Я!? Да ты хоть помнишь, с кем говоришь?

— Извините, — Перси тут же попятился, чуть подскочил в воздух и задел плечом фонарь. Когда приземлился, он уже болезненно морщился и всхлипывал. — Мне просто так показалось, вы вели себя неуверенно, не так, как сейчас, и одежда на вас поизносилась, я думал, может быть, вы вызвали что-то неконтролируемое… не те силы… они были с вами тогда, я чувствовал.

— А ты, как все, ждешь, что однажды я вызову нечто, чем не смогу управлять. Верный же ты слуга, — я упрекал его несправедливо, но мне нужно было на ком-то выместить гнев.

— Я никогда так не думал, просто мало ли что может произойти. Стоило предложить вам помощь, как вы исчезли, я беспокоился.

— Не за того, за кого следует, — сухо добавил я. Либо он льстец, либо совсем бестолков, кому может прийти в голову беспокоиться за меня. Боятся обычно те, к кому я приближаюсь, а не наоборот. До сих пор страх перед драконом был слишком велик, я не думал, что кто-то посмеет шутки ради принять мой облик. Да и как меня скопировать, до сих пор и в своих кругах, и в смертном мире я считался неповторимым, кто посмел и какими силами, хоть ненадолго изобразить меня?

Я представил, как некто, пока мне неизвестный, но весьма ловкий и одаренный, в какой-нибудь затерянной в лесах избушке видоизменяет свое лицо перед потрескавшимся зеркалом и становится похож на меня. Когти должны были раскалиться от ярости, но вместо этого я чуть не присвистнул. Ситуация как ни странно показалась мне донельзя забавной. Кто бы ни был этот шутник, я найду его и искалечу так, что красавчиком он уже не станет никогда, ни при каком волшебстве. Просто достичь совершенства было позволено каждому, но замахнуться на мою внешность, такого я не мог простить никому.

— Будь бдителен, Перси, за проступки я прощаю только один раз, не больше, — обронил я равнодушным тоном, но он встрепенулся, длинные тонкие пальцы повыше подтянули воротник, чтобы закрыть обнаженное хрупкое горло.

— Прикажите, и я установлю слежку, стану расспрашивать.

— Не стоит, я сам могу все узнать, пока верни все на свои места и удвой охрану возле резиденции Августина, да так, чтобы никто из его окружения ничего не заметил, — больше всего меня злило то, что некому было шпионить за ним. Я-то надеялся, что он приведет меня к ней, что будет случайно оброненное слово или неожиданный визит. Возможно, нечто подобное и было, но тогда, когда мои духи этого слышать уже не могли. Естественно, я злился. Я ждал Розу или кого-то из ее слуг. И он ее тоже ждал. Он был последним связующим звеном между мной и моими надеждами. Конечно, я не мог по доброй воле ослабить контроль над ним. Я мог только ломать голову над тем, как изловить и наказать шутника. Он не из моих слуг. Те все давно знают, что шутки с повелителем не кончаются добром. Тогда из чьих же?

Перси неуверенно мялся на месте, как обычно не зная, чего ожидать от господина. Он не был предателем, и я бы никогда не причинил ему боль, но он боялся меня, к тому же, он оказался слишком доверчив. Кто знает, на какой безумный приказ, отданный кем-то от моего имени, он кинется выполнять в следующий раз.

Совсем никому нельзя довериться. Со всей сокрушительной силой я понял это тогда, когда от меня ушла Роза. Я остался совсем один, император бесчисленно легиона нечистых сил, окруженный миллиардами духов, и все равно одинокий. В шумной компании мне становилось совсем тошно. Я знал, что восхищенных мною много, но ровней из них мне не может быть никто. Со мной сравнялась только Роза и в красоте, и в мастерстве волшебника, а потом бросила меня. Я сам стал жертвой предательства, только более подлого, чем то, которое когда-то совершил я сам по отношению к моему учителю. Его я никогда не вводил в заблуждение лживыми признаниями в любви или какой — либо привязанности, я ненавидел его и не скрывал этого, а Роза заставила меня поверить в то, что я дорог ей.

А этот глупый мальчишка Августин, чем он лучше меня, как долго она его будет обманывать, и когда, наконец, погубит. Надо установить твердую слежку за ним до того, как Роза и его предаст. Иначе, разыскать ее уже будет невозможно.

Я отпустил Перси, и он поспешно исчез, а его искренние извинения несколько минут все еще разливались по пустой темноте вокруг театра. Если б они прибавили мне уверенности в его честности. Как бы он в следующий раз не поверил на слово первому встречному, у которого такая же осанка или такого же покроя плащ, как у меня. И без того проблем хватало. Например, стоило мне заявиться к теням, как Флер устроила мне настоящий скандал. Она была недовольна тем, что я уделяю ей мало внимания и из-за этого начала обвинять меня абсолютно во всем. Я, конечно же, разозлился, но вместо того, чтобы урезонить ее, выместил гнев на случайно подвернувшимся под руку Шарло. Он всегда умел неожиданно вынырнуть из темного угла и очень некстати отпустить какое-нибудь ядовитое замечание. Будь он не таким подлым, и мне бы стало совестно за то, как я его искалечил. Но лечить его не было надобности. Все раны, кроме ожогов от драконьего огня, на тенях заживали почти так же быстро, как на мне. Моя совесть дремала. Я не сделал ничего плохого, но собирался сделать. Образ красивого деревенского мальчишки, провозглашенного святым, на секунду живо возник у меня в мозгу. Поклонник демонов, пустоголовый ребенок, которого каким-то образом наделили красотой, похожей на мою. Что с ним будет, когда злые гении оставят его? Он умрет? Он станет жертвой одного из собственных костров, погибнет от рук своих же палачей? Или же он убьет себя сам? Он одержим, я понял это, как только его увидел, но на суде все раскрылось. Августин увяз в темных начинаниях еще сильнее, чем можно было предположить.

— Тяжело же пришлось бедняге, — неосторожно пискнул за моим плечом один из сопровождающих духов.

— А что я должен его жалеть? — зло огрызнулся я, с силой одернув полу плаща, чтобы стряхнуть с него нежелательного попутчика. Голосок, который, несмотря на некоторую писклявость, старался быть проникновенным и вкрадчивым, обиженно фыркнул уже в нескольких шагах от меня, а потом и вовсе отстал. И правильно, есть визиты, которые хочется нанести в одиночестве, только очень бесцеремонные демоны могут этого не понять. В наших отношениях со златокудрым «святым» уже давно появилась некоторая интимность, я предпочитал пытать его собственноручно, без помощи посторонних палачей. Если мне придется тащить его в темницу, схватив прямо за локоны, или нанести ему увечье, то я сделаю это сам. Но пока я собирался просто взглянуть на него, даже не вступая в разговор. Мне хотелось самому за ним понаблюдать. Ослабевший контроль над зданием инквизиции был всего лишь предлогом, чтобы вернуться туда самому, на самом деле, меня уже давно тянуло туда.

Назад к окну, за которым в тесноте кельи, как в клетке, билось сердце того, кто похож на эльфа. Зачем ему было притворяться монахом? Из любви к ней? Я же видел, что в сундуке он прячет шпагу и камзол, несмотря на страх перед разоблачением. И дурак, обнаружив это, смог бы понять, что он хочет стать кавалером, дуэлянтом, может, принцем, но не святым. И клянусь, ему бы пошла роль дворянина. Ему была бы больше к лицу та одежда, которую привык носить я. Удивительно, почему в отрепьях от чужих сутан он продолжал выглядеть неземным созданием. Потому что его озаряет изнутри любовь к неземным?

Любовь? Он любит тех, кого не достать с высоты их полета. Едва подумав об этом, я почти прыгнул наземь, каблуки цокнули о мостовую. Не стану я лететь к его окну, раз он этого ждет, лучше пройдусь пешком, все равно я уже нахожусь в ближайшем квартале от пугающего всех, мрачного здания. Жители города стараются обходить его стороной, а я, наоборот, направляюсь туда по доброй воле. Кажется, Августин уже понял, что судить меня бесполезно, но, возможно, однажды, когда придет срок, я заставлю его предстать перед судом в моей империи, за то, что он осмелился принять на себя такую же власть, как у меня в мире смертных.

Вот и тот кабак, где привык проводить время Перси. Из окон льется свет, несмотря на неурочный час. Я почти поравнялся с ним, но ничего сверхъестественного не уловил. В воздухе витали только уже привычные флюиды вполне людской подлости и злости. Там, за закрытыми дверями, происходила сцена, знакомая мне из века в век. Все одно и то же, драка, коварная уловка, какой-то коричневый порошок, подсыпанный в бокал, сообщники по ночным грабежам предали друг друга. Вдаваться в подробности я не стал, но и исчезнуть не поспешил. Оставшийся в живых негодяй выскочил из кабака, даже не прикрыв дверь, и торжествующе ухмыляясь, с карманами, набитыми монетами, и спрятанным за пазухой ножом. Он налетел прямо на меня, толкнул и крайне изумился оттого, что прохожий ни на дюйм не сдвинулся с места, от такого сильного удара. Он, наверное, мог подумать, что налетел на гранитную статую, на голову выше его и одетую в настоящую одежду, но все равно твердокаменную. Тем не менее, он выругался, потянулся за ножом. В качестве небольшого попущения я предоставил ему с полминуты, чтобы понять, кто перед ним, а потом клешня с золотыми когтями сомкнулась на его горле. Я едва дохнул, и от пламени, которым занялась его рябоватая кожа и накидка, стало жарко мне самому. Даже в такую холодную ночь ты можешь ощутить дыхание из ада, раз уж стал драконом. Вот оно преимущество волшебника, которым никогда не сможет воспользоваться неопытный Батист. От запаха горелой плоти стало бы тошно мне самому, если б я был человеком. Я бросил останки на мостовой, обернулся на окно таверны, потом на труп. Ну что оставить на нем послание для моего прекрасного святого, как раньше я оставлял его для других. Надо же хоть раз его скомпрометировать или же, напротив, дать подтверждение его выдуманной святости. В конце концов, злодей я или нет? На этот раз в ход не стоит пускать ни когти, ни перо, я только взмахнул кончиками пальцев, и несколько огненных букв остались там, где раньше была грудная клетка убитого. Они там и останутся до тех пор, пока их не прочтет Августин.

Теперь к нему. В считанные секунды я оказался на месте и перемахнул через кованую ограду здания инквизиции. А она была довольно высокой, с заостренными кверху, копьевидными прутьями. Уж не боятся ли местные напора бунтующей толпы на ворота. Во всяком случае, для отпора все приспособлено, и вышки для стрелков и амбразуры. Двери окованы железом, даже сгорбленная горгулья недалеко от входа, в пасть которой всегда можно незаметно сунуть донос, выглядит несокрушимой. Для земных сюда хода нет, жаль только один Августин знает, что незваные гости могут быть еще и крылатыми, иначе, высокие шпили и окна тоже не остались бы без присмотра.

Думают ли те, кто сидят внутри, что я могу вернуться. Гость с золотыми крыльями, осанкой принца и пламенным дыханием, не должен был исчезнуть навсегда, если только судьи не решили, что на повторное святотатство я просто не отважусь.

В конце концов, первый раз я появился не по собственной воле, а только потому, что Августин призвал меня. И все, наверняка, до сих пор помнят о том, что приглашение было выдано в форме ультиматума. Вызов в суд. Я глухо хохотнул. Желая порисоваться перед госпожой, глупый мальчик слишком высоко замахнулся.

Мало тогда дракон обжег его на пепелищах уже не существующей деревни. Можно было только задаваться вопросом, как и почему он остался в живых. Или благодаря кому? Если мои сбежавшие друзья сохранили ему жизнь то, для каких целей. Конечно то, чего он уже успел добиться ради них совсем не плохо, но мне почему-то казалось, что это еще не предел.

За которым окном сейчас может происходить тайное собрание или другое впечатляющее мероприятие? Мириады пустых несветящихся точек черными арочными провалами испещрили стены и башенки. Только в некоторых из них далеко, как в глубине печи, тлел слабым угольным мерцанием свет. Гадать я не собирался, применять тайное зрение тоже, мне было интересно заглянуть в каждое окно самому, от самых верхних бойниц башен и до зарешеченных нижних оконцев темниц. Так я и сделал, легко взмыл в воздух, перелетая от одного карниза к другому и лишь ненадолго повисая на уровне звездного пространства. Вот это мой мир, воздушная пустота и скорость, от которой начинается приятное головокружение, и мечты, от которых замирает сердце, но которые я властен осуществить, в том куске мира, который я забираю под свою власть, тут же становится возможно все.

Совсем немного попыток, и вот роковое попадание. Я едва успел заглянуть в десяток- другой окон, чтобы мельком понаблюдать за тайными сговорами и стенаниями осужденных и вот уже наткнулся на того, кто мне нужен. Маленькое слуховое оконце над камерой пыток было настолько неприметным, что я мог хоть прильнуть к нему лицом и все равно не обнаружить себя, разве только, если решусь дохнуть огнем и подпалить очередное сумасшедшее собрание. Августин так и не мог угомониться. Ему непременно надо было на ком-то выместить гнев. Хорошо, если он не примет на себя обязанности палача, чтобы доказать, что он до сих пор герой, а не школьник, пристыженный демоном.

Окружающие предпочли не заметить миг его слабости, но он сам помнил, что не может тягаться со мной, и поэтому до сих пор неистовствовал. Сеть интриг вокруг самых знатных и влиятельных семейств Рошена была сплетена уже давно, а ярость Августин выпускал только сейчас. Ему стоило трудов сдерживать себя, но даже с расстояния я чувствовал, что он почти безумен. Наверное, тяжело знать так многое, любить, переживать и держать все это в себе. Вокруг были те, с кем он не мог поделиться своими знаниями, те, кто ему не ровня, они все боялись его, потому что ощущали, что он особенный, к тому же он… не один. Я уловил присутствие духов рядом с ним и стал настороженно оглядывать пыточную от пола до потолка, все от огня в жаровне и до решеток вентиляционных отверстий, но они уже спрятались, и следов от них не осталось. С досады я прочертил когтями несколько глубоких борозд на каменной стене.

Мне хотелось сначала поймать их, а потом уже припереть к стенке предмет их бдительной заботы, чтобы не было больше ни смешков в тишине, ни пощипываний, ни лишних советов, но они чуяли, когда я зол, и ускользали слишком быстро.

Разборка в пыточной меня мало интересовала, но я все же присмотрелся. Августин сохранял хладнокровие. Это ведь его роль. Интересно, как долго на нем удержится это маска. Он мог с отстраненным видом наблюдать, как с людей сдирают кожу, растягивают их на дыбе или режут по кускам. Пламя, подобное адскому, кидало блики на его безупречную кожу, кругом прижилась мгла, раздираемая криками жертв, а он все равно оставался похож на создание, пронизанное каким-то колдовским светом. Казалось, что он находится здесь не рядом с этими людьми, а просто наблюдает за ними из какого-то параллельного мира. Слишком разительным был контраст между ним и остальными. Можно было даже подумать, что он вышел из моего царства и являет собой идеал, подобный мне, но я знал, что это не так.

Помощники палача подкладывали уголья под железное кресло, уже успевшее накалиться, работали меха, отлетали искры пламени. Стражи крепко держали Сандро. Его едва можно было узнать. Дорогой камзол исчез, наверное, отправился вслед за первым в тайный сундук инквизитора. Плечи прикрывала только изорванная пропитанная кровью рубашка. Я заметил порезы на его груди и мог с уверенностью сказать, что они от того кинжала, который носит с собой Августин. Уж не решил ли он уподобиться своим хозяевам и попробовать на вкус аристократическую кровь.

Мои мысли забили тревогу, да и нагнавший меня дух- советчик настойчиво шепнул, что пора вспомнить о Ноэле. Вот подлиза, даже бесплотный уже успел понять, что этот наивный послушник стал мне очень дорог. Действительно, пора подумать о нем. Франциск похоже уже мертв, по крайней мере, биения его сердца я уже не ощущаю, если труп остался, то его сожгут вместе с другими полуживыми осужденными на ближайшем аутодафе. Остался только Сандро, но, судя по всему, он долго не протянет. Сейчас вполне возможно вернуть Ноэлю то, что у него отняли. Я сумею растолковать Августину, что к тому, кого я опекаю, придираться не имеет смысла.

— Не хочешь, чтоб тебя поджарили, сударь? — Эжен участливо забрал уже не нужную пару сапог и покосился, достаточно ли раскалены уголья под железяками грубого кресла. — Скоро тебе станет теплее, чем многим грешникам в аду. Может, ты к ним и не попадешь, если раскаешься и чистосердечно поведаешь нам о том, как свернул с пути истинного.

Да этот малый стал развязным, неужели получил повышение? Я тихонечко присвистнул, и звук тут же эхом отразился от стен, так, будто в закрытое со всех сторон помещение, где есть только жар огня, и где трудно дышать, вдруг ворвался порыв ветра. Заключенный вздрогнул всем телом, другие просто удивились, но, очевидно, решили, что их главе вернее знать, в чем дело. Августин же не подал виду, что вообще чего-то слышит. Он уже привык к проказам своих духов и вполне мог решить, что на этот раз наводят смуту тоже они.

— А ты не хочешь им ни о чем рассказать? — Сандро вдруг рванулся с такой силой, что чуть не выскользнул из рук стражей.

— Лицемер, — прошипел он, снова обращаясь к безмолвному недосягаемому Августину. — Как ты мог лгать нам всем на протяжении такого долгого срока.

— Его рассудок совсем помутился, — с показным прискорбием сообщил Эжен. — Все, кто общаются с нечистой силой, рано или поздно теряют разум, но огонь изгонит из него демонов. Мы его спасем…

— Я видел, — Сандро даже не обратил внимания на замечание нагловатого юнца, ему все еще удалось сохранить надменность аристократа и какой-то сверхчеловеческий запах сил. — Не притворяйся, что не слышишь, ты знаешь их в лицо, тех, в сделках с которыми обвиняешь других людей, я видел тебя с той девушкой, за которой следуют эти твари.

Августин нарочито медленно двинулся вперед, так, будто собирался пройти мимо. Я думал, он даже не снизойдет до ответа, но он равнодушно сказал:

— Они способны вставить кривые зеркала даже в твои зрачки, разве ты не знал об этом, когда спутывался с ними.

— Как можно так лгать! — даже сквозь толщу стен чувствовалось отчаяние Сандро. — Кем бы ты был, если б мой брат не помог тебе прижиться в Рошене. И как ты бы попал сюда без них. Ты пришел сюда ни с чем, только с демоном за плечами, а теперь губишь всех, кто тебя приютил.

— Они говорят твоими устами, — тон Августина был холодным, чуть снисходительным. — Они смотрят через твои глаза, и ты видишь мир перевернутым вверх дном. Я должен пожалеть тебя, но не могу, ведь ты отдался им по своей воле.

Он приложил кинжал кончиком лезвия к щеке Сандро так, будто собирался выколоть ему глаза, способные видеть незримых. Никто не обратил внимания на то, как мерцают кисти его рук, как они быстры и неуловимы. Он не двигается, а будто парит во мгле, его удлинившиеся пальцы способны налету схватить промчавшегося мимо мотылька.

Августин отстранился от узника, будто ощутил отвращение.

— Поспешите, — Эжен решил выслужиться и подогнать палачей, но Августин жестом велел ему убраться подальше.

— Твое время пришло… — его бескровные губы все еще сохранили красивые очертания, он казался особенно привлекательным, когда говорил, пусть даже это были жестокие и лживые слова. Я презирал его за лицемерие и все же не мог отвести от него глаз. Его лицо казалось мне таким знакомым, будто я уже знал его вечность тому назад.

— Ты даже не сгоришь в аду, — прошипел Сандро ему в лицо. — Ад с тобой, в тебе…

— Что ты можешь знать, — такое равнодушие уже само по себе оскорбляло, но то, как лезвие кинжала легло к горлу Сандро, в то время как сам Августин казался удивительно спокойным, я еще не наблюдал такого ни с кем, никто не убивает с отсутствующим видом, так, будто перерезать чье-то горло, это всего лишь жест милосердия.

— Я думал, она посещает только нас, — Сандро даже не попытался отстраниться от лезвия, плотно прижавшегося к его горлу. — А выходит, она появилась лишь для того, чтобы привести тебя в подходящий момент…

Августин всего лишь надавил на рукоять, и лезвие под его пальцами окрасилось алым. Я много раз разрывал глотки прямо когтями, но не ради религиозного фанатизма. Возможно, и я со стороны выглядел не лучше, но то, как это делал Августин, казалось наиболее вызывающим. Он просто убил человека у всех на глазах и не проронил ни простого «извини», ни пары слов из молитв, ни даже заклинания, сбивающего с толка наблюдателей. Он просто сделал то, что сделал, и никакого оправдания ему было не нужно.

Я знал, что, уходя из пыточной, он либо слизнет кровь с этого кинжала, либо вытрет его о засохшую лозу роз в нише, чтобы от чудодейственного эликсира, еще недавно дарившего кому-то жизнь, на миг ожили и они. Он никогда не отирал перепачканный клинок о края рясы, он нес остатки крови засохшим цветам. Безумец или романтик? По- моему, он был обычным одержимым. Я никогда не доводил людей до такого состояния, я всегда старался исчезнуть раньше, чем они станут одержимы мною, и я никогда не передавал власть в руки умалишенных. Он же готов на что угодно, этот юный, фанатично преданный возлюбленным глупец. Мне захотелось схватить его и сделать с ним то же, что он только что сотворил с обвиняемым, только более медленно и мучительно. Я бы мог перехватить его на одном из крутых поворотов винтовой лестницы или в коридорах, его нужно было наказать, но я сдержал порыв. Слишком рано. Я еще не добился от него того, что мне необходимо. Если он погибнет, то тем, кого я ищу, не будет больше нужды приходить сюда. Выходит, я должен следить, чтобы с ним ничего не случилось, иначе, не смогу обнаружить их.

Вот влип! Я скорчился от бессильной ярости, как, наверное, может сделать только злой дух при виде святыни, но здесь ничего святого не было, разве только, кроме чьего-то чувства, способного перевернуть весь мир и вызвать ревность даже у меня. Посмеялся бы надо мной мой низложенный наставник. А Камиль, наверняка бы, пожалел, что его хозяин не дожил до такого момента. Они оба так надеялись дотянуть до того мига, когда я, предмет их общей зависти, запутаюсь в сетях интриг. Это случилось лишь спустя столетия, но не совсем так, как они хотели.

Кроме одного светлого пятна, за которым следил, я не мог найти в суровом, мрачном здании ничего положительного. Сеть лабиринтов, лестниц, переходов, галерей, разрозненных камер и множество живых, снующих туда- сюда, подобно теням по этому черному муравейнику, а над всем этим повисла плотно сплетенная мембрана далеко не добрых флюидов, отвратительных намерений, подлости и тайных замыслов. Все это образовало осадок в затхлом воздухе за окнами, и мне стало тошно. Я хотел еще раз вонзить когти в толщу непробиваемых стен, с которыми не раз соприкасались цепи и кровь, я должен был разнести эти бастионы, сжечь их дотла, если во мне осталось хоть немного доброго, то я обязан это сделать, но я не мог. Я вынужден был отложить свое собственное грандиозное аутодафе на потом.

Приземление было совсем бесшумным. Я не собирался уходить, я только прислушивался и думал, как быть дальше. В цокольном помещении, возле подвального окна, горячо спорили о чем-то Бруно и Лоренцо. Они даже отложили на потом свои обычные тяжбы и общие замыслы. Работа могла подождать, а потрясающие предположения относительно господина возбуждали, куда сильнее, чем чужая агония или вино. Августин стоял для них на пьедестале. Что может быть интереснее, чем поговорить о нем?

— Клянусь, он сделает это, вскоре произойдет нечто необычное, и он предоставит всем подтверждение того, что он более, чем просто избранный, — Лоренцо предусмотрительно затушил лампу, его шепот был еще тише, чем возня крыс подвалом ниже. — Он умеет общаться с возвышенными созданиями. Одно из них непременно придет в этот мир, чтобы доказать его правоту, и это случится скоро.

Бруно даже не кряхтел, не то что смеяться, значит, он тоже верит в это. Да они здесь все фанатичные безумцы. Как можно верить в то, что сочиняет мальчишка.

Со злости я пнул ногой промерзлую землю. Сапог неожиданно легко разрыхлил ее. Странно, снега уже совсем не осталось, а куст под зарешеченными окнами на вытоптанной клумбе неожиданно зазеленел. Ведь теперь только март, слишком рано для распустившихся цветов, но они зацвели, несмотря на холод. Розы. Алые розы на веточках, унизанных, как иголками, бесчисленным количеством шипов. Они великолепны, подумал я, но руку вперед вытянул совсем не для того, чтобы выразить восхищение. Обычно я даже не жег города, где на клумбах росли розы, но на этот раз захотел вырвать с корнем весь куст. Я протянул к кусту уже не руку, а золотую кисть, чтобы располосовать ветки, вдохнуть запах сока срезанных листьев. Такая решительность и фанатичность была в новинку и для меня. Я бы убил любого, кто посмеет встать на моем пути, это и со стороны было хорошо заметно, так зачем же какой-то юный глупец вдруг вырвался вперед и загородил собой куст с розами. Он встал прямо между ним и клешней дракона, почти что отнял у меня жертву. Августин! Как он только умудряется везде успеть и так меня разозлить.

— Ты знаешь, как дракон поступает с тем, кто претендует на его добычу? — мы с ним опять были одни, только я и он, но флюид страха я не улавливал.

— Ты не хочешь, чтобы я с корнем вырвал из твоего сада скверну?

— Роза — божественный цветок, — возразил он. — Можешь лучше убить меня, но розы не трогай.

— Ты готов перерезать весь мир, но хочешь умереть из-за роз? — с сарказмом усмехнулся я.

— Да, из-за розы, — он нагнулся и поднял с земли цветок на веточке, которую я успел задеть и обрубить, быть может, он имел в виду что-то другое.

— У нее шипы, — сам не зная, зачем, предупредил я, но поздно, он раскрыл ладонь, и его пальцы уже оказались в крови, крошечные иголочки разом впились в кожу, но Августин ничем не выказал, что ощущает боль. Какое самообладание. Я готов был бы его уважать, если бы не знал, что он слишком подвержен влиянию других. Он в их власти, как я был во власти грез и цепей, когда учился на волшебника.

— Тебе когда-нибудь было обидно из-за чьего пренебрежения, — вдруг спросил он, так будто я был его подчиненным, а не непримиримым врагом.

— Да, — я припомнил Одиль, княжну, которой не до чего не было дела, кроме ее отражения в зеркале и корыстных замыслов, хотя это была не совсем обида. Одиль была бесчувственна, к ней можно было относиться не более сердечно, чем к красивому предмету интерьера, а Роза… Когда она ушла от меня, как будто отвернулся единственный существующий в мире ангел, но я старался не думать об этом, я очерствел, как статуя.

— Да и мне бывает больно, — выразительно шепнул я, так, чтобы он смог понять. Но я бы не смог до него даже докричаться.

— Не как другим, — резко бросил Августин, развернулся и пошел к теплому свету приоткрытых дверей, наверное, решил, что его драгоценные розы я уже не трону. Но я так легко его не оставил, когда он поднялся в свою келью, я уже был там.

— Думаешь, что можешь просто развернуться и уйти от того, кто пришел по твою душу?

— Не зли меня, — буркнул он, стараясь сохранять достоинство, не взирая на то, что я по-хозяйски и с наглым видом расположился на подоконнике возле его жесткой узкой кровати. Здесь было не так много места, а мои крылья даже в высоте, под звездами, приобретали заметный размах, если я влечу в башню, то ему придется прижаться к стене или же соприкоснуться с моей обжигающей кожей. Интересно, что он предпочтет.

— Я зарекся больше никогда не прилетать к тебе, разве только с заранее подписанным приговором и уже разгорающимся внизу пожаром.

— Так зачем же явился?

— Не знаю, — я, сощурившись, присмотрелся к нему, и он отвернулся, потому что свет, исходящий из моих зрачков, слепил ему глаза.

— Ты меня бесишь, мальчишка. Я не хочу мириться с тем, что вдруг, откуда ни возьмись, появился такой необычный объект, как ты. Ты становишься все более дерзок, но я почему-то предоставляю тебе возможность жить, может, надеюсь, что, действительно, придет срок, колдовские часы пробьют, ты придешь в себя и начнешь каяться и молиться. Я дождусь когда-нибудь момента твоего исправления?

— Ты не Бог, — злобно прошипел он. — Не смей разговаривать со мной свысока.

— О, значит, все-таки я тебя задел. Это уже успех. Мне-то казалось, что все чувства в тебе остыли и злость в том числе.

— Думал, на суде затмить меня?

— По крайней мере, надеялся. А ты не привык к тому, что, кроме тебя, публика. даже самая досточтимая, может обратить внимание на нового кумира. Поостынь, я был любимцем и простого народа, и более знатных собраний за столетия до твоего появления на свет.

— Я должен позавидовать? — Авустин надменно изогнул бровь.

— Не вслух, я и так вижу насквозь все твои чувства.

Он мог и на этот раз не выдать себя, но все равно предпочел потупиться. Я все знаю, это заставляло его ощущать дискомфорт и волноваться.

А я, и вправду, кое-что начал узнавать. Да, он мне завидует, хоть и старается тщательно скрывать это. Он научился маскировать свои чувства и без помощи демонов, и это удавалось ему, куда лучше, чем многим из моих слуг. Я бы и не узнал никогда о его терзаниях, если бы контроль временно не спал, а духи, сторожи, не попрятались. Он был в отчаянии, те, кому он полностью доверился, слишком долго не являлись к нему, и он не знал, явятся ли они вообще. Если нет, то за жизнь больше цепляться не имеет смысла, если да, то он все равно не знает, как их удержать, что он простой смертный может предложить им в обмен на их минутную привязанность. Он мог бы отдать весь мир, но достаточно ли им этого. А ему самому целый мир не нужен без них, и он ощущает себя в ловушке. И в довершение ко всему появился я, златокудрый, златокрылый, ослепительно прекрасный, да еще и одетый по последней моде, как положено принцу. А припрятанный у него камзол давно устарел. Только сейчас, взглянув на себя его глазами, я изумился. Вот, почему он так ненавидит меня. Посмотрев однажды на прохожего франта, он понял, что хочет быть таким же, чтобы прельстить своих избранников. Он так давно не смотрелся в зеркало, что даже не подозревает, насколько сам пригож, и это без дорогих кафтанов, без эльфийских портных, без украшений, даже без простого гребня, которым можно было бы расчесать сверкающие, спутанные, подобно золотой пряже, кудри. Даже в своем рубище, этих обносках с чужого плеча, он был настолько хорош, что у меня имелись веские причины позавидовать ему. Ведь все-таки это его мои возлюбленные посетили последним, но сам он думал иначе. Возможно, они предпочтут меня, вот какая мысль не давала ему покоя. Остынь, хотелось вымолвить мне, они бросили меня раньше, чем нашли тебя, но я промолчал. Зачем посвящать его в подробности. Он до сих пор не понял, что для них он всего лишь моя копия, юная, наивная и по-собачьи преданная.

— Как интересно иногда залезать в твою голову, — с чувством собственно превосходства вызывающе выдохнул я.

— И что нового ты там можешь увидеть?

— Если я скажу, то нам обоим станет неудобно…

Он отпрянул, как от удара хлыста. Я выпалил первое, что пришло в голову наобум, а вышло, что попал в цель. Если раньше он настороженно поглядывал на запертую дверь, не просочится ли за нее какой-то звук, то сейчас ему было все равно. Он сам хотел кричать, чтобы облегчить душу и, наверняка, жалел, что вместе со словами не вырвется и огонь, подобные моему. Другие, по его приказу, горели на кострах, а сам он сгорал изнутри.

— Ну, давай, расскажи мне о том, как ты восхищен красотой одной великосветской ведьмы, которая любит носить чужую корону и подталкивать на верную гибель глупых мальчишек вроде тебя, — вместо сочувствия я решил его подразнить. — А еще ты беседуешь с дьяволом, который к тебе прилетел, и не крестишься в испуге. А те твари, которые всюду следуют за госпожой, давно уже спят, как ручные котята у тебя в кельи, и ты их не выгоняешь, потому что они принадлежат ей. Не можешь выпросить локон с головы своей дамы, так готов подбирать этих крыс, которые крутятся у ее шлейфа. А если б я был ее личным цепным драконом, ты бы и меня приветил. Откуда ты можешь знать, вдруг и я демон из ее личной свиты. Вот тогда бы ты был со мной повежливей. Красотка, ведь хоть и проклята, но так хороша собой.

Я знал, что хвостатая тварь, шустро спрятавшаяся в ящик стола раньше, лениво растянулась перед свечой на приговорах. Ей, наверняка, поручили перепроверить их и указать, где нужны подписи, но лентяй не справился. Когда я прилетел, он не успел ретироваться, а сейчас воровато посматривал из щели. Я резко кивнул, и ящик задвинулся с такой силой, что прищемил гаду хвост. Обиженный писк заглох за поворотом ключа.

— Если ты так трогательно заботишься об этих уродцах, то после моего исчезновения пройдешься по своим лабиринтам и проверишь, не посадил ли я по клеткам еще несколько таких, — сострил я и заметил, что щеки Августина пылают, хоть румянца и не видно, но кожа покраснела бы от стыда, если б он не был больше, чем человеком. — Не хочешь обнаружить себя перед местным благочестивым собраньем. А вдруг кто-то, скажем Эжен, застанет тебя рядом с такими вот редкими экземплярами сверхсуществ и донесет это до жителей Рошена, а, может, кто-то и твою гостью однажды увидит, что тогда…

— Тогда тебе больше будет некого искушать.

— А сейчас я способен на это?

— Тебе и не нужно стараться, — он наткнулся спиной на дверь, с ярости пнул ее и сделал шаг вперед, отступать больше не имела смысла. — Я влюблен в ведьму, я поклоняюсь демону, ты хочешь, чтобы я забрался на крышу ближайшего палаццо и крикнул об этом во всеуслышание, пусть сбежится весь город, пусть меня сожгут так же, как тех, кого я обрекал на смерть.

— И ты даже не надеешься на то, что кто-то из них прилетит, чтобы вырвать тебя из костра.

— А ты сделал бы так ради художника Марселя?

— Да, сделал бы даже ради тебя, если б ты был моим, но ты их, ты погибнешь, — я очень сомневался, что Роза его пожалеет, она не жалела никого, бесчувственность передалась ей по наследству от притязательных и жестоких предков. Она даже не поняла, что перед ней живое, глубоко чувствующее существо, а не игрушка, когда искала кого-то, похожего на меня. А вот мне стало его жалко, он не заслужил такой судьбы, чтобы хоронить себя в юности заживо в мрачных стенах инквизиции, среди пыток, козней и стареющих монахов. Разве Роза и Винсент испытывали к нему хоть малейшую симпатию, раз замуровали его здесь, совсем одного, среди людей, которые не могли его понять, но всегда были готовы подставить. — Ты ведь был когда-то школьником, а не прелатом, не послушником.

— Опять школа, — он терпеть не мог даже это слово. — Знал бы ты, как там плохо. Заставь тебя кто-то шутки ради отучиться там на неделю, и ты бы, не выдержав, сжег это злачное место уже в первый день. Парта не для талантов. Я хотел отыскать то место, где, действительно, собираются одаренные, и у меня появился шанс. Я нашел магические письмена, свиток, завалявшейся в тайнике, в пыльной библиотеке, там были четкие указания, и я пришел к мосту в назначенный день, но он преградил мне путь, и я решил, что недостоин.

— Он?

— Юноша в черном, ее спутник по имени Винсент… величайший колдун!

— Почти…

— Он запретил мне даже ступить на мост, сказал, что я не смогу, у меня нет дара.

— И ты ему поверил? — а он еще более наивен, чем я ожидал, хотя многие поддавались на ту же обманку и до него. — Надо было стоять на своем. Раз Винсент так сказал, значит, видел в тебе конкурента, иначе, не будь у тебя дара, он не стал бы мешать тебе биться о жизнь.

— Но особых ведь дарований, и вправду, нет, иначе я бы не поддался на твое волшебство, я бы не думал о тебе сейчас то, что ты мне внушаешь, — он был, явно, смущен.

— И что же это?

— Не издевайся, — возмутился он. — Ты ведь все знаешь. Я хочу кланяться тебе, я хочу поклоняться тебе, — он вдруг дерзко рассмеялся. — Меня так и тянет встать на колени перед окном, за которым, возможно, прячешься ты. Я хочу отдавать тебе знаки почтения, хотя знаю, что ты не мой господин и никогда им не станешь.

— Я мог бы им стать.

Он пренебрежительно фыркнул, но надменным стать уже не смог.

— Слишком поздно, я уже погиб, — с отчаянием прошептал он.

— А если я сам препровожу тебя в школу чернокнижников, — сам не зная, для чего, принялся уговаривать я. — Там у всех погибших есть шанс, дело только в том, что принимают туда не всех, но перед моей рекомендацией вряд ли кто сможет устоять. Ты станешь подопечным дракона. Не плохо для новичка.

— Значит, ты правда принял столь обольстительный вид и прилетел сюда, чтобы свести меня с пути истинного, иначе, зачем тебе что-то мне предлагать, — полушутя протянул он и слабо улыбнулся. Какая знакомая улыбка, таким приятным теплом может ласкать только солнечный луч, но вокруг тьма.

— Нет истинного пути, Августин, — искренне предположил я. — Мы давно уже сделали крутой заворот к бездне, ты по собственной воле, я по принуждению, но мы одинаково виновны.

— Тебе легче, — возразил он. — Ты не знаешь, как это тягостно кого-то любить, не ожидая взаимности, и понимать, что та, кого любишь, никогда не заинтересуется тобой. Тебе это неведомо, стоит тебе только поманить, и любой кинется к твоим ногам.

— А если мне нужны только те, кому нет дела до меня.

— Разве такое может быть?

Я напустил на себя безразличный вид и передернул плечами. Мне не хотелось признаваться ему в том, как у меня все сложно на самом деле.

— Ты просто разыгрываешь передо мной спектакль, мистерию, в конце которой твои когти сомкнутся на моем горле под аплодисменты твоей незримой нечисти.

— Тебе ведь все равно, жить или умирать, — я не преувеличивал, он, правда, был фанатиком.

— Я предпочел бы жить… но не в этом мире, — серьезно заявил он.

— Да, точно в мире вельмож и блеска, а не в серых монастырских стенах.

— Может быть и там, но я предпочел бы место, которое еще дальше, ты ведь знаешь.

— То, которое недосягаемо, — предположил я вслух, а про себя решил, что это там, где правлю я, мальчишка, и вправду, замахнулся высоко. — Знаешь, я хочу убить тебя, но рука не поднимается. Ты слишком похож на кого-то… — я не мог произнести при нем имя Флориана, иначе совесть замучила бы меня за то, что я равняю собственного невинного брата с этим порочным созданием. — К тому же, ты слишком неразумен, чтобы до конца осознать какое зло творишь.

— Зато вся мудрость, скопленная другими созданиями за века, перед тобой ничто, ты ведь появился раньше, чем этот мир, чем даже время. Сколько тебе тысячелетий, демон, или ты не можешь этого сказать, поскольку еще не было придумано круговорота лет в тот момент, когда ты уже был, — Августин все еще пытался говорить с сарказмом. — Не пользуйся тем, что я тобой околдован. Ты решил, что, благодаря этому, можешь без конца говорить мне гадости. Я, как деревенский простачок, буду пялиться на твою стать и крылья, а ты можешь беспрепятственно злословить.

— Я совсем не пытаюсь тебя принизить, наоборот, считаю, что на стезе зла ты добился, куда больших успехов, чем все мои знакомые, хотя, в отличие от них, у тебя не было шансов. И не льсти мне лишний раз, ты восхищен совсем не мной, а ими.

— Ею, если быть честным, те, кто появляются вслед за ней, сильны, конечно, но…

— Выглядят не слишком привлекательно.

Он только смущенно кивнул, сам бы он никогда не посмел неуважительно отозваться об отвратительных слугах своей госпожи. Мало ли чем можно прогневать повелительницу.

А я не ожидал, что он проговорится о ней, своей возлюбленной госпоже, и ее спутниках. Выходит, он тоже иногда может быть чистосердечным.

Момент близости был слишком ощутим. Я чувствовал, что у него внутри, и мысленно содрогался от этого. Я не хотел так страдать, как он, и прятать все это под маской. Кажется, впервые за вечность я понял, что столетия, проведенные мною в темнице, ничего не значили по сравнению с тем, что ему пришлось пережить за какой-то год. Да, я был узником, но всегда мог перессориться с тюремщиками, заставлявшими меня изучать магию, своих чувств скрывать мне было не нужно, а вот ему… Интересно, что из моего прошлого удалось увидеть ему. Во всяком случае, он содрогнулся от этого. Тело под сутаной необычно напряглось.

— Только не думай, что стал мне другом, — с поспешностью принял он свою обычную позу. — У меня уже есть госпожа, а ты…

— Браво, Августин, — с удивившим меня самого хладнокровием отозвался я. — На сцене тебя ждал бы большой успех.

— Да как ты смеешь? — возмутился он.

— Не будь дураком, ты сам дал повод, будь ты благочестивым монахом, я никогда бы тебе такого не сказал. Я бы и приблизиться к тебе тогда не посмел, тебя бы от моих визитов спасли молитвы, а сейчас ты не можешь вспомнить ни одной. Все, что отпечаталось у тебя в мозгу, это оды к госпоже. Прочтешь что-то, чтобы развлечь меня перед прощанием?

— Ты уйдешь? — он заметно и нервно встрепенулся, облизнул пересохшие губы, с трудом сглотнул, будто, и вправду, встревожился. — То есть, улетишь? Навсегда?

— Я могу еще вернуться, — снисходительно утешил его я. — Точнее, обязательно вернусь, захочешь ты того или нет. Так просто тебе от меня не избавиться. Если уж дьявол пристал к кому-то, то быстро его не изгнать. Я выберу еще ночь, а могу прилететь и днем, да так, что меня никто не заметит. Не такой уж я плохой, чтобы тебе скомпрометировать, по крайней мере, до того, как пробьет твой час.

— Ты хочешь, чтобы это произошло, как можно скорее?

— Только после того, как залечу к тебе в гости еще пару раз, мне же надо хоть как-то развлечься в перерывах между тем, как я порчу другие жизни, — я предпочитал в таких случаях черный юмор, люди легко принимали его за правду, но Августин недоверчиво поморщился.

— А доносчики говорят, что в Виньене король, хоть и дьявол, но сердоболен и щедр. Дьяволу ведь и подобает для того, чтобы окрутить людей, сыпать пригоршнями золото налево и направо.

В его взгляде, устремленном на меня, ощущался вопрос. Неужели ему хочется поверить в то, что я могу быть щедрым бескорыстно?

— Думаешь, я предложил бы золото и тебе, если б не знал, что погреба здесь и так им забиты. Боюсь, что пару червонцев от демона ты сочтешь слишком жалкой подачкой, при том, что конфискованные у вельмож богатства тоже могли быть пополнены дарами от мне подобных. А теперь на них проклятие. Хорошее объяснение для того, что ты держишь под замком столько бесценного.

— Ты решил вмешаться в мои дела.

— Все дела в этом мире, так или иначе, касаются и меня.

— Потому что ты милостиво позволяешь нам всем существовать под небом, которое создано для тебя и твоего огня.

— Потому что весь легион нечисти двинется хоть сейчас завоевывать ваш мир, если я не прикажу им сдерживать свои амбиции, — доверительно шепнул я, давая ему намек, хотя вряд ли он поймет, он не считает меня верховной властью, как другие.

— Ее нечисти ты приказать не можешь, — тут же ощетинился он.

— Ну вот, ты назвал ее свиту нечистью. Она разозлится на тебя, — я решил поймать его на слове, но никак не ожидал, что вгоню беднягу в краску. Его щеки бы вспыхнули, если б не это призрачная белизна кожи, которая до сих пор была лишь моей отличительной чертой, а не какого-то там смертного, который чудом оказался подобен мне и по необычайному золотистому цвету кудрей, и по такому же выдающемуся упрямству. Я нашел характер, достойный себя. Мы могли бы вот так спорить и парировать взаимные колкости не только ночи, а всю вечность напролет. Кажется, наконец-то Августину удалось очаровать и меня. Стоило мне в очередной раз вступить с ним в дискуссию, и я понял, что мне было скучно без его острого языка. Мы соперники, созданные друг для друга. Рано или поздно мы передеремся из-за той, кого любим, и не важно, кто победит, главное, что война в самом разгаре. Мне было приятно воевать с ним, и я совсем не хотел улетать, но визит затянулся. Если я задержусь еще дольше, то перестану быть всего лишь прекрасной иллюзией и стану реальной помехой. Августину ведь надо делать вид, что он святой, и всюду успевать. Конечно, хорошо иметь кучку бесплотных следопытов, но самому тоже надо следить за происходящим вокруг. А то мало ли что. Вдруг его госпожа еще более склонна к предательству, чем те люди, которых я видел, заглядывая в окна этого здания. Но сообщать ему об этом лишний раз не стоит, если он не совсем поглупел от любви, то может предположить и сам.

— Не улетай! — он испуганно вздохнул, наверное, заметил, что, чуть сменив позу, я рискую острыми ногтями расцарапать каменный подоконник. Я уже развернулся, готовясь вылететь из окна, и тут вдруг эта просьба. Неужели он способен не приказывать, а просить.

— Мне хочется о многом расспросить тебя, — тут же признался он.

— А если точнее, то о ней? — я по — дьявольски усмехнулся, потому что, начиная с того момента на суде, знал, что у него на сердце.

Августин потупился. Мне хотелось остаться и поговорить с ним еще, точнее, выиграть очередной спор, но я опасался, что если буду действовать с таким азартом, то сболтну что-то лишнее. Хотя рано или поздно, он и так обо всем узнает или же погибнет еще до этого. Я погрустнел, когда