Red Violet. Романы New Adult

ЭЛИС КЕЛЛЕН

ВСЁ, ЧТО МЫ ОБРЕЛИ

Москва
«Манн, Иванов и Фербер»
2023

Информация
от издательства

Original title:

Todo lo que somos juntos

by Alice Kellen

 

На русском языке публикуется впервые

 

Келлен, Элис

Всё, что мы обрели / Элис Келлен ; пер. с исп. Н. Белобородова. — Москва : Манн, Иванов и Фербер, 2023. — (Red Violet. Романы New Adult).

ISBN 978-5-00214-174-6

Три года назад Аксель разбил ей сердце. Три года назад Лея потеряла человека, который стал частью ее самой. Три года назад они расстались, думая, что никогда не встретятся вновь.

Пока Лея отдает всю себя живописи и обретает спокойствие в отношениях с надежным и верным Лэндоном, Аксель впервые узнает, что значит потерять нечто настолько ценное: не близость на одну ночь, а связь, проросшую в самом сердце.

Но жизнь вновь сталкивает их лицом к лицу, когда мечта Леи осуществляется: ее триптих «Любовь» участвует в выставке в Ред-Хилле.

Теперь им предстоит вспомнить прошлое и решить: отпустить друг друга навсегда или все же рискнуть и довериться судьбе.

 

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

ОТ АВТОРА

Во всех моих романах присутствуют песни, сопровождавшие многие сцены, запечатленные на бумаге. Музыка — это вдохновение. В данном случае это нечто большее. В определенные моменты это своего рода обертка, нить, которая ведет за собой персонажей. Вы можете найти полный список песен, которые я слушал, пока писал эту историю, но, если хотите, предлагаю вам послушать некоторые из самых важных в тот момент, когда они упоминаются в романе. В  — Too young to burn. В  — Let it be. И в  — Twist and shout.

ПРОЛОГ

Меня пугало, что грань между ненавистью и любовью так тонка и малозаметна, что я могу одним рывком сорваться из одной крайности в другую. Я любила Акселя, я любила его всем нутром, глазами, сердцем; все мое тело реагировало, когда он был рядом. Но другой своей частью я так же не­навидела его. Ненавидела за воспоминания, за слова, так и не сказанные, за обиду, за прощение, что не могла дать ему с распростертыми объятиями, как бы мне того ни хотелось. Глядя на него, я видела черное, красное, скрытый пурпур; эмоции переполняли меня. И чувствовать к нему нечто столь хаотичное было больно, потому что Аксель был частью меня. И всегда будет ею. Несмотря ни на что.

НОЯБРЬ

(ВЕСНА. АВСТРАЛИЯ)

1

ЛЕЯ

Я еще не открыла глаза, когда почувствовала, как его губы скользят по изгибу моего плеча, затем двигаются чуть ниже, оставляя цепочку поцелуев возле моего пупка; сладкие, нежные поцелуи, такие, от которых невольно вздрагиваешь. Я улыбнулась. Улыбка вскоре исчезла, когда я ощутила его теплое дыхание у своих ребер. Рядом с ними. Со словами, которые Аксель однажды вывел пальцами на моей коже, с этими Let it be, что были теперь татуировкой. Я суетливо зашевелилась и открыла глаза. Положила руку ему на щеку и потянула к себе, его рот встретился с моим — и меня охватило спокойствие. Мы разделись в тишине умиротворенного солнечного утра субботы. Я обняла его, когда он в меня вошел. Медленно. Глубоко. Легко. Я изогнула спину, захотев большего — последнего толчка, жесткого и напористого. Не случилось. Я просунула руку между нами и стала трогать себя пальцами. Мы кончили одновременно. Я тяжело дышала. Он постанывал, произнося мое имя. Он отодвинулся на бок, и я уставилась в гладкий белый потолок комнаты. Потом приподнялась с постели, и он взял меня за запястье.

— Уже уходишь? — голос его был мягок.

— Да, у меня много дел.

Я встала и босиком подошла к стулу, где вчера ве­чером оставила одежду. Лэндон наблюдал, как я одевалась, все так же лежа в постели и закинув руки за голову. Я поправила тонкий пояс юбки и натянула майку. Перекинула через плечо портфель, подаренный братом на Рождество, и по пути к двери собрала волосы в хвостик.

— Эй, погоди. Поцелуй перед уходом, да?

Улыбаясь, я подошла к кровати и наклонилась поцеловать его. Он ласково погладил меня по щеке и удовлетворенно вздохнул.

— Увидимся вечером? — спросил он.

— Не могу, буду в студии допоздна.

— Но сегодня же суббота. — Он был настойчив. — Давай, Лея.

— Извини. Поужинаем завтра?

— Хорошо.

— Я позвоню.

Я спустилась по лестнице из дома. Дневной свет тепло встретил меня под сероватым небом. Я достала из портфеля наушники, взяла леденец и сунула в рот. Проскочила пешеходный переход ровно в ту секунду, когда светофор загорался красным, и пересекла усеянный цветами сквер, служивший коротким путем к моей студии. На самом деле не моей, не совсем. Но я много работала тогда, в студенческие годы, чтобы получить стипендию, позволившую мне иметь небольшое помещение.

Когда я пришла, все было пропитано запахом краски. Я бросила свое барахло на круглое кресло и взяла халат, висевший за дверью. Завязывая пояс, подошла к картине, возвышавшейся на старом чердаке. Меня охватил трепет от созерцания тонких линий изгибающихся волн, пенных брызг и переливающегося солнечного света, который, казалось, скользил по холсту. Я взяла деревянную палитру и смешала несколько оттенков, не отводя глаз от холста, который будто бросал мне какой-то извращенный вызов. Подняв кисточку, я заметила, как рука дрожит от нахлынувших воспоминаний. У меня схватило живот, стоило лишь вспомнить ночь, когда мне пришлось бежать туда, повинуясь внезапному желанию изобразить тот участок пляжа, что был так хорошо мне знаком, хотя прошло уже три года с тех пор, как я была там… Три года без этого кусочка моря, что так не похож на другие. Три года, за которые я здорово изменилась. Три года, что я не видела его. Три года без Акселя.

2

АКСЕЛЬ

Я скользил по стенке волны в слабом свете зари, пока не упал в воду. Погружаясь, закрыл глаза, и звуки внешнего мира стали далеки. Я сделал толчок вверх и понял, что тону. С некоторым усилием мне удалось ухватиться за доску для сёрфинга. Сделал глубокий вдох. Снова и снова. Но ни один из этих глотков воздуха не насытил мои легкие. Я остался там, дрейфуя в одиночестве своего моря, глядя на пенный след и рассеянный свет, пробивавшийся сквозь волны, и гадал, когда же снова смогу дышать.

3

ЛЕЯ

Я работала всю неделю без перерыва. Порой меня пугала мысль, что это даже не работа, а скорее необходимость или смесь того и другого. Живопись была двигателем моей жизни, причиной, по которой я держалась, была сильной, полной всего, что нужно запечатлеть и излить. Помню, однажды Аксель спросил меня о том, как мне удалось это сделать, а я ответила, что не знаю — просто сделала это.

Я не знала — просто сделала это. Задай он мне этот вопрос некоторое время спустя — ответила бы иначе. Призналась бы, что это был мой выпускной клапан. То, что мне было не под силу выразить словами, я передавала цветами, формами и текстурами. Я бы сказала, что это самое мое и только мое, как ничто другое в мире.

Не будь это мой день рождения, я бы осталась в ту ночь рисовать на своем маленьком чердаке до самого утра, как часто делала по выходным, но университетские друзья настояли на вечеринке, и я не могла отказаться. Я одевалась, вспоминая звонок Блэр за несколько часов до этого: она поздравила меня и попутно поделилась новостью, что ребенок, которого она ждет от Кевина, будет мальчиком. Это был лучший из подарков, которые я собиралась получить в тот день. Я подошла к зеркалу заплести волосы. Они были очень длинными, и я редко их распускала; несколько раз подумывала состричь, но шевелюра напоминала мне о днях, когда я гуляла босиком и жила в доме вдали от остального мира, о днях, когда я не слишком беспокоилась, расчесывать мне волосы или нет. Даже это изменилось. То, как я стала одеваться, — более тщательно. Я старалась контролировать себя, если чувствовала какой-то побудительный импульс, потому что усвоила: импульсы не всегда ведут по верному пути. Я прилагала усилия, чтобы быть спокойнее, обдумывала все, прежде чем нырять в пустоту, и взвешивание последствий доставляло мне беспокойство.

Вновь зазвонил телефон. Как всегда, мое сердце словно пропустило один удар — стоило увидеть на экране эти имя и фамилию: Джорджия Нгуен.

Я перевела дыхание и сняла трубку.

— С днем рождения, дорогая! — закричала она. — Двадцать три года уже. Не могу поверить, как быстро летит время: кажется, еще вчера гуляла с тобой в саду, держа на руках, чтобы ты не плакала.

Я села на край кровати и улыбнулась.

— Спасибо, что позвонила. Как вы там?

— Вот, почти садимся в самолет, в зоне посадки. — Она разразилась смехом, как ребенок, потому что ее муж, видимо, пытался пощекотать ее, чтобы забрать телефон. — Хватит, Даниель, я сейчас передам тебе! Говорю, дорогая, мы в аэропорту Сан-Франциско, и через час отправляется наш рейс в Пунта-Кану.

— Какой у вас маршрут! И как я вам завидую!

— Я позвоню тебе на днях, поговорим более спокойно и без помех.

— Не волнуйся, дай Даниелю.

— С днем рождения, Лея! — тут же воскликнул он. — Будешь праздновать с коллегами? Хорошо провести время. Развлекайся.

— Спасибо, Даниель. Я попробую.

Я повесила трубку и несколько секунд стояла, с тоской глядя на экран телефона и прокручивая все поздравления, которые получила в тот день… и те, которые не получила.

Это было глупо. Как многое из того, что время от времени обрушивалось на меня, ведь, в конце концов, в памяти людей остаются детали, которые выглядят незначительными, но именно они оказываются действительно важны. Аксель всегда был важным гостем на всех моих днях рождения; единственным человеком, которого я хотела видеть, когда наступало время праздновать; тем, кто дарил подарки, нравившиеся мне больше всего; тем, кто исполнял мои желания, когда я задувала свечи, будучи совсем еще маленькой девочкой. Казалось, прошла целая вечность… Я снова взглянула на свой мобильный. Не знаю, чего я ждала, но звонка не было.

 

Я глубоко вздохнула и встала, чтобы подойти к длинному зеркалу, все так же стоявшему у стены, на том самом месте, где Оливер поставил его почти три года назад, когда я импульсивно купила его в магазине неподалеку от дома.

Я небрежно потрогала кончик косы, разглядывая свое отражение. «У тебя все будет хорошо, — повторяла я про себя скорее по привычке, чем для чего-то еще. — Все будет хорошо».

Уже смеркалось, когда я вышла на улицу прогуляться до ресторана, где мы договорились встретиться. Не успела я сделать и пары шагов, как появился он.

— Что ты здесь делаешь? — засмеялась я.

— Хотел составить тебе компанию. — Лэндон протянул розу и медленно поцеловал меня.

Я посмотрела на цветок, когда Лэндон выпрямился, и погладила алые лепестки. Поднесла к носу, чтобы понюхать, и мы двинулись дальше в тихом темпе.

— Расскажи, чем занималась сегодня — насыщенный был день?

— Да, я как раз заканчиваю картину… — Я сглотнула, вспомнив тот кусочек моря, что был таким моим, таким нашим, и покачала головой. — Не хочу утомлять. Давай ты о себе.

Лэндон рассказал, как прошла его неделя, как усердно он работал над проектом, который готовил для дип­лома по бизнесу, как он с нетерпением ждал встречи со мной последние три дня, когда у нас не бы­ло свободного времени, какой красивой я была той ночью…

Заметив ресторан, мы замедлили шаг.

— Надеюсь, тебе понравится твоя неожиданная вечеринка, — пошутил он, но затем стал серьезен. — Все здесь. Иногда, когда ты замыкаешься в себе и у себя на чердаке, я беспокоюсь о тебе, Лея. Хочу, чтобы ты получила удовольствие от сегодняшнего вечера.

Меня тронули его слова, я крепко обняла его.

Обещала ему получить удовольствие.

Мое лицо расплылось в улыбке, когда мы пересту­пили порог ресторана и увидели наших друзей, под­нимающихся из-за заднего столика и поющих Happy Birthday. После объятий и поцелуев мы уселись рядом. Приехали почти все, кто был частью моей жизни в Брисбене: некоторые одноклассники, Морган и Люси, девушки, с которыми я познакомилась в первый месяц в общежитии и с тех пор не расставалась. Они первыми предложили подарок. Я развернула его с осторожностью, которая совсем не напоминала некогда одолевавшее ме­ня нетерпение; я сняла ленту ногтем, сложила бумагу и поблагодарила подруг за то, что они нашли материалы для рисования — то, что, как они знали, было мне нужно.

— Вы невероятны, и вы не обязаны были…

— Не плакать! — тут же вскрикнула Морган.

— Но я и не собиралась…

— Мы тебя знаем, — оборвала меня Люси.

Выражение ее лица заставило меня рассмеяться.

— Хорошо, никаких слез, только веселье! — Я перевела взгляд на Лэндона, который удовлетворенно улыбался и подмигивал мне из-за стола.

 

К тому времени, когда вечеринка закончилась, было уже позднее утро, и я выпила больше, чем полагалось, учитывая, что на следующий день приезжал мой брат Оливер. Но мне было все равно. Ведь среди огней того места, где мы в итоге заказали несколько напитков, я чувствовала себя хорошо, радостно, окутанная объятиями Лэндона и смехом друзей. Перестала думать о тех, кого уже не было рядом, о хрип­лом голосе Акселя, поздравлявшего меня, и о том, что дал бы мне этот год в параллельной реальности, в которой мы все еще были теми же людьми, думавшими, будто никогда не разойдутся.

Мне потребовалось время, чтобы осознать это, но… жизнь продолжалась. Аксель не был судьбой — лишь началом того отрезка пути, что мы рука об руку прошли вместе, пока он не решил свернуть с дороги.

 

Я легла пьяная в постель, и казалось, что комната кру­жится. Обняла подушку. Бывали времена, когда я, занятая учебой, почти не думала об Акселе — часами, что трудилась на чердаке, часами, что проводила с Лэндоном или девочками. Но он всегда возвращался. Он. Это чувство, будто я до сих пор ношу его под кожей, беспокоило меня все больше. Воспоминания пробуждались в самый неподходящий момент: от вида незнакомца, держащего сигарету между большим и указательным пальцами, от запаха чая, от песни, от глупого жеста… от любой мелочи.

Я вспомнила, что хранила в верхнем ящике прикроватной тумбочки, но сдержала желание открыть его и взять тот предмет, купленный на блошином рынке вскоре после приезда в Брисбен.

Я плотно закрыла глаза. Все вокруг по-прежнему кружилось.

Мне было интересно, что в этот момент делал он…

4

АКСЕЛЬ

Я в последний раз взглянул на галерею, прежде чем отправиться домой. Снова пошел пешком, потому что никогда не спешил туда — меня никто не ждал.

В тот день я ошибся.

На пороге дома сидел Оливер.

По какой-то причине я был столь же потрясен, что и в первый раз, когда увидел его точно там же четырьмя месяцами ранее. Потому что я, конечно, не ожидал этого и потому что… черт, потому что у меня перехватило дыхание, когда я понял, как сильно соскучился по нему за эти годы отсутствия.

Так что Оливер просто вернулся в мою жизнь в один прекрасный день, внезапно — так же, как и ушел.

Я застыл, и мне потребовалось несколько секунд, чтобы убедиться, что он настоящий; он был такой же, как и прежде, как будто ничего не изменилось. Он посмотрел на меня с опаской, а когда я открыл дверь своего дома и спросил, не хочет ли он вой­ти, он ничего не сказал и просто последовал за мной внутрь. Он взял пиво, которое я протянул ему, мы вышли на террасу и молча выкурили по сигарете. Я не знаю, сколько мы там просидели, несколько часов или всего двадцать минут; я настолько глубоко погрузился в свои мысли, что даже не заметил. Знаю только, что, подсаживаясь, он обнял меня одновременно сердито и лас­ково, все смешалось воедино, а вскоре он ушел, не попрощавшись.

Он делал это еще несколько раз. Неожиданно появлялся у меня дома. Я знал, что он приезжал, когда навещал свою сестру в Брисбене; мимоходом он всегда старался зайти, чтобы провести время с моей семьей. В течение трех лет с тех пор, как мы виделись в последний раз, он следовал этому распорядку, не удосужившись зайти и поздороваться со мной. Только спустя некоторое время я понял, что заставило его передумать и постучать в мою дверь. Тогда я его не спросил. Лею мы тоже больше не обсуждали. Это была наша негласная договоренность, и нам не пришлось оглашать правила, ведь мы оба знали, в чем они заключаются. И мы снова стали друзьями. Но эта дружба была… другая, потому что когда что-то разбивается и собирается вновь, то оно уже никогда не бывает идеальным, таким, каким было, — появляются трещины и неровности.

— Не знал, что ты приедешь, — сказал я, когда он навестил меня в четвертый раз.

— Я тоже. — Он направился за мной, когда я вошел в дом. — На самом деле у меня не было свободных дней, но я умудрился в последнюю минуту внести изменения для…

«День рождения Леи». Черт. Я закрыл глаза.

— Пива? — перебил я его.

— Холодного. Чертовски жарко.

— Это нормально, учитывая, во что ты одет.

— Вот что значит не жить как отшельник.

Я покачал головой, еще раз взглянув на его темные брюки и рубашку, в которой было жарко даже с закатанными рукавами.

— Все в порядке, Оливер? — Мы вышли на террасу.

— Да. А как у тебя с галереей? — спросил он.

— Не жалуюсь. Это развлекает. Это что-то другое.

Чуть больше года назад я начал работать в той маленькой галерее в Байрон-Бей, в которой когда-то давно мечтал выставить свои работы. И это тоже было связано с обещанием. Но я согласился на ту работу не поэтому, а потому, что… не смог найти причин для отказа. Мне было нечего делать. Мне было скучно. Тишина иногда слишком тяготила. И я подумал, что не помешает время от времени заглядывать сюда и помогать не по графику.

Не ошибся. Это было одно из немногих мудрых решений, принятых за последнее время. Я продолжал иллюстрировать, но стал требовательнее к принимаемым заказам.

Основным условием нормального функционирования галереи является наличие ясного и четкого проекта. Я занимался его составлением, указывая, какое ис­кусство и каких художников мы будем продвигать; это, по сути, было фундаментом, на котором строился бизнес. Владелец, Ханс, был предпринимателем, который время от времени сам заходил к нам и давал мне свободу делать и переделывать все по своему усмотрению, при этом с неизменной поддержкой от руководительницы Сэм, работавшей полный день.

Первые несколько месяцев было трудно, но в итоге у нас появился более определенный, единообразный и целостный каталог благодаря перекликающейся стилистике художников, представленных у нас. Моя работа состояла в том, чтобы искать художников и убеждать их принять участие в нашем проекте, побуждать их устроить первую выставку в Байрон-Бей, а затем Сэм заботилась о поддержании более тесных отношений. Она была хороша в том, что сотрудники называли «поэзией ее работы», возможно, потому что была милой женщиной, матерью троих детей с бесконечным терпением, способной мириться с эго любого тщеславного художника, на что меня совсем не хватало. Я знал, в чем магия этого процесса для Сэм: видеть, как растут молодые перспективные художники, которым мы доверяли, быть в постоянном контакте с ними и, прежде всего, посещать их студии.

Мне все еще не удавалось полностью включиться в работу.

Было что-то… что-то, что сдерживало меня.

— Скольких художников ты сейчас ведешь? — Оливер с любопытством смотрел на меня, ковыряя край этикетки от пива.

— Я? — Я поднял брови. — Ни одного.

— Ты знаешь, о чем я.

— Их ведет Сэм. Я просто нахожу их и заманиваю в галерею.

Мы молчали, пока солнце опускалось за горизонт. Возвращение Оливера в мою жизнь дало мне ложное чувство нормальности, потому что все, конечно, было по-другому. А может, дело было во мне, сильно изменившемся с тех студенческих лет, когда мы были неразлучны. Он по-прежнему был одним из тех, кого я любил больше всего, но у меня было ощущение, что мы постепенно уклады­вали между собой кирпичи, пока наконец не построили стену. И даже хуже. Что мы разговаривали через эту стену. И что делать это мы начали еще до моих отношений с его сестрой. Эта уверенность в том, что другой человек слушает и кивает, но не понимает тебя до конца не потому, что не хочет, а потому, что не может. И я ненавидел чувствовать эту непостижимость, заполнявшую пространство, когда мы разговаривали, потому что это напоминало мне, что единственным человеком, который, как я чувствовал, видел меня насквозь, слой за слоем, кусочек за кусочком, была девушка вкуса клубники, по которой я так сильно скучал…

5

ЛЕЯ

Я очень волновалась, когда преподавательница Линда Мартин позвонила мне после урока, чтобы договориться о времени моих занятий. Так что, ожидая в приемной, я не могла перестать грызть ноготь на мизинце. Минутой позже назначенного времени она открыла дверь кабинета и улыбнулась мне. Это меня несколько расслабило. Я была так сосредоточена на учебе, что боялась допустить ошибку на последнем экзамене, снизить средний балл или разочаровать кого-то.

Она села на стул, едва я устроилась за столом.

Я прикусила губу, пытаясь сдержаться, но безуспешно.

— Что же я сделала? — пробормотала я.

Я ненавидела эту часть себя. Импульсивную. Ту, что мешала мне управлять своими эмоциями, контролировать их и мало-помалу переваривать. Ту мою скрытую часть, что однажды ночью заставила меня раздеться перед ним с вопросом, почему он никогда не замечал меня. По какой-то причине это воспоминание продолжало возвращаться ко мне.

— Ты ничего не сделала, Лея. Или сделала. Ты много сделала, и сделала хорошо. — Она открыла папку на столе. Достала несколько фотографий, на которых были изображены мои работы. — Я рекомендовала тебя для участия в выставке, которая состоится через месяц в Ред-Хилле. Думаю, ты идеальная кандидатка, так как подходишь по профилю.

— Вы всерьез это говорите? — Я заморгала, чтобы не расплакаться.

— Это будет отличная возможность. Ты ее заслу­жила.

— Это… Я не знаю, что сказать, мисс Мартин.

— «Спасибо» будет достаточно. Там предполагается всего три работы, но выставка привлечет много посетителей, а это прекрасно. Что думаешь?

— Думаю, что сейчас закричу от восторга!

Линда Мартин разразилась смехом, и после нескольких кратких комментариев я миллион раз поблагодарила ее, вставая и беря портфель. Выходя из здания факультета, я посмотрела на небо и глубоко вздохнула. Ветер был теп­лым и приятным. Я подумала о своих родителях, о том, как бы они гордились мной, как бы я хотела разделить с ними этот успех… Потом быстро отыскала свой мобильный телефон среди всякого хлама в маленьком кармане портфеля и набрала Оливера. В нетерпении подождала, пока он не ответил после пятого гудка.

— Ты сидишь? — взволнованно спросила я.

— Я… да, ну, в постели. Лежу. Тебе это подходит?

— Ох, блин, только не говори мне, что ты был с Бегой!

— Давай выкладывай, что ты хотела мне сказать.

— Меня выбрали… я буду выставляться… — Я перевела дыхание. — Всего три работы, но это…

— Охренеть, Лея. — На несколько секунд воцарилась тишина, и я поняла, как взволнован брат. И что он встает с кровати, потому что я услышала его шаги, прежде чем он перевел дыхание. — Ты даже не представляешь, как я горжусь тобой. Поздравляю, малышка.

— Это все благодаря тебе, — прошептала я.

И хотя он отрицал, я знала, что это правда.

Когда три года назад все развалилось, я несколько недель злилась на брата и почти не разговаривала с ним. Так я вела себя поначалу, пока не поняла, что его вины не было. Оливер не принимал решение. Не Оливер все испортил. Оливер не выбирал, каким путем идти. Но в то время я не хотела этого видеть.

Я не хотела признавать, что Аксель сдавался, как только что-то оказывалось выше его сил, что при малейшем ослож­нении он уходил в сторону, оставляя то, что не мог контролировать, что он никогда не вовлекался до конца ни во что и ни в кого.

Может, это была моя вина, ведь я идеализировала его.

Аксель не был идеалом. Как он сам показывал, в нем были неприятные стороны, те, что нам всем хочется причесать и отполировать, пока они не исчезнут. А еще серые зоны. Достоинства, которые иногда превращаются в недостатки. То, что когда-то было белым, но со временем потемнело: его мечты, его смелость.

Я покачала головой и повернула за угол направо. Позвонила в дверь. Лэндон ответил и открыл. Он уже ждал меня, прислонившись к дверному косяку, пока я поднималась по лестнице. Его волосы были взъерошены, а рукава рубашки закатаны; я подумала, что он выглядит привле­кательно, и улыбнулась, прежде чем запрыгнуть на него и крепко обнять.

— Какой энтузиазм, — пошутил он.

— Я собираюсь выставить три работы! — закри­чала я.

— Черт, милая, не могу передать, как я рад…

Я тяжело сглотнула, уткнувшись лицом в его шею, ненавидя, что он произнес это слово, которое я не любила слышать и всегда просила его не использовать. «Милая»… Я продолжала слышать его, произносимое хриплым голосом Акселя. С желанием. С любовью.

Я обняла Лэндона покрепче, заставляя себя не думать ни о чем, кроме хороших новостей. Поцеловав его в шею, поднялась выше и коснулась его мягких губ. Он закрыл дверь, а я обвила ногами его поясницу. Мы перемещались по его квартире, пока он не уронил меня на кровать. Я наблюдала, как он, стоя передо мной, расстегивает рубашку.

— Сейчас вернусь, — сказал он, и через пару минут, когда я услышала шум на кухне, он вернулся с двумя бутылками пива в руках. — Думал, у меня есть бутылка шампанского, но нет. Придется налить это.

— Прекрасно. — Я взяла открывашку и сняла крышки.

— За тебя. — Наши бутылки звякнули. — За твои мечты.

— И за нас, — добавила я.

Лэндон благодарно посмотрел на меня, прежде чем выпить и закончить снимать рубашку. Он лег рядом со мной на кровать и притянул меня к себе. Он поцеловал меня. Приласкал меня. Заполнил меня. Я обвила его ноги своими, думая о том, что ничего не может быть лучше.

6

ЛЕЯ

С Лэндоном я познакомилась вскоре после того, как приехала в Брис­бен.

Мы договорились погулять с Морган и Люси после ужасного дня — такого, какие иногда обрушиваются на меня в первые месяцы и сопровождаются воспоминаниями. Может быть, именно поэтому мне захотелось умыться, так как глаза мои все еще были опухшими от слез, надеть платье, которое я так и не достала из шкафа, и оказаться в баре, чтобы пропустить с ними по стаканчику.

В какой-то момент мы начали танцевать. Когда заиграла медленная песня, я ушла, сказав, что собираюсь заказать еще один напиток, но на самом деле планировала оставить их одних. Сидя на стуле перед баром, я наблюдала за их движениями под музыку, они улыбались и тихо переговаривались.

— Ты рисуешь? — спросил меня один парень.

— Как ты узнал? — нахмурилась я.

— По ногтям, — ответил он, садясь на барный стул рядом со мной и оглядываясь по сторонам в поисках официанта. У него были темно-каштановые волосы, рас­косые глаза и заразительная улыбка. — А что именно рисуешь?

— Не знаю. Зависит… — тихо ответила я.

— Вижу. Ты одна из тех загадочных девушек?

— Уверена, что нет, — улыбнулась я, потому что меня забавляла его дедукция. Я была скорее, наоборот, слишком прозрачной. — Просто… день плохой.

— Понимаю, о чем ты. Давай сначала. Меня зовут Лэндон Харрис. — Он протянул руку. Я пожала ее.

— Приятно познакомиться. Лея Джонс.

Мы проговорили всю ночь. Не знаю, сколько было времени, когда я уже достаточно выпила и решила, что выпустить пар с совершенно незнакомым человеком — хорошая идея. Я рассказала ему о смерти родителей, о моей истории с Акселем, о трудных месяцах, проведенных по приезде в Брисбен… обо всем. Лэндон был одним из тех людей, что излучают уверенность. Он внимательно слушал, перебивал меня, когда это было необходимо, и тоже делился подробностями своей жизни: как требовательны были к нему родители, как сильно он любил фотографию и скалолазание, когда удавалось вырваться.

Когда мои подруги собрались расходиться, я сказала им, что останусь с Лэндоном еще ненадолго. Он предложил мне прогуляться до общежития вместе. Когда мы брели по улицам и наши голоса разрывали тишину ночи, я осознала, что уже давно не чувствовала себя так спокойно. Когда мы подошли к двери дома, он немного нерешительно приблизился, оперся рукой о стену и поцеловал меня; это было неловко, но приятно. Он отстранился и посмотрел на меня в оранжевом свете уличных фо­нарей.

— Ты все еще любишь его.

Это был не вопрос, а просто утверждение, но я все равно кивнула и постаралась не заплакать, потому что мне хотелось, чтобы это было не так; я бы хотела иметь свободное сердце и получше узнать такого парня, как Лэндон, такого очаровательного. С того дня он стал одним из моих лучших друзей. За следующие несколько лет я познакомилась со многими другими парнями, а у него было несколько девушек, которые оказались не такими, как я ожидала. Я ограничивалась сексом на одну ночь, где искала что-то, чего никогда не находила. Вскоре я поняла разницу между «трахаться» и «заниматься любовью», между тем, чтобы вожделеть человека и любить его. Эта грань была прочерчена слишком явно, и я уже не могла представить, что когда-нибудь снова пере­ступлю ее.

Ранним зимним утром, когда я позвонила в дверь его дома со слезами на глазах и колотящимся о ребра сердцем, Лэндон сразу же открыл.

— Что случилось? — спросил он, закрывая дверь.

Тревога. Эти симптомы были хорошо мне знакомы. Я тяжело сглотнула.

— Думаю, я ничего не чувствую, Лэндон, думаю…

Я не могла говорить. Он обнял меня, и я спрятала голову у него на груди, подавляя рыдания. Это было очень тяжелое время для меня. Меня пугала мысль о том, что я снова стану пустой, о том, что могу онеметь. Перестать рисовать… От одной лишь мысли о такой перспективе в горле вставал комок. Но с каждым днем эмоций становилось все меньше, и я обнаружила, что встаю каж­дое утро только потому, что знаю, что должна это сделать. Меня больше не удовлетворяли ни поцелуи незнакомца, ни воспоминания, за которые я цеплялась, когда мне нужно было их нарисовать, излить.

— Тише, Лея. — Лэндон погладил меня по спине.

Я почувствовала легкую дрожь, когда его рука двигалась вверх и вниз. А дальше я не думала — просто позволила себе действовать импульсивно. Я дышала ему в щеку, дрожа от страха, замечая, как хорошо он пахнет, какая мягкая у него кожа… Наши губы соприкоснулись, будто бы естественно. Лэндон покрепче притянул меня к себе, и мы целовались, казалось, целую вечность, не торопясь, просто наслаждаясь поцелуем.

Когда мы начали раздеваться, я почувствовала себя в безопасности. Когда мы опустились на матрас в его спальне, меня охватило чувство комфорта. А ощутив его движения внутри меня, я поняла, что меня любят. Прошло много времени с тех пор, как я испытывала такое, поэтому я прижалась к нему; к его спине, к его дружбе, к его миру, потому что присутствие его рядом было безмятежностью и спокойствием после бури. Через неделю ко мне приехал брат. Мы встретились в тихом кафе, где подавали вкусные сэндвичи с курицей. Заказали два, как обычно, плюс напитки, и тут я увидела, как он потирает затылок и вздыхает.

— Ч­то-то не так? — обеспокоенно спросила я.

— Я… я думаю, что должен тебе сказать.

— Давай. Расскажи мне, что бы там ни было.

— Я снова виделся с Акселем.

Мой желудок сжался, когда прозвучало это имя. Я бы хотела сказать, что оно не вызвало во мне никакой реакции, я бы хотела быть равнодушной к этим пяти звукам, я бы хотела…

— Зачем ты мне это говоришь? — запротестовала я.

— Это справедливо, Лея. Я не хочу, чтобы между нами была ложь. Я даже не планировал этого, просто знаю, что, потусовавшись с Нгуенами на днях, я поехал к ним домой, не думая. Или думая. Потому что с тех пор, как обручился с Бегой, я не могу перестать думать… Она спросила меня о том, кто будет моим шафером, и я… блин…

— Не продолжай. Все в порядке, Оливер.

Он с благодарностью посмотрел на меня. Я понимала, правда понимала.

Я знала, насколько Аксель был важен для моего брата, и я не собиралась вставать между ними, если они хотели что-то вернуть… Но это не означало, что было менее больно. Больно было на протяжении всей трапезы, хотя больше об этом мы не упоминали. Больно было и потом, когда я брела по улице. Боль утихла лишь тогда, когда я дошла до квартиры Лэндона и его руки обхватили меня. Безопасность. Вдали от всего остального. С этого момента мы стали чем-то большим. Я не была уверена в том, что подразумевает это «большее», и не чувствовала себя готовой к тому, чтобы пытаться это выяснить. Мы не были парой, но и просто друзьями не были. Лэндон несколько раз пытался заставить меня поговорить об этом, а я… я просила время.

7

АКСЕЛЬ

Когда она появилась, моросил мелкий дождь.

Я потушил сигарету и присел перед ней. Она бы­ла очень худой и тяжело дышала. Я не видел ее не­сколько недель. Она легла на пол террасы, и я нежно погладил ее по спине. Она тихонько застонала, будто от боли.

— Что случилось, красотка?

Раскосые глаза кошки сузились.

Не знаю, как и почему, но я понял ее.

Я понял, что она пришла, чтобы умереть рядом со мной, провести последние минуты своей жизни в моих объятиях.

Мои глаза заслезились при мысли об одиночестве, о том, каким грубым оно может порою быть. Я сел на пол, прислонившись спиной к одной из деревянных балок, и положил ее к себе на колени. Я мед­ленно гладил ее, успокаивая, провожая, пока ее дыхание становилось все тише, будто она за­сыпала… Мне хотелось так думать. Что это была спокойная смерть.

Я оставался там еще некоторое время, наблюдая за дождем, созерцая темное небо той мягкой ночи. Встал, когда дождь уже перестал моросить. Пошел в дом, порылся в шкафу, где хранились мои инструменты, нашел маленькую лопату. Я копал, копал и вырыл яму гораздо глубже, чем нужно, но не мог перестать копать все дальше. Было уже утро, когда я закончил. Яма заполнилась грязью. С комком в горле я похоронил ее там, а потом засыпал землю обратно.

Пошел домой, встал под душ и закрыл глаза.

Приложил руку к груди.

Мне все еще было трудно дышать.

8

АКСЕЛЬ

— Ты плохо выглядишь, — обеспокоенно сказал Джастин.

— Я мало спал. Моя кошка решила, что ей лучше умереть в моем присутствии, чем одной.

— Забавно, что впервые ты называешь это животное своим собственным только после того, как ее не стало, — задумчиво проговорил брат, осушая второй стакан.

Я фыркнул, допил заказанный чай и, неопределенно попрощавшись, вышел из кафе. Пройдя в галерею, некоторое время рассматривал картины, висевшие на стенах, размышляя о тайнах, сокрытых в каждом мазке, о том, как каждая работа выражает мысли, эмоции, что-то человеческое, запечатленное на холсте навсегда. Я сглотнул, задаваясь вопросом о том, почему мне это никогда не удавалось. Вот это вот. Рисование. Оставление частичек себя на холсте.

— Ого, ты сегодня рано, — улыбнулась мне Сэм.

— Давай помогу. — Я взял две сумки в руки и проводил ее в кабинет. Щеки Сэм раскраснелись. Я засмотрелся на стены в этом ее углу, которые почти иронично были заполнены более… любительскими работами. Улыбнулся последнему рисунку, который она повесила рядом с другими: на нем цветными мелками были изображены пять фигур, под которыми можно было прочитать посвящение, написанное неровным детским почерком: «Для самой лучшей мамы в мире».

— Далеко пойдет! — пошутил я, указывая на ри­сунок.

— Я бы согласилась и на то, чтобы мне дали просто поспать одну ночь больше двух часов подряд.

— Важный момент, о котором нужно подумать, прежде чем не надеть резинку.

— Аксель! — Она расхохоталась и запустила в меня ручкой.

— Домогательства на работе? — Я поднял бровь.

— Ты безнадежен. Давай сосредоточимся. Завтра около десяти я встречаюсь с Уиллом Хиггинсом, чтобы посетить его студию; он говорит, что нам могут показаться интересными некоторые из его новых работ. Надеюсь, что так, потому что последнее, что он сделал… — Она скорчила забавную гримасу.

— Сделай фоток. Хочу это увидеть.

— Не проще будет, если ты пойдешь со мной?

— Я пас. Посетить студию, увидеть все эти картины, терпеть его…

Сэм вздохнула и собрала волосы в пучок.

— Ты самый странный человек, которого я когда-либо встречала в своей жизни.

— И многих ли ты встречала? — спросил я.

— Не слишком. Солнце, ты любишь искусство или ненавидишь?

— Я еще не решил. — Я встал. — Пообедаем вместе чуть позже?

— Конечно. Мне надо кое-что сделать.

Я просмотрел календарь на следующий месяц, работы, которые должны были поступить, и те, которые предстоя­ло выпустить, а также различные художественные ярмарки, которые были запланированы и на которые мы от­правили нескольких художников, курируемых нами. Это лучший способ продвижения их работ; это и, ко­нечно, контакты, которые были у Ханса по всей Европе. Через час мы отправились обедать. Сэм часто подробно рассказывала мне о подвигах каждого из трех своих сыновей. Старший учился в школе вместе с моими племянниками, и, похоже, они были хорошими друзьями на поприще все новых и новых шалостей. По словам моего брата Джастина, близнецы унаследовали «плохие гены» в семье, а именно мои.

— В общем, когда я приехала, все трое были по уши в шоколадном сиропе, и я сразу же затолкнула их в ванну, прямо в одежде, чтобы сэкономить время. — Она положила вилку в рот, прожевала и, казалось, стала серьезнее. — А как насчет тебя, Аксель, тебя не искушает идея завести детей? Они были бы очаровательны, с этими твоими маленькими глазками и хмурым лицом…

— Я? Дети? — У меня сдавило в груди.

— Да. Я же не сказала инопланетяне или динозавры!

— А оно-то, думаю, было бы куда вероятнее.

У Сэм была доля «материнского инстинкта» — отдавать и дарить. Часто, проходя мимо, она щипала меня за щеку, ерошила мои волосы или подбегала померить температуру, положив руку мне на лоб, когда у меня болела голова, что стало происходить чаще. Еще она всегда носила с собой огромную сумку, где лежали всякие полезные штуки: салфетки, мятные леденцы от боли в горле, носовые платки, мазь от комариных укусов… Она помешала латте и задумчиво взглянула на меня.

— Ты никогда не был влюблен, Аксель?

Вопрос застал меня врасплох. Вспышкой в голове мельк­нула Лея, одна из множества связанных с ней мысленных картинок, что там имелись. Улыбка, наполнявшая ее лицо, ее проницательный взгляд, ощущение ее кожи на моих пальцах…

— Да, очень давно, — хрипло сказал я.

— И что же случилось?

Я неловко пошевелился в кресле.

— Ничего. Так не могло продолжаться, — резюмировал я.

Сэм сочувственно посмотрела на меня и без лишних вопросов подождала, пока я встану оплатить счет. Затем мы молча пошли в галерею, и каждый из нас занялся своими незаконченными делами. Сэм постучала в мою дверь позже, почти перед самым закрытием.

— Я просто хотела убедиться, что с тобой все в порядке.

— А почему бы нет? — нахмурился я.

— Я уже ухожу. Тебе что-нибудь нужно?

— Нет. Закрой, когда будешь уходить, я собираюсь остаться еще ненадолго.

— Хорошо. — Она прошла мимо меня, взъерошила мне волосы, будто я был одним из ее маленьких детей, и поцеловала в щеку, а я мурлыкнул в ответ.

Я потер лицо, достал из ящика свои очки для близи, которые мне стали нужны, когда я уставал, и продолжил читать кое-какие занятные резюме, присланные Хансом. Когда я выходил, уже было темно. Подумал было заехать к брату: меня обрадовало внезапное желание поужинать с кем-то; провести некоторое время с ним, Эмили и детьми, вдали от тишины. Но в итоге отбросил эту мысль и двинул домой.

Я сделал сэндвич и вышел на террасу выкурить сигарету. Без музыки. Без желания читать. Без звезд на пасмурном небе. Без нее. Надо было перестать скучать по ней… Надо…

ДЕКАБРЬ

(ЛЕТО. АВСТРАЛИЯ)

9

ЛЕЯ

— Давай, позволь мне пойти с тобой. Хочу это увидеть.

Лэндон посмотрел на меня обожающим взглядом, но я отказалась. Я не могла позволить ему вой­ти на чердак, в мой кабинет. Вернее, не хотела. Мысль о том, что он вторгнется в это пространство, пугала меня, потому что это место в некотором смысле принадлежало только мне, туда я входила с открытым сердцем, ничего не скрывая. И не было никого, кому бы я доверяла настолько, чтобы впустить его вот так, ни с того ни с сего, даже если бы это был мой брат.

— Это было бы странно, — настаивала я. — Ты не понимаешь…

— Тогда объясни мне еще раз, — улыбнулся он.

— Это просто… слишком личное.

— Более личное, чем делить с кем-то постель?

«Да, гораздо», — хотела сказать я, но прикусила язык.

— Дело не в этом, Лэндон. Это что-то очень мое.

— А я хочу быть частью всего твоего.

Я почувствовала небольшое давление в груди. Он, кажется, понял, что я немного ошеломлена, и сделал шаг назад, прежде чем мягко поцеловать меня.

— Ладно, извини, увидимся позже?

— Да, я позвоню тебе, как закончу.

Я шла к студии немного погруженная в себя, не обращая внимания на все вокруг. Поднялась по лестнице старого сдвоенного здания и, добравшись до чердака, ощутила умиротворение. Запах краски. Холсты, смотрящие на меня. Скрип деревянных половиц. Я надела халат и отворила маленькое окошко, то самое, что всегда застревало и в итоге было выбито.

Я снова посмотрела на залитый солнцем лоскут моря на холсте и подумала, что, возможно, картина не соот­ветствует тому месту не из-за самого места, а из-за всего того, что оно значило для меня, из-за того участка пляжа, где я собирала себя по кусочкам, пока снова не сломалась. К счастью, когда это произошло, я разбилась иначе. Не на маленькие осколки, нет. Я просто разломилась на две части. Быстрый, чистый разрыв; это был Аксель.

Я взяла палитру и некоторое время смешивала краски, прежде чем снова взяться за кисть. Глубоко вздохнула, а потом просто рисовала, рисовала и рисовала, пока мой желудок не заурчал от голода. Тогда я решила спуститься на улицу за одним из куриных эмпанадас 1, что готовили в кафе на углу. Вернувшись, села в маленькое кресло и принялась есть, разглядывая картину, краски, то, как свет падает на воду…

В последнее время я все чаще думала об Акселе.

Может быть, потому, что рисовала то, что было им со всех сторон. Море. Необъятное, загадочное в глубине, живописное и прозрачное у берега. Сила волн. И их трусость, когда они облизывают песок, а потом отступают…

А может, я запомнила его не только за это, но и за экспозицию. Потому что в какой-то момент моей жизни — лет до пятнадцати или в девятнадцать, — когда я в него влюбилась, я принимала как данность, что он всегда будет рядом, если я добьюсь того первого успеха. Что в тот день, когда на стене будет висеть моя фотография с табличкой, Аксель будет стоять рядом со мной, гордо улыбаться и говорить что-нибудь глупое, лишь бы успокоить мои нервы.

Но этому не суждено было случиться… И это больно. Больно не оттого, что мы пережили, не оттого, что больше не были парой, а оттого, что его не было больше рядом как человека, как друга. И не будет… Я отложила остатки пирога в сторону, когда комок в горле не позволил мне проглотить очередной кусок.

Встала, взяла в руки кисть, а сердце колотилось с напором и мощью. И вместо того, чтобы выбрать немного пастельного голубого, который использовала для неба, я потянулась за более темным оттенком.

Я взглянула на пушистые облака, которые изобразила.

Через несколько часов пейзаж накрыли грозовые тучи.

10

АКСЕЛЬ

Я увидел ее, когда, как обычно, вошел в свою спальню. Это была единственная картина, написанная мной за последние несколько лет. Та, которую я создал вместе с Леей, когда медленно трахал ее на этом холсте, наполняя ее кожу цветом, поцелуями и словами, теперь уже канувшими в забвение. Я рассматривал мазки, хаотично разбросанные пятна. Потом поднял глаза на антресоль и глубоко вздохнул. Я ко­лебался. Как колебался много раз в другие дни. Выйдя из комнаты и взяв в руки доску для сёрфинга, я последовал привычным путем.

11

АКСЕЛЬ

Оливер сидел на ступеньках перед домом, когда я приехал вскоре после наступления темноты. Я поприветствовал его быстрым взмахом руки, и он зашел со мной в дом. Он открыл холодильник, как будто между нами никогда не пропадало доверие, и достал два пива.

Он выглядел довольным и воодушевленным.

— Давай выпьем! — сказал он.

— Ну давай, а какой повод?

— Не хотел тебе говорить, но потом подумал… — Он неловко потер затылок. — Подумал, что это будет справедливо. В этом месяце Лея выставляется в «Красном холме». Три работы всего. Но это большой шаг, ее рекомендовал преподаватель. И я подумал… ты заслуживаешь знать. Потому что, что бы там ни было, это благодаря тебе. — Он протянул руку и столкнул свое пиво с моим.

Но я не двинулся. Не мог это сделать. Не мог…

Я просто стоял и смотрел на него. Ненавидел его. И еще больше ненавидел себя. Я понял: мне было неприятно, что он сказал мне это и что это вызвало столько воспоминаний сразу. Но хуже всего было то, что меня бы еще больше разозлило, если бы он этого не сделал, если бы умолчал. Это не имело значения. Ни один из этих двух вариантов меня не устраивал, и мне было… очень трудно делать вид, что ничего не произошло и что все в порядке.

— Аксель… — Он настороженно посмотрел на меня.

— Когда? — прорычал я себе под нос.

— На следующей неделе.

— Ты будешь там?

— Работаю, не могу.

— Я приду, — это был не вопрос, не предложение. Это было твердое решение. Я собирался, я должен был пойти, должен был увидеть своими глазами.

Оливер поставил пиво на барную стойку.

— Ты не можешь так поступить. Ты хочешь испортить ей день? Я хотел сказать тебе лишь потому, что горжусь тобой, и потому, что, черт возьми, знаю, что ты помог ей, даже несмотря на все остальное… Я много думал об этом в последнее время… — Он замолчал, словно не зная, как продолжить.

— Мне все равно, что ты скажешь. Я пойду.

Его челюсть напряглась.

— Не просри все это снова.

Мое сердце билось сильно и быстро.

— Мне нужна сигарета.

Я вышел на террасу. Оливер последовал за мной. Я прикурил и сделал глубокую затяжку, пытаясь успокоиться, хотя знал, что мне это не удастся. Потому что это… не давало мне покоя. Вообразить это. Она в галерее, стоит рядом с чем-то своим…

— Почему?

Я не ожидал этого вопроса.

— Потому что мне это нужно… — Я пытался рассуждать как нормальный человек. — Потому что прошла целая жизнь, Оливер, и я не могу не присутствовать в такой момент. Потому что… — «Я все еще люблю ее», — я сглотнул эти слова. — Но ты прав. Я не буду портить ей вечер. Я не стану подходить к ней. Постараюсь, чтобы она меня не видела.

Оливер потер лицо руками и фыркнул.

— Боже, Аксель. Ненавижу это. Ситуацию. Все это.

Я прикусил язык, чтобы не сказать ему, что я думаю, потому что он все еще был частью моей жизни, даже если все стало иначе, холоднее, теснее.

Я потушил окурок. Мы смотрели друг на друга. Я видел в его глазах сомнения, неуверенность. И думаю, что он нашел решимость в моих, ведь в конце концов он отвел взгляд, а потом взял сигарету из пачки, которую держал в руках. И я знал, что, по крайней мере, эту битву я выиграл. Но я не осознавал, что это был один из первых случаев, когда я столкнулся с чем-то лицом к лицу.

12

ЛЕЯ

Я сделала глоток второго за день травяного чая, но, похоже, особого эффекта это не произвело, потому что я все еще очень нервничала. До открытия выставки оставалось несколько часов, а я все думала о том, что может пойти не так: сокрушительная критика, равнодушные взгляды, спотыкание о собственные ноги и падение посреди га­лереи…

Зазвенел телефон. Это было сообщение от Блэр, которая подбадривала меня. Узнав, что она плохо себя чувствует в первые недели беременности, я запретила ей приезжать. И не только ей, но и Джастину и Эмили, которые пред­ложили оставить близнецов у соседей, чтобы ненадолго уехать; я заверила их, что в этом нет необходимости. Я также пыталась успокоить Оливера, который попросил у своего босса еще один выходной, и тот, уже недавно предоставивший ему один на мой день рождения, в этот раз не уступил. Я снова подумала о своих родителях… Мне хотелось, чтобы они были рядом…

Глубоко вздохнув, я пошла в крошечную ванную причесаться. Я была одета уже в середине дня, а незадолго до того накрасилась. Я вернулась в спальню, размешала остатки липового чая и допила его одним глотком, как раз когда раздался стук в дверь.

Я обняла Лэндона так крепко, что испугалась, как бы не сделать ему больно.

— Я так нервничаю! — Я показала ему руку. — Смот­ри. Я дрожу.

Лэндон засмеялся, схватил меня за ладонь и заставил повернуться.

— Не преувеличивай. Ты прекрасно выглядишь. Все будет хорошо.

— Думаешь? Просто меня тошнит.

— Это блеф или ты хочешь, чтобы я придержал тебе волосы?

— Не знаю. Живот крутит.

Я успокоилась спустя некоторое время, когда Лэндон нарочно завел разговор, рассказывая мне о глупых вещах, которые постоянно делал его партнер по проекту, например приходил на работу в пижаме или засовывал карандаш себе в нос, потому что, по его словам, это заряжало его на креатив. К тому моменту, как до меня это дошло, я уже смеялась и настало время выходить. Я медленно встала и оглядела комнату в поисках своей сумки.

— Я уверена, что забыла что-то важное.

— Ты всегда так говоришь, но всегда оказывается, что нет.

— Но… — Я тревожно огляделась.

— Нам надо идти, Лея. Пойдем.

Я кивнула, все еще испытывая беспокойство, и последовала за ним, мы спустились по лестнице и вышли на улицу. Галерея была недалеко. Мы шли, взявшись за руки, молча, вместе. Я знала, что он будет рядом со мной в этот вечер. И друзья, которые придут позже, и Линда Мартин, моя преподавательница. Я немного успокоилась.

Помещение было небольшим, это не была одна из огромных галерей города, но мне она показалась лучшим местом в мире. У нее была двускатная крыша, зеленая вывеска с названием, а фасад выкрасили в гранатовый.

Галерею пока не открыли для посетителей, поэтому наши шаги по деревянному полу отдавались громким эхом, когда мы шли в первую комнату, откуда доносились голоса.

Линда уже была там. Она улыбнулась мне и представила меня директору галереи и другим людям, причастным к выставке, включая нескольких художников.

Я постаралась расслабиться и приняла напиток, который предложили мне и Лэндону. Следующие полчаса мы болтали друг с другом и бродили по еще пустым комнатам, рассматривая выставленные работы. Когда мы дошли до угла, где висели мои, я вздрогнула. Я потянулась к руке Лэндона и сжала его пальцы.

Мы с Линдой долго обсуждали, какие три картины выбрать. Это было нелегко, потому что в моей голове застряла одна идея, а ей было трудно осознать ее важность для меня. Когда я посмотрела на стену со своими картинами, я впервые почувствовала гордость за себя. Я ощутила, как дрожат мои колени.

Первая картина была выполнена исключительно в темных тонах. Глубокая ночь. Разбитое сердце. Злость. Непонимание. Страх.

Вторая была горько-сладкой: некоторые светлые мазки были полны решимости, а другие — более приглу­шенными, как будто поглощенными самим холстом. Ностальгия.

Третья была светом. Но светом настоящим, с его тенями. Надежда.

У них не было отдельных названий. Я назвала все три вместе «Любовь».

Краем глаза я посмотрела на Лэндона и подумала, поймет ли он их смысл. Однажды, когда мы были еще просто друзьями, я попросила его рассказать, что он видит на картине, которую я ему показала, но он не смог разобраться в запутанных линиях. Я не винила его, потому что понимала, что они не имеют того же смысла для человека, который видит это со стороны. Ведь он не мог чувствовать эти линии так же; может быть, по-другому, да, но не так же.

Начали прибывать посетители. Я чувствовал себя спокойнее, когда комнаты заполнялись и вокруг меня раздавались голоса. Мои друзья появились чуть позже, и Лэндон оставил меня наедине с профессором Мартин, чтобы мы поговорили, пока он проводил друзей в соседний зал.

— Два человека уже спрашивали о них.

— Правда? Кому может хотеться?..

— Иметь что-то из твоего? — перебила меня Линда. — Ты поймешь.

Я нервно потирала руки, когда к нам подошел помощник директора галереи и завязал разговор с моей преподавательницей. Я стояла между ними, не зная, что сказать или сделать. Я не решалась выйти в другую комнату, чтобы взглянуть на реакцию посетителей, рассматривающих мои картины; я боялась.

Я глубоко вздохнула, потому что худшее было позади.

И тут я почувствовала его. Не знаю как. Прямо кожей. Телом. Сердцем. Сколько требуется ударов сердца, чтобы узнать человека? В моем случае понадобилось шесть. В течение двух первых я была парализована, как в тот момент, когда кажется, будто мир внезапно затихает. Еще три удара я решалась повернуться, потому что сделать это было страшно. И один… только один, чтобы наткнуться на эти голубые глаза, которые будут преследовать меня всю оставшуюся жизнь.

А потом я не двигалась. Не могла это сделать.

Наши взгляды медленно сплелись.

И началось головокружение. Словно падение в пустоту.

13

АКСЕЛЬ

Я не собирался с ней пересекаться, но увидел ее сразу же, как только вошел в галерею. У меня перехватило дыхание, будто резко ударили в живот. Лея стояла спиной ко мне. Я вспомнил, как целовал ее в шею, прежде чем обнять, когда мы готовили ужин на кухне; или на террасе, когда я подходил к ней сзади. Я заметил, что ее светлые волосы убраны назад в тугой пучок, хотя некоторые мягкие пряди уже освободились от резинки и шпилек, которые удерживали их на месте.

И тут, словно почувствовав меня, она повернулась.

Она сделала это медленно, очень медленно. Я стоял неподвижно посреди зала. Мы встретились взглядами. Молча смотрели друг на друга, и я чувствовал, как все вокруг нас исчезло: голоса, люди, мир. Затем я сделал шаг вперед, почти не осознавая этого, как будто что-то тянуло меня к ней. И еще один. И еще. Пока не оказался перед ней. Лея не сводила с меня глаз: дерзкий, опасный, жесткий взгляд.

Я затаил дыхание. В горле стоял комок. Мне хотелось что-то сказать, черт, что угодно. Но что можно сказать женщине, которая дала тебе почувствовать все, пока ты не вырвал ее сердце? Я не мог найти слов. Мог только смотреть на нее, и смотреть на нее так, словно она собиралась исчезнуть с секунды на секунду и мне нужно было сохранить этот образ в голове как можно четче.

Я смотрел на изгиб ее шеи. На ее дрожащие руки. На ее рот. На этот рот.

Как раз в тот момент, когда я нашел в себе мужество постараться подать голос, женщина рядом с ней вдруг повернулась и крепко взяла Лею за руку.

— Пойдем, мне нужно познакомить тебя с некоторыми людьми.

Она бросила на меня последний пронизывающий взгляд, прежде чем удалиться в другой конец комнаты. Я был почти благодарен за вторжение, потому что… мне нужно было взять себя в руки.

«Дерьмо». Все пошло наперекосяк.

Я беспокойно переместился, посмотрев на некоторые картины, пытаясь успокоиться. Прошел в следующий зал. Здесь был потенциал, в некоторых работах больше, в других — меньше. Я сосредоточился на этом, на их анализе, чтобы не думать о ней, о том, что она всего в нескольких шагах от меня и что я не совсем уверен, что ей сказать.

Я застыл на месте, когда увидел их. Мне не нужно было подходить ближе, чтобы прочесть имя и понять, что они принадлежат Лее, потому что эти мазки я мог бы узнать где угодно. Не помню, как долго я стоял и смотрел на эти три картины, но, ощутив ее присутствие рядом с собой, я вздрогнул и резко вдохнул.

— «Любовь», — прошептал я название композиции, и мне показалось ироничным, что это было первое слово, которое я в итоге сказал ей после трех долгих лет отсутствия. — Боль. Тоска. Надежда.

Мы оба не отрываясь смотрели на полотна.

— Очень чутко, — прошептала она тихо, едва слышно.

Я испытал какое-то давление в солнечном сплетении и приложил руку к груди. Я заморгал. Я не мог вспомнить, чтобы когда-либо плакал в своей жизни. Помнил лишь, как эмоции порой накатывали, оказываясь на грани переизбытка, однако мне всегда удавалось их контролировать. Но тем вечером, перед этой «Любовью», которая когда-то была нашей, я заплакал. Одна слеза в тишине. И это было не от грусти, а совсем наоборот. Я сказал ей хриплым голосом:

— Я горжусь тобой, Лея.

14

ЛЕЯ

Я закрыла глаза, когда его слова пронзили меня насквозь и, заполнив меня, остались внутри. Это «Я горжусь тобой», которое я ненавидела и любила почти одинаково. Мне пришлось собрать все оставшееся мужество, чтобы осмелиться посмотреть на него. Глаза Акселя были немного покрасневшими, и я… я не знала, что сказать. Все, о чем я могла думать, — что он был передо мной и что он казался нереальным. Его присутствие захватило всю комнату, каждый угол, каждую стену…

— Лея, так ты здесь. Я тебя не видел.

Я повернулась к Лэндону.

Думаю, ему хватило беглого взгляда, чтобы понять, кто этот человек рядом со мной, а также то, что мне нужно убираться оттуда, потому что я не могу дышать.

Я схватила руку, которую он протянул мне. И отошла от Акселя…

Я не оглянулась. Не попрощалась. Просто продолжала идти, потому что именно это мне и было нужно: двигаться куда-то. Я почти затаила дыхание, пока ночной ветер не стал ласкать мое лицо. Когда тишина улицы сгустилась вокруг нас, Лэндон обнял меня. Я прижалась к нему, к безопасности.

— Ты в порядке? — Он не отпускал меня.

— Я не знаю. Я не знаю, как я.

— Пойдем домой. — Он поцеловал мой лоб и снова взял меня за руку.

Каждый наш шаг уводил меня все дальше, принося все больше облегчения. Прежде чем свернуть за угол, я оглянулась через плечо и подумала, что вижу его силуэт перед дверью галереи, но когда я моргнула, его уже не было, и я сказала себе, что так будет лучше, намного лучше.

Прошло совсем немного времени, прежде чем мы добрались до квартиры Лэндона.

Мы легли на кровать, и я свернулась калачиком рядом с ним. Потом моя рука затерялась под его рубашкой, и я накрыла его губы своими. Он ахнул, и наши языки встретились в поцелуе, наполненном жаждой и чем-то большим, гораздо большим. Я сняла платье и стянула резинку, распуская волосы.

— Лея… — простонал Лэндон.

Я склонилась над ним и взяла презерватив с прикроватной тумбочки. Он снова прошептал мое имя, касаясь моих губ, и схватил меня за запястье, прежде чем я смогла продолжить.

— Не так, Лея.

— Но ты мне нужен, — умоляла я. — Почему?

15

АКСЕЛЬ

Время… время не способно излечить всё. Время успокаивает, смягчает и сглаживает самые острые углы, но не заставляет их исчезнуть. Время не излечило меня от этого. Времени не хватило, чтобы помешать всему моему телу реагировать на ее вид так, словно оно вспоминало каждую родинку на ее коже и каждый изгиб, который мои руки ласкали три года назад. Время ничего этого не сделало. Когда она оказалась передо мной и я утонул в этих глазах цвета моря, я понял, что никогда не смогу забыть ее, потому что для этого мне придется стереть и себя.

16

ЛЕЯ

Я справилась с потерей родителей. Нет, было бы неискренне так говорить; на самом деле я свыклась с этим, приняла это, но взамен потеряла в этом процессе какие-то части себя. И прихватила новые. Я открылась. Я влюбилась. И мне разбили сердце. Однажды поздней весной я ушла вечером из дома Акселя со всеми этими частями в руках. Это была боль другого рода. Боль, которую я пережевывала в одиночестве в те дни, когда бродила по Брисбену и теряла себя на его улицах.

В один из таких дней я посетила уличный рынок возле реки. Он был полон прилавков с невероятным разнообразием товаров, но лишь один из них привлек мое внимание. Может быть, потому что в то время я все еще скучала и думала, что смогу почувствовать себя ближе к нему. Поэтому я купила эту вещь, которую позже положила в верхний ящик прикроватной тумбочки, надеясь, что она мне больше никогда не понадобится. И в ту ночь, когда ностальгия и одиночество охватили меня, я взяла ее. Я достала купленную ракушку, приложила к уху и с закрытыми глазами слушала шум моря. Я слушала его.

17

ЛЕЯ

Следующие несколько недель я была в некоторой изоляции, сосредоточившись на своих делах. Прежде всего потому, что я несколько дней не отвечала на звонки Оливера, после того как узнала, что он был в курсе планов Акселя пойти на открытие выставки. Его объяснения меня не убедили. Но он был моим братом, так что я все-таки взяла трубку и где-то посреди четвертого или пятого акта извинений, в конце концов, ворча под нос, приняла их.

В остальном я больше, чем когда-либо, сосредоточилась на живописи.

Выставка прошла хорошо. Критика не была какой-то необыкновенно восторженной, но и негативной тоже. Этот опыт стал толчком вперед, стимулом, который был мне так необходим, чтобы еще больше погрузиться в работу в те ночи, которые я стала проводить на чердаке. Я никому не говорила, но уже несколько раз ночевала там, и порой это заставляло меня спускать все на тормозах, чтобы жить нормальной жизнью, видеть Лэндона или встречаться с друзьями.

Когда Линда Мартин снова попросила меня встретиться с ней во время занятий, я уже нервничала не так сильно. Возможно, это была моя ошибка. Потому что я не ожидала того, что произошло. Я просто сидела в ее кабинете с улыбкой на лице и выжидающе смотрела на нее.

— У меня хорошие новости, Лея.

Ее глаза сверкали.

— Только не заставляйте меня начинать умолять, — сказала я шепотом.

Она откинулась в кресле, испытывая заметное удовле­творение.

— Тобой заинтересовался агент, — промурлыкала она.

— Мной? — Я изумленно моргнула, сдерживая эмоции.

Никогда в самых смелых мечтах я не могла представить себе такого; во-первых, потому что я все еще училась, пробовала новые техники, нащупывала свой стиль. И кроме того, мир искусства был сложным, жестким и конкурентным; немногие могли зарабатывать этим на жизнь или иметь агента.

— Да. Он работает в одной галерее в Байрон-Бей…

— Как его зовут? — Я почувствовал, что у меня перехватило дыхание.

— Аксель Нгуен. Это важная галерея, потому что, хотя она небольшая, у ее владельца, Ханса, много связей в Европе и он сотрудничает с… Лея, что с тобой?

Видимо, я побледнела, потому что она выглядела обеспокоенной.

— Я… я не могу… — Я встала. — Извините меня.

— Лея, подожди! Разве ты не слышала, что я сказала?

— Да, но мне это неинтересно, — смогла проговорить я, сжимая ручку сумки между пальцами. Мои колени дрожали; казалось, что кабинет становится все меньше и меньше.

— Это блестящая возможность. Не только для вас, но и для университета. Престижность того, что наша студентка будет иметь агента еще до окончания универси­тета…

— Простите, но это невозможно, — перебила я ее и вышла из кабинета.

18

АКСЕЛЬ

Оливер ворвался в дом, как только я открыл дверь. Он не потрудился поздороваться, просто ходил взад и вперед по гостиной, пока, наконец, не посмотрел на меня, положив руки на бедра, а его лицо исказилось в злобной гримасе.

— Что ты натворил? Как ты мог даже подумать об этом? Во-первых, ты обещал мне, что она тебя не увидит, что ты не испортишь ей вечер. А во-вторых, ты связался с ее университетом, чтобы представлять ее интересы? Серь­езно? Тебе не пришло в голову сказать мне что-нибудь об этом?

— Я собирался. У меня не было времени.

— Что, блин, с тобой не так? — кричал он.

— Просто устал притворяться.

Я прислонился к кухонной стойке, стараясь сохранять спокойствие, потому что это был единственный способ, который я мог придумать, чтобы вести этот разговор, не теряя контроль, а я не знал, произойдет ли это вообще, потому что все было слишком… несвежим, как будто мы уже говорили о Лее раньше, хотя никогда не делали этого как следует. По крайней мере, без того, чтобы не ударить друг друга. Это был единственный раз, когда мы пытались понять друг друга, и нет, ничего хорошего из этого не вышло.

— К чему ты клонишь, Аксель?

— Я больше не могу это игнорировать.

— Что «это»? — Оливер глубоко вздохнул.

— Ее. То, что произошло. Что она, черт возьми, существовала. Я не могу продолжать говорить с тобой через эту гребаную стену между нами и притворяться, что ни­чего не происходит, что все по-прежнему, — я, сам того не осо­знавая, повысил голос.

— Что ты пытаешься мне сказать? — спросил Оливер, и мне показалось, что он был искренне удивлен.

Я взъерошил волосы и попыталась взвесить каждое слово.

— Почему ты вернулся, почему ты просто появился в моем доме в случайный день?

Он все еще был удивлен, теперь уже вопросом, ко­торый изменил ход нашего начинавшегося противо­стояния. Он кивнул мне в сторону террасы — и я по­следовал за ним, когда он вышел. Я дал ему сигарету. Сам взял другую. Прошла пара минут, прежде чем он решил продолжить разговор. В тот раз я не собирался отступать.

— Я женюсь, — внезапно выдал он.

— Какое отношение это имеет к делу?

Я не то чтобы не был рад за него, но…

— Когда Бега спросила меня о том, кто будет моим шафером, тогда… я понял, что это не может быть никто другой, кроме тебя. И я понял… что мы были не просто друзьями, мы были семьей. — Он посмотрел на меня. — А семья — это навсегда, Аксель. Я не мог перестать думать об этом: обо всем, что произошло, о том, что пошло не так…

Я сделал долгую затяжку. Черт, я был в оцепенении три года, застряв в своей рутине, и вдруг, казалось, все вырвалось наружу, и я хотел, чтобы это случилось, чтобы все полилось через край и взорвалось раз и навсегда, потому что больше не мог выносить это безразличие в своей жизни, это однообразие, заставлявшее меня проводить дни в воспоминаниях о прошлом, о лучших, красочных временах, которые исчезли.

— Блин, Оливер…

— Так что несколько недель я размышлял о тебе, обо всем, что мы пережили вместе, и наконец в один прекрасный день пришел сюда. Вообще не задумываясь. И было легко не говорить на неудобные темы, словно ничего не произошло.

— Но ведь произошло, — прошептал я.

— Я хотел забыть об этом. Хотел оставить это позади.

Ну вот. Проблема была в том, что я не хотел того же. Что время не вылечило меня. Что я не смог забыть ее. Оставить Лею позади — все равно что стереть лучшее, что у меня когда-либо было, и я не мог этого сделать. Я покачал головой:

— Прости, Оливер. Я не могу…

— Быть моим шафером? — Он нахмурился.

Я почувствовал, как частичка меня надломилась.

— Так же, как и не могу быть твоим другом. Не как раньше.

Оливер сердито фыркнул и ошеломленно произнес:

— Что за хрень с тобой творится, Аксель?

— Просто все не может быть по-старому. Не из-за тебя, просто… просто, когда я увидел ее…

О, черт. Я собирался сказать что-то возмутительное. Я развернулся, но он схватил меня за плечо, прежде чем я успел уйти.

— Погоди. Объясни мне. Я хочу понять тебя.

— Когда я увидел ее на днях… когда увидел ее…

— Ты все еще влюблен в нее? Спустя столько времени?

Это задело даже чуть ли не больше. Что он все еще думал, что Лея была для меня прихотью, что он никогда не задумывался над правдой, а правда в том, что я был влюблен в нее, и то, что я чувствовал, было настоящим. Я задумался: «А каким я был в его глазах: циничным, трусливым, импульсивным?»

— Я буду любить ее до конца своих дней, черт возьми.

— Но Аксель… — Он посмотрел на меня в замешательстве.

— Я знаю. Знаю, что все испортил, не сказав тебе. И еще то, что это было не вовремя, и что ты подумал, что это было просто мимолетно. — Я метался между тем, чтобы честно выложить всё как есть, и тем, чтобы скрыть. Выбрал первый вариант, наверное, потому что мне уже нечего было терять, все было настолько разрушено… — Ты важен для меня, но она всегда будет важнее, в другом смысле… и мы не можем быть друзьями, потому что она твоя сестра, и я думал, что смогу справиться с этим, но… нет, потому что единственное, о чем я мог думать, как только увидел ее в галерее, это стянуть с нее платье и оттрахать в каком-нибудь углу.

— Аксель, ты сумасшедший ублюдок!

— Так и есть.

— Фильтруй, что говоришь!

— Я хотел быть искренним.

— Черт возьми! Это моя сестра. — Он взъерошил волосы и повернулся к входной двери.

Я думал, что он сразу же выйдет через парадную дверь, но он этого не сделал. Он повернулся и глубоко вздохнул, глядя на меня.

— Я не хочу тебя потерять. И ты прав: я не думал, что ты серьезно относишься к ней, но это, твою мать, потому что ты никогда ни к чему не относишься серьезно. И ты не поступил правильно, Аксель, ты лгал мне, ты предал меня, ты все испортил…

Я крепко вцепился в деревянные перила.

— Я знаю… — Я стиснул челюсть.

Оливер закурил еще одну сигарету, и я последовал его примеру. Иногда мне казалось, что мы делали это, чтобы занять руки, когда заходили в тупик. Пауза, чтобы прикурить, сделать затяжку, медленно выдохнуть дым…

— И что теперь? — спросил меня Оливер.

— Теперь я хочу, чтобы она подписала со мной контракт.

— Это не очень хорошая идея…

— Ты знаешь, что хорошая. Никто не сможет представлять ее лучше, никто не будет так отстаивать ее интересы. А скоро, поверь мне, кто-нибудь подпишет с ней контракт, потому что она очень хороша.

— Я думал, что вы никого не представляете, что вы просто находите художников, — произнес он слова, которые я сказал ему месяц назад на той же террасе.

— А ее буду… Клянусь, я буду заботиться о ней и…

— Черт, нет, не делай этого, не говори мне, что ты будешь заботиться о ней, — выпалил он.

И я вспомнил, что уже не в первый раз обещал ему.

— Я буду стараться изо всех сил. И у нее есть будущее, Оливер. Я знаю, что она добьется успеха, если у нее будут все условия для этого. Я могу ей это дать.

Оливер потер лицо. Он выглядел измученным.

— Думаю, она с кем-то встречается…

— Никто не спрашивал тебя об этом, — прошипел я.

Молчание окутало нас на несколько мгновений.

— Ты действительно думаешь, что у нее все получится?

— Я не думаю, я знаю. Она всегда была талантлива.

— Я постараюсь поговорить с ней, но ничего не могу обещать.

Когда через несколько минут он ушел, я сразу же отправился на кухню, взял бутылку, не удосужившись взглянуть на этикетку, и вышел из дома. Я прошел по тропинке к пляжу, сделал большой глоток и лег на берегу. Закрыв глаза, я дышал… или, по крайней мере, пытался дышать. Если бы только рокот океана мог заглушить мои мысли.

Все это создал я. Я один.

Мне вспомнился парень, который был с ней в галерее, тот, кто вытащил ее оттуда, как я сам сделал это три года назад, уводя ее от беды. Какая чертова ирония судьбы, что человек, который любил ее больше всех, в конце концов попросил ее однажды ночью познакомиться с большим числом людей, жить, наслаждаться, трахаться. Потому что я думал, что на этом все закончится. Что с ней произойдет то же самое, что и со мной, что среди всех этих незнакомцев она всегда в конечном счете выберет меня, даже если я не давал ей выбора. Что рано или поздно мы снова встретимся. Что тогда мы каким-то образом окажемся на равных.

Проблема была в бесконечной пропасти между тем, чтобы представлять ее в постели в других руках, и тем, чтобы осознавать, что у нее есть чувства к кому-то другому. Связь. Отношения. Ч­то-то вроде того, что было у нас.

Первое пощипывало. Второе приносило столько боли…

19

ЛЕЯ

Я не хотела никого видеть. Не хотела думать. Просто ходила на занятия, спала и рисовала. У меня было ощущение, что я заперта в одном из тех снежных шаров, которые нужно трясти, чтобы хлопья двигались и медленно падали. Огромный такой шар. Я могла ходить и ходить, но почему-то всегда возвращалась в одно и то же место, на одну и ту же улицу, к одним и тем же глазам. И неважно, сколько я бежала или пыталась скрыться, потому что в конце дороги… по-прежнему был он.

20

АКСЕЛЬ

— Можем ли мы предложить что-то еще? Улучшить контракт. Поговорите с университетом.

— Аксель, почему тебя так волнует подписание контракта с этой девушкой? — Сэм откинулась на спинку стула и уставилась на меня так, как смотрела, когда ловила своих детей за проделками, нахмурив брови. — Она хороша, но я никогда не видела, чтобы ты кем-либо так интересовался.

— Она… — Я сглотнул, не в силах признаться, не в силах говорить о ней вслух с кем-то еще.

У меня была всего пара разговоров с братом, и то в самом начале, когда я едва мог найти слова, чтобы определить, что я чувствую, потому что, ну, я не знал.

— У меня есть предчувствие, — заключил я.

Я встал и вернулся в свой кабинет. Открыл ящик стола и принял таблетку от головной боли, хотя обычно избегал этого. Я не любил лекарства, но в тот день мой мозг норовил взорваться. В таком состоянии я находился уже давно. Конечно, мама настаивала на том, чтобы я пошел к врачу, и в итоге я сдался, просто чтобы она перестала мне постоянно звонить и напоминать. Диагноз? Напряжение, употребление алкоголя, курение, эмоциональный стресс, тревога, недостаток сна…

Я сделал пару отложенных ранее звонков, а остальное время посвятил размышлениям о фотографии, которую мне подарили в художественной галерее неделю назад. Картины под общим названием «Любовь» были запе­чатлены на снимке, который не мог вместить всего, что они собой представляли. Я вздохнул и положил снимок в папку.

Тогда я ушел рано, потому что после обеда встречался с Джастином. Я уже не помнил, как он впервые пришел домой с детьми и доской для сёрфинга под мышкой, готовый позволить мне научить его делать то, что он, казалось, всегда ненавидел, но каким-то образом это стало семейной традицией, и периодически мы соглашались провести время вместе.

Племянники с криком набросились на меня, как только приехали, в то время как Джастин пытался их обуздать и успокоить. Они не послушались, нет. Они были шумными, дикими и не очень-то умели следовать правилам, которые навязывали им родители.

— Можно я сегодня возьму твою доску? — спросил Макс.

— Конечно же нет. — Я постарался не рассмеяться.

— Ну дядя Аксель! — попросил он снова.

— Я тоже хочу! — Коннор посмотрел на нас.

— Мальчики, каждый из вас возьмет свою доску, — сказал Джастин. — Залезайте в воду, вперед!

Мальчики побежали по песчаному пляжу к берегу, а мы с братом последовали за ними в более спокойном темпе. Я чувствовал на себе их пристальные взгляды. Я закатил глаза, потому что за неделю до этого сказал Джастину, что пошел в галерею увидеть ее, и, конечно же, он не собирался сразу бросать эту тему.

— Она что-нибудь ответила на предложение?

— Если бы она согласилась, я бы уже знал. Нет.

Мы зашли в воду. Мои племянники были в нескольких метрах от нас, возле небольших волн почти у самого берега. Думаю, моего хмурого вида было достаточно, чтобы брат понял: мне нужно побыть наедине с доской, чтобы выпустить накопившуюся энергию и выдохнуть, хотя, к сожалению, это не помогало мне лучше спать. Поэтому я сосредоточился только на своем теле, на своей позе, на балансировке своего веса и на том, чтобы оседлать волны, как будто вокруг меня больше ничего нет.

Когда Джастину надоело повторять одно и то же, он пошел искать меня. Коннор и Макс уже были на берегу и смеялись над одной из тех шуток, которые, казалось, понимали только они двое. Я остался там, лежа на доске рядом с братом под оранжевым небом.

— Нельзя оставаться в такой жопе, Аксель.

— Что я не могу сделать, так это выбраться.

— Ты знаешь, что я понимаю тебя, но…

— Она с кем-то встречается, — проговорил я, и слова будто вонзились мне в горло, резко и жестко. — Не знаю, чего я ожидал, но точно не этого, черт возьми.

— Тебе не пришло в голову, что она может встретить кого-то за три года?

— То, что она встретит, да. То, что она влюбится, нет.

— А разве это не одно и то же?

— Нет, даже близко нет. Это две вещи с разных гребаных планет.

Мой брат женился на своей школьной возлюбленной, Эмили, единственной девушке, к которой у него когда-либо были чувства. Я перетрахал столько женщин, что не могу вспомнить и половины из них, и встреча с ними ничего для меня не значила. Это не имело ни­чего общего с тем, что я испытал с Леей. Ничего. Да­же в сексе, потому что с ней я не искал удовольствия, это была… жизненная необходимость, вот так просто.

— Аксель, на что ты надеялся? — Сидя на доске, брат серьезно посмотрел на меня.

— Не знаю. Я надеялся… — Я сделал глубокий вдох и взял паузу, пытаясь прогнать все те запутанные мысли, которые продолжали посещать меня. — Думаю, какая-то часть меня всегда считала, что мы снова увидимся и тогда все будет так, как будто ничего не изменилось. Может быть, три года назад этого не могло быть, по­тому что не было подходящего случая или ситуации, но сейчас?

Возможно, я пытался обмануть себя, ведь в то время было проще придерживаться этой идеи, чем принять другую — что все разрушено навсегда.

— И что ты собираешься делать?

— Без понятия. Попробую добиться ее согласия на то, чтобы представлять ее интересы.— «И умирать внутри каждый раз при виде ее». — Я верю в нее. Я должен сделать это…

— Ради Дугласа? — Джастин догадался.

— Да. И ради себя тоже. И ради нее.

— Ты втягиваешь себя в большие неприятности, ты ведь знаешь это, не так ли?

— С Леей никогда не было легко.

21

ЛЕЯ

— Ты же явно несерьезно!

— Лея… — голос Оливера был мягким.

Но мне было все равно, насколько нежным пытался быть мой брат или как сильно он старался казаться мягким, потому что все, о чем я могла думать, это то, что однажды он пытался вытолкнуть меня из объятий Акселя, а теперь он, казалось, был готов бросить меня в них с закрытыми глазами. Я была зла. Очень зла. Я согласилась на их дружбу, не требуя никаких объяснений, но меня не волновали его перемены в настроении, то, насколько все неустойчиво.

— Послушай меня, это хорошая возможность, — выдохнул он по ту сторону провода. — Я знаю, что это сложная ситуация, но прошло уже много времени. У тебя ведь есть парень, не так ли? Аксель представляет художников, и он… он наша семья, Лея.

— Это неправда. Больше нет, — сказала я и повесила трубку.

Я повесила трубку, потому что не могла больше слышать то, что было неправдой, потому что это было больно и я не понимала Оливера. Я знала, он заботится о том, чтобы я добилась успеха и сделала себе имя. Но какой ценой? Я не была уверена, что стоит переступать такую опасную черту. Тем более что хорошо знала Акселя и понимала: за всеми его поступками обычно стояла какая-то причина.

Я опустилась на кровать в квартире Лэндона и уткнулась головой в подушку. Со дня выставки я чувствовала себя неуверенно, не в своей тарелке. Каждый раз, стоило мне вспомнить тот момент, когда я увидела Акселя стоящим посреди комнаты и рассматривающим мои картины, мне казалось, что острые когти впиваются в мои легкие, пока я не задохнусь. Это ощущение было невыносимо, мучительно было снова почувствовать себя такой слабой, вздрогнуть от воспоминаний о его покрасневших глазах, его выражении лица…

И эти его слова: «Я горжусь тобой».

Я встала с кровати, как только услышала звук поворачивающегося ключа. Схватила пакеты, которые принес Лэндон, и помогла разложить продукты. Была пятница, и я решила остаться у него на ночь: поужинать, посмотреть вместе фильм, а потом заснуть в обнимку.

— Это в морозилку.

— Мороженое! — Я радостно улыбнулась.

Поцеловала его в щеку, взяла банку и убрала ее, продолжая раскладывать по полкам чипсы и другие снэки.

Тут зазвонил мой мобильник, оставленный в спальне.

— Тебе звонят, Лея.

— Знаю.

— И ты не собираешься отвечать?

— Это мой брат. И я на него разозлилась, так что нет.

— Что случилось на этот раз?

Раньше у нас с Оливером часто возникали разногласия, но из-за глупых пустяков, как у брата и сестры, которые любят друг друга, несмотря на ежедневные неурядицы. Но Аксель не был для нас неурядицей; Аксель был ударом ниже пояса, самым высоким барьером, разделявшим нас, и мне не хотелось прыгать через него туда-сюда, как считал нужным Оливер.

Я взглянула на Лэндона с некоторой неуверенностью.

— Он хочет, чтобы я согласилась, — прошептала я.

— Чтобы он представлял тебя? — Он хотел уточнить, ведь я лишь вскользь упомянула об этом на прошлой неделе, когда в панике пришла к нему домой после того, как покинула кабинет Линды Мартин, а мое сердце все еще колотилось в районе горла.

После этого я старалась даже не упоминать о произошедшем, хотя не могла выбросить это из головы.

— Да. Такой вот последовательный Оливер.

Лэндон прислонился к стойке:

— И что думаешь?

— Мне нечего думать, — ответила я, убирая коробку сока в холодильник.

Лэндон посмотрел на меня, прикусив губу.

— Что случилось?

— Ничего. Просто… может, тебе стоит над этим поразмыслить.

— Что? Нет, ты же несерьезно!

Он взял меня за запястье, прежде чем я успела выйти из кухни. Я пыталась держать себя в руках, сделать глубокий вдох и выслушать, что он хочет мне сказать.

— Постой, Лея, милая…

— Не называй меня так, — взмолилась я.

— Прости. — Он провел напряженной рукой по волосам.

Мы не привыкли ссориться; у нас с Лэндоном не было ссор, типичных для пар, мы просто хорошо проводили время, обнимаясь на диване или гуляя по городу.

— Я плохо выразился. Если ты не хочешь этого делать, то и говорить не о чем, ладно? У тебя есть свои при­чины, я знаю. Поверь мне, я первый, кто не хочет даже думать о том, чтобы ты сблизилась с ним… — Он нена­долго замолчал, прежде чем снова посмотреть на меня. — Но я могу понять, почему твой брат считает, что это отличная возможность для тебя в этом непростом мире. Иди ко мне.

Я прижалась к нему и закрыла глаза, почувствовав прикосновение его груди к моей щеке. Я понимала: если бы очень постаралась, то могла бы прийти к тому, что думаю о своем будущем, учитывая, что прошло три года, и это казалось достаточным временем, чтобы встретиться с демонами из прошлого, оставшимися позади. Это было логично, но… на деле это убивало, потому что Аксель выкладывал передо мной сладость, перед которой, как ему было известно, я не могла устоять: речь шла о живописи, о моих мечтах. И условием достижения этих мечтаний было пробуждение чувств, которые я хотела сохранить в тайне.

Лэндон мягко отстранился.

— Давай забудем об этом. Что бы ты хотела на ужин?

Я нервно покусывала щеку, ерзая на месте.

— Просто это было бы так сложно…

Он замолчал, поняв, что я продолжаю говорить о том же. Он убрал пряди волос, выбившиеся из моего хвостика, за уши и перевел дыхание, после чего задал вопрос, который, казалось, назревал внутри него месяцами:

— Ты все еще любишь его?

— Нет.

Нет, потому что Аксель оказался не тем человеком, которого я знала, потому что с течением месяцев и лет он все больше и больше менялся. И когда я отделила все эти слои, в которые влюбилась: его искренность, образ жизни, прозрачный взгляд… Когда я отделила их и посмотрела вновь, то увидела, что ничего не осталось. Лишь пустота. Под всей этой красивой, блестящей оберточной бумагой я не нашла того парня, за которого его принимала.

Я почувствовала, как Лэндон вздохнул с облегчением.

— Так что тебя беспокоит?

— Не знаю! Что это будет трудно и некомфортно. Я не ощущаю сил вести себя с ним как ни в чем не бывало после всей боли, которую он мне причинил. Это не только из-за того, что произошло между нами, пока я жила у него в доме, это из-за всего остального, что было раньше. Мы были друзьями, семьей. Мы были людьми, о которых, когда смотришь на них, думаешь, что они никогда не расстанутся, потому что их жизни как-то переплетены.

Я поняла, что расстроенная ходила взад-вперед по кухне, когда Лэндон заставил меня остановиться, встав передо мной. Он пригнулся, чтобы мы были на одном уровне.

— И ты не можешь возродить это? — спросил он.

Я подумала об этом. Отделить одну часть Акселя — его поцелуи, единение наших тел и ночи на террасе — от другой, которая была основой всего этого, — от дружбы, привязанности, безусловной любви длиною в жизнь…

— Не знаю, но эта ситуация…

— Неудобная. Могу представить. Все, чего я хочу, — это чтобы ты рассмотрела все варианты, спокойно всё взвесила, прежде чем принять решение. — Лэндон по­целовал меня в лоб и обнял за плечи. — А теперь давай оставим эту тему. Сегодня твоя очередь выбирать фильм, ладно?

22

ЛЕЯ

Я была в ярости.

Злилась на весь мир за то, что он поставил меня в такую ситуацию. Злилась на Оливера за то, что он такой противоречивый. Злилась на Лэндона за то, что он не сказал мне слова, которые я хотела услышать. Злилась на госпожу Линду Мартин за то, что она продолжала настаивать и перезванивала мне в учебные часы. Злилась на Акселя за все. И особенно злилась на себя — за то, что была на волосок от того, чтобы упустить возможность, потому что не решалась выяснить, действительно ли отошла от этой части своего прошлого. По иронии судьбы мои мечты пересе­кались с тем путем, которого я избегала долгие годы. И мне надлежало решить: идти к ним или позволить им ускользнуть.

23

ЛЕЯ

Меня окутывали сомнения. Словно толстое одеяло, от которого никак не можешь избавиться, и чем больше времени ты проводишь под ним, тем сильнее оно тебя душит. Я пыталась выпутаться из него, но не могла: когда приподнимала один конец, другой обрушивался; когда мне казалось, что передо мной лежит ответ, страх возвращался, заставлял меня повернуть назад и дальше ходить по кругу под гнетом всех этих сомнений.

И вот однажды утром я глубоко вздохнула и решила одним махом сорвать с себя это одеяло. Старалась действовать с холодной головой, не позволяя клубку чувств вновь затянуть меня в ловушку. Я встала с кровати, посмотрела в окно и приняла решение.

24

АКСЕЛЬ

Я поднес телефон к уху, все еще охваченный трепетом.

— Она согласилась? — спросил я еще раз.

— Не совсем. Она хочет это обсудить. Это шаг.

— Оливер… — Я перевел дыхание, нервничая, по­тому что часть меня уже смирилась с мыслью, что ее молчание — это «нет», а другая часть… ну, в общем, я приложил много усилий за последние несколько недель, чтобы не сесть в машину и не стоять у ее входной двери, угрожая не уходить, пока не заполучу желаемое. — Спасибо тебе за это.

На другом конце провода повисло напряженное мол­чание.

— Она дала мне адрес кафе, чтобы вы встретились там в следующий понедельник днем. Есть ручка и бумага? Тогда записывай.

Я записал адрес и время, держа телефон между плечом и ухом и гадая, почему Лея решила использовать своего брата в качестве посредника. Но потом подумал… подумал, что, может быть, она удалила мой номер из контактов. Может, так она и сделала однажды, в гневе нажав на кнопку, как бывает, когда хочешь навсегда стереть из своей жизни то, что оставил позади, переходя на новый этап.

— Так, в понедельник в районе пяти часов, — повторил я.

— Да. Еще кое-что, Аксель… будь деликатен. Будь таким, каким никогда не бываешь. — Я закатил глаза и порадовался, что он меня не видит. — Говори только о живописи.

— Успокойся, Оливер, — произнес я, и он фыркнул.

— Легко сказать. И как хреново это чувствовать.

— Лея уже взрослая, черт подери. Ей двадцать три, думаю, она может нормально поговорить со мной в кафе.

Как ни странно, я не был уверен, что сам с этим справлюсь, учитывая, что в галерее едва смог вымолвить и слово. Но я хотел заверить Оливера, что это не сделает на­ши отношения еще более напряженными и неловкими, потому что иногда казалось, что у нас все как обычно, а в следующую минуту я чувствовал, что мы два незнакомца.

Я уже почти повесил трубку, когда он добавил:

— Аксель, и еще…

— Что? — Я задержал дыхание.

— Не заставляй меня пожалеть об этом.

Я заметил легкую мольбу в его голосе и задался вопросом, что он чувствует: казалось, он хотел позволить мне снова приблизиться к Лее, но в то же время был против этого.

Я не ответил, потому что Оливер торопливо попрощался.

Я простоял так несколько секунд, все еще держа телефон в руке и глядя в окно, где ветер шелестел листьями деревьев, растущих вокруг коттеджа, и все еще думал о ней, все еще думал о том, что увижу ее всего через несколько дней и что не вполне уверен, чего ожидать. И меня это бесило. Неопределенность, когда речь шла об этой девушке, за взрослением которой я наблюдал, с которой потом делил все: свой дом, свою жизнь, свое сердце.

И что со всем этим случилось?

Ведь люди постоянно появляются и исчезают, они закрывают и открывают двери, через которые входят и уходят. Такое бывает часто. Люди покидают твой мир или перестают брать трубку, но что происходит со всем, что они не могут с собой забрать? С воспоминаниями, чувствами, общими моментами… Могут ли они исчезнуть и превратиться в пыль? Где они хранятся? Быть может, в руках одного они остаются дольше, чем в руках другого. Быть может, в моем случае я остался со всеми этими невидимыми вещами, громадным и набитым чемоданом, а она сумела продолжить путь без тяжелого груза на спине.

Я взял сигарету и вышел на террасу. Затянулся.

Медленно курил в ночной тишине. Одно из тех вос­поминаний, которые всегда со мной, всколыхнуло меня, когда сигаретный дым унесся в темноту. Мотив той песни крутился у меня в голове, и я снова слышал The Night We Met; как когда танцевал с Леей, прильнувшей ко мне ровно перед тем, как я поцеловал ее и переступил черту, изменившую все. Я закрыл глаза и глубоко вздохнул.

25

АКСЕЛЬ

Не помню, чтобы когда-либо так нервничал.

Кофейня, где мы встречались, выглядела по-деревенски, ее стены были отделаны деревом, а полки забиты растениями и старыми вещами, теперь — просто декоративными безделушками. Когда я вошел, Леи еще не было, поэтому я сел за один из столиков у окна, выходившего на малолюдную улицу. Заказал крепкий кофе, хотя знал, что он не поможет мне успокоиться, и помассировал виски пальцами, разглядывая один из балконов здания напротив c вазонами в тон, раскинувшимися ветвями, сползавшими вниз из-за того, что слишком выросли, желтые цветы, усеивавшие глубокий зеленый цвет.

Все было искусством. Все это. Жаль, не смог запечатлеть.

Я поднял голову, когда услышал звон колокольчиков над входной дверью. У меня пересохло во рту. Лея медленно двинулась вперед, ее взгляд остановился на мне, хотя я думал, она попытается избежать этого. О, ведь она всегда обладала способностью удивлять меня. Как же она непредсказуема…

Я предполагал, что ее взгляд будет неуловимым, но нет. Он был вызывающим. Я затаил дыхание, когда она по­дошла. На ней были узкие джинсы и простая серая футболка с коротким рукавом, но все, о чем я мог думать, — это то, что она самая яркая девушка, которую я когда-либо видел в своей жизни. Потому что именно такой она и была. Она сияла. Меня удивляло, как это возможно, что никто больше в этом кафе не заметил света, который, казалось, отражался от ее кожи, ее блестящих глаз, и той силы, которую она излучала с каждым своим шагом.

Я оперся о стол и поднялся.

Лея стояла передо мной. Я наклонился и поцеловал ее в щеку, хотя это был скорее не поцелуй, а касание, потому что она быстро отстранилась, села и повесила сумку на спинку стула. Я устроился напротив нее.

Мы смотрели друг на друга. У меня перехватило ды­хание.

Как начать, что сказать?

Я заметил напряжение, сковавшее ее узкие плечи, и мне хотелось как-то успокоить ее. Как в былые вре­мена. Как каждый раз, когда ей было плохо, когда я был ее спасательным кругом, а не тем, кто создавал проб­лемы.

— Хочешь что-нибудь выпить?

Лее потребовалось мгновение, чтобы оторвать свой взгляд от моего, прежде чем она подняла глаза и сосредоточилась на официантке, подошедшей принять заказ и налившей мне кофе. Я уставился на темную жижу, пока она заказывала яблочный сок, и пожалел, что не заменил кофе на стакан чего угодно, что я мог бы выпить, чтобы успо­коить свои нервы.

— Итак… вот мы здесь, — прошептал я.

— Вот мы здесь, — тихо повторила она.

Мы снова замолчали. Я был чертовым идиотом. После долгих лет молчания с Леей это было все, что мне удалось вымолвить. Я закрыл глаза и глубоко вздохнул, собираясь с силами.

— Лея, я… — У меня был ком в горле.

— Контракт, — оборвала она меня, — мы должны поговорить об этом.

— Да. Оно. — Я сделал паузу, когда официантка вернулась, чтобы налить сок. — Я отправил его твоей преподавательнице.

— Она не обсуждала это со мной, — ответила Лея.

— Почему? — Я посмотрел на нее, заинтригованный.

— Потому что я не хотела слушать.

— Что ж, это… многообещающе.

Она не улыбнулась. Ни капельки. Мне не стоило и ожидать этого. Я подавил вздох и открыл папку, оставленную на столе. Пододвинул к ней экземпляр и взял свой. Лея нахмурилась, начав читать. Она не притронулась к соку. Я старался не смотреть на нее и сосредоточился на размешивании кофе.

— Есть что-то, что ты хочешь знать? — спросил я.

— Да, я хочу, чтобы ты все объяснил. Никаких сюрпризов.

— Раньше тебе нравились сюрпризы…

Она посмотрела на меня. Это было дерьмово, но как же мне не хватало того чувства, которое она пробуждала во мне одним лишь жестом.

— Аксель, я не хочу терять время.

— Все в порядке. Вот что тебе нужно знать…

26

ЛЕЯ

Мне хотелось вскочить и убежать.

Все мое тело требовало этого: колотящееся сердце, узел в животе, потные ладони и, самое главное, мой инстинкт. То чувство, которое, кажется, не слушает разум, но иногда просто направляет нас.

Аксель выглядел так же. Его волосы были немного длиннее, задевали уши, глаза темно-синего цвета, напоминающие морские глубины, загорелая от солнца кожа, полные губы и челюсть. Я заметила, что он побрился перед встречей, потому что на щеке у него было несколько небольших порезов; он никогда не был особо аккуратен с бритвой. Потом обратила внимание на его руку, лежавшую на листке контракта: мужская, с длинными пальцами, короткими ногтями и немного шершавой кожей.

Я глубоко вздохнула и отвела взгляд.

Словно мне нужно было заново вспомнить каждую деталь, все те мелочи, которые забываются с течением времени; крошечный шрам через левую бровь, который он получил в шестнадцать лет, когда ударился о край доски для сёрфинга, первые пуговицы рубашки, которые он всегда расстегивал, изгиб его губ…

— Как представляемой художнице галерея гарантирует размещать в своем каталоге не менее десяти твоих работ в месяц; он не статичен, идея в ежемесячном обновлении. Мы также будем привлекать тебя к участию в художественных ярмарках и выставках. Прибыль делится пополам.

— Не думаю, что это справедливо.

— Что, прости? — Он поднял бровь.

— Я не соглашусь меньше чем на шестьдесят процентов.

Аксель выглядел удивленным, но потом я подметила, как он сжал губы, чтобы подавить улыбку. Он молчал целую минуту, а потом вздохнул.

— Хорошо. Шестьдесят. Но помни, что галерея инвестирует в тебя, заботится о транспорте, что немаловажно, консультирует тебя и делает тебя известной, помимо всего прочего.

Я сцепила руки под столом, но перед Акселем держалась твердо, пускай и дрожала. К­акая-то часть меня надеялась, что он не так легко согласится с моим возражением. Возможно, тогда мы бы не пришли к компромиссу, и я… не чувствовала бы себя трусихой из-за того, что не согласилась.

Старалась сохранять спокойствие. Тяжело сглотнула.

— Обо всем этом будешь заботиться ты?

— Да. — Он пристально посмотрел на меня.

— А разве этим не может заняться кто-то другой?

Странное выражение мелькнуло на лице Акселя.

— Неужели это так ужасно для тебя? — его хриплый голос казался мне музыкой.

Я моргнула, и это привело меня в чувство. Что на это ответить? Да, было ужасно подсчитывать все время, которое нам придется провести вместе, было ужасно осознавать, что смотреть на него больно, что я скучаю по тому, что у нас было до того, как я пришла к нему домой и мой мир изменился навсегда. И мне было грустно думать обо всем том, что мы уже не сможем вернуть.

— Что ты еще будешь делать? — Я уклонилась от его вопроса.

— Оценивать работы. Это сложно, но нам необходимо их оценить. Мы изучим их и решим, как тебя продавать.

— На какой срок заключается контракт?

— Восемнадцать месяцев.

— А что, если я пожалею и захочу его разорвать?

— Лея… — Он глубоко вздохнул. — Этого не случится. Ты не пожалеешь.

— Тебя удивляет, что я сомневаюсь в твоих обещаниях?

Акселю потребовалось несколько секунд, чтобы вникнуть в мои слова. Он стиснул челюсти:

— На этот раз я тебя не подведу.

Его шепот был едва слышен. Первой мыслью, пронзившей меня, было то, что он говорит искренне, но потом я упрекнула себя за то, что все еще доверяю ему.

Я покачала головой:

— Я хочу пересмотреть срок.

— Это стандартный контракт, Лея.

— Тогда я хочу нестандартный контракт.

— Так не пойдет, — напряженно ответил он.

— Я не подпишусь на восемнадцать месяцев.

— Черт. — Аксель потер лицо, выпустил воздух, который держал в себе, и откинулся на спинку стула. — Ладно, хорошо. Год. И это в виде исключения, так что больше не дергай за ниточки, Лея.

— Изначальный срок был безумием, — парировала я.

И я говорила серьезно. Все в индустрии чувствовали то же самое. Часто галереи использовали в своих интересах художников, которые подписывали оскорбительные контракты ради иллюзии того, что их работы будут висеть на стенах; нередко некоторые компании предлагали только тридцать процентов прибыли, а себе брали семьдесят; или же художнику приходилось покрывать дополнительные расходы, или же договор в итоге вовсе не выпол­нялся.

— Дай мне свою почту, я пришлю тебе копию, когда внесу изменения в контракт, — сказал он, забирая бумаги и складывая их обратно в папку. — И, как только ты его подпишешь, мы договоримся о дне посещения твоей студии.

— Моей студии? — перебила я.

— У тебя же стипендия от университета, не так ли?

Я кивнула, но мне пришлось опустить бокал, потому что рука дрожала. Я заметила, что Аксель тоже не сделал и глотка — кофе так и стоял перед ним нетро­нутым.

— Не хочу, чтобы кто-то туда заходил.

Аксель раздраженно нахмурился.

— Ты что, шутишь?

— Нет, конечно же, я не шучу.

— Это не обсуждается, Лея.

— Все обсуждается, — ответила я.

— Я должен увидеть твои работы. Должен изучить их все. Должен оценить их, оценить их стоимость, каталогизировать, понимаешь?

— Да, но… — Мне хотелось заплакать. Хотелось убежать.

— Лея… — Аксель потянулся через стол к моей руке, когда увидел, что я быстро моргаю, но я оттолкнула его и восстановила дыхание. — Мы будем все делать шаг за шагом, хорошо? Первый раз я просто бегло взгляну на них. Время у нас есть.

Я кивнула, потому что не могла говорить.

Успокоившись, я встала из-за стола.

— Мне нужно идти.

Аксель открыл рот, но, видимо, решил, что так будет лучше, поэтому закрыл его и молчал, пока я наклонялась и записывала на салфетке свой университетский имейл. Прежде чем я успела повернуться, он протянул руку и схватил меня за запястье. Я почувствовала дрожь. Его кожа была еще теплой, а хватка — твердой и решительной.

— У тебя все еще есть мой номер?

— Удалила, — призналась я.

Его кадык дернулся, когда он сглотнул. Он написал свой номер телефона на другой салфетке, которую я в итоге положила в задний карман джинсов. Я не стала говорить ему, что знаю его номер наизусть. Не стала говорить, что хотела бы, чтобы многие другие вещи можно было стереть вот так, простым нажатием кнопки.

Я вышла из кафе не оглядываясь.

Мне нужен был воздух, нужно было уйти, найти себя.

27

АКСЕЛЬ

Я сел на барный стул и положил руку на плечо брата, слегка раскачивая его, пока он не начал протестовать. Я рассмеялся, когда подошел официант.

— Два рома? — Я взглянул на Джастина.

— Хорошо, но не слишком крепкого.

— У нас только одна марка, — ответил молодой че­ловек.

— Ну, тогда… — нахмурился Джастин.

— Тогда две штуки, — прервал я.

Официант ушел, и Джастин толкнул меня локтем.

— Не решай за меня! — угрюмо пожаловался он.

— Это последствия того, что ты меня вызвал.

— Я просто хотел узнать, как у тебя дела. — Он сделал глоток рома, который нам только что подали, и скривился. — Это как пить огонь!

— Давай докажи, что ты мой брат.

Джастин улыбнулся, покачал головой и поднял свой бокал вслед за моим импровизированным тостом. Мы пили, пока он рассказывал мне о последних проделках близнецов и о представлявших сомнительный интерес делах, таких как установка им задвижки на дверь своей спальни, чтобы они с Эмили могли сохранять хоть какую-то приватность. Я остановил его, когда он начал рассказывать мне об их последней встрече.

— Серьезно, Джастин, нет необходимости в подробностях.

За последние несколько лет мы с братом сблизились и, почти не осознавая этого, стали друзьями, которые время от времени встречались, чтобы выпить или просто пообщаться. На мой вкус, он все еще был слишком правильным, недостаточно дерзким и не любил делать ничего из того, чем уже давно занимался я. Однако в его защиту скажу, что терпеть меня после того, что случилось с Леей, было нелегко, и он был единственным, кто безоговорочно поддерживал меня, даже когда мои родители устроили мне самую большую взбучку в моей жизни в тревожном возрасте тридцати лет.

С отцом было легче, а вот с матерью… ну, я не был уверен, что она все еще не затаила обиду. Она месяцами бормотала, что «не может в это поверить», плакала, понимая, что после смерти Дугласа и Роуз наша семья стала еще более разбитой, потому что больше не будет воскресных семейных обедов и тому подобного. По иронии судьбы именно эта ситуация послужила толчком к тому, что через несколько месяцев мои родители собрали чемоданы и отправились в свое первое путешествие. Это была самая короткая, почти экспериментальная поездка. Затем последовало много других, все более длительных.

Они стали профи в вопросе путешествий.

— Налейте нам еще, — сказал я официанту, поднимая свой бокал.

— Может, разделим один? — Джастин посмотрел на меня, и я думаю, выражения моего лица было достаточно, чтобы он покорно вздохнул.

— Ты знаешь, где сейчас родители? — спросил я.

— Кажется, в Панаме. Они тебе не звонили?

— Нет. — Я сделал длинный глоток.

— Мама жалуется, что, когда она звонит, у тебя всегда выключен телефон. Неужели так трудно держать его заряженным?

— В моем понимании то, что ты переходишь в режим старшего брата, означает, что ты еще недоста­точно выпил. И, к твоему сведению, телефон у меня уже несколько дней включен, — добавил я, доставая мобильный телефон из кармана брюк. — Видишь? Магия!

— Вот это достижение для тебя. И по какому же поводу?

— Хочу оставаться на связи, — пожал я плечами.

Я не стал уточнять, что с того дня, когда я написал свой номер на салфетке в кафе, я стал одним из тех людей, которые никогда не расстаются со своим телефоном. Для чего? Ни для чего, потому что она так и не по­звонила. Не ответила она и на письмо с новым контрактом.

— Ты говоришь как пятнадцатилетний мальчик, который только что познакомился с девушкой, — сказал Джастин серьезным голосом, который совсем не шел ему, когда дело доходило до шуток. Я не мог не рассмеяться, потому что это было правдой, даже если я никогда не собирался признавать это вслух. — Она тебе не перезво­нила?

— Нет. Никто не хочет мне звонить, видите ли.

— Это потому, что ты невыносим.

Я ударил его по плечу — и он издал смешной стон, который заставил нас рассмеяться. На самом деле мы смеялись весь вечер, и каждый раз, когда Джастин думал об уходе, я убеждал его остаться еще немного и повторить заказ. Не хотелось оставаться одному. Не хотелось идти домой, потому что там я думал, вспоминал и немного умирал в тишине.

Я глубоко вздохнул, и он слегка пихнул меня.

— Взбодрись, — сказал он. — Мы должны праздновать то, что она согласилась подписать контракт. — У Джас­тина сверкали глаза и было глупое выражение лица, которое указывало на то, что я позволил ему выпить слишком много.

— Да, это уже что-то, полагаю.

— Она не будет ненавидеть тебя вечно, Аксель.

Ага, легко было так говорить, не зная Лею. Проблема была в том, что никто не знал ее лучше меня: ее при­вычку открываться и отдавать все или, наоборот, закрываться и смотреть на тебя с холодностью, от которой волосы вставали дыбом. Потому что с Леей никогда не было ничего полусерьезного; она была эмоциональной, импульсивной, одной из тех людей, которые, когда чего-то очень хотят, идут к этому и борются до последнего. Такая особенная. Такая не похожая на меня… 

— Подожди, я сейчас вернусь.

Я встал и пересек помещение, направившись к туалету. В центральном зале было полно людей, которые общались и танцевали под разноцветными гирляндами. На фоне играла спокойная музыка, как и в большинстве мест вдоль пляжного берега.

Когда я вернулся, Джастина уже не было.

Я закатил глаза, взял мохито, все еще стоявший на барной стойке, и пошел бродить по окрестностям, пытаясь найти его. Я поприветствовал нескольких знакомых и развеял сомнения двух туристок, чьи намерения, похоже, не ограничивались тем, чтобы узнать немного больше о Байрон-Бей, потому что мне пришлось взять одну из них за руку, чтобы остановить ее от нападения на несчастные пуговицы моей рубашки, которая и так была уже наполовину расстегнута.

Я отошел от них, как только увидел на террасе брата. Подойдя к нему, я увидел, что он немного пошатывается.

Он разговаривал с юношей.

— А какой в них шоколад? — спрашивал у того Джас­тин.

Я был в шоке, когда понял, что парень пытается продать ему кексы с марихуаной.

Мне пришлось использовать все свое самообладание, чтобы не разразиться смехом.

Я обнял брата за шею:

— Джастин, это не то, что ты думаешь…

— У меня кафе. Мы делаем выпечку.

Парень слегка нахмурился:

— Если ты хочешь шоколад вместо травы, у меня есть друг, который…

Я прервал его, пытаясь разрулить ситуацию.

— Он ничего не хочет. Просто перебрал.

— Конечно хочу! — воскликнул Джастин. — Дай мне одну штучку.

— Джастин, не советую тебе делать это.

Я колебался, пока он платил за кекс, а уже через секунду сунул его в рот и жевал, не потрудившись сомкнуть губы. Парнишка испарился в поисках новых клиентов, а я лишь сдержал улыбку и сделал глоток мохито, прислонившись спиной к одной из колонн террасы.

— Это великолепно, — пробормотал Джастин.

— Что за молодость у тебя была?

— Что ты имеешь в виду? — Он посмотрел на меня.

— Я о том, какого хрена ты вообще делал в молодости, раз никогда не пробовал эти кексы?

Не секрет, что в Байрон-Бей употребление марихуаны во всех ее видах и формах было довольно широко распространено. Иногда у меня возникало ощущение, что мой брат живет на другой, мать ее, планете или что-то в этом роде. Я похлопал его по спине, когда он поперхнулся.

— Да все как обычно. Тусил с Эмили.

Я позавидовал ему на мгновение. Если бы мы с Леей встретились, когда нам обоим было по шестнадцать, я бы, наверное, тоже не слишком интересовался тем, чтобы пробовать всякое дерьмо или засиживаться допоздна в барах. Потому что, конечно, был бы слишком занят, любуясь ею и трахая ее ночами напролет.

Ох, черт. Сглотнул и вздохнул.

— Через несколько минут ты начнешь чувствовать себя странно, — объяснил я. — Поэтому, ради твоего блага и ради сохранности твоих яиц, я позвоню твоей жене и скажу ей, что ты плохо себя чувствуешь и сегодня ночуешь у меня.

Он проигнорировал меня и начал танцевать под песню, подняв руки вверх. Группа девушек последовала его примеру, они смеялись и танцевали вокруг него, как будто это было невероятно весело — наблюдать, как парень, вероятно, один из тех, что гладят брюки, выставляет себя на посмешище.

Я на секунду выпустил его из виду, чтобы позвонить Эмили, которая тут же пожелала узнать, в какие такие неприятности попал ее муж.

В итоге я сказал ей правду.

— Ну, ему не помешало бы немного развлечься, — ответила она.

— Тебе когда-нибудь говорили, что ты потрясающая?

— Не подлизывайся ко мне, Аксель, я хорошо тебя знаю.

— С тобой мне не нужно притворяться.

В конце концов мы решили, что будет лучше, если близнецы не увидят его таким, поэтому, вернувшись в зал, я разыскал его и ухитрился утащить из компании. Джастин протестовал, но в итоге сдался, когда я подтолкнул его к выходу. Мы шли обратно к моему дому по неасфальтированной дорожке. Джастин шатался, громко говорил первое, что приходило ему в голову, и опирался на мое плечо всякий раз, когда чувствовал одышку. Когда мы переступили порог и он мертвым грузом рухнул на диван, я понял, что давно так хорошо не проводил время, — кто бы мог подумать годы назад, что мой брат окажется таким потрясным компаньоном для вечеринки? Я вышел на террасу, лег на деревянный пол и зажег сигарету. Было раннее утро, и все, о чем я мог думать, — она и как сильно я хочу увидеть ее снова. Я восторженно созерцал дым, уносящийся в звездное небо. Мне было интересно, что Лея делает в этот самый момент, и я заставил себя остановиться, представив ее в объятиях другого мужчины на помятой простыни, потому что это было больно, слишком больно…

— Что делаешь?

Я повернула голову, Джастин лег рядом со мной.

— Ничего. Думаю. Как ты себя чувствуешь?

— Расслабленно. — Я сдержал смех. — А о чем ду­маешь?

— О ней…

— Ты раньше был другим.

— Да.

— А может, ты всегда был таким, но не знал об этом, пока не появился нужный человек. Хотя это нелогично, ведь она всегда была рядом, но…

— Не напрягайся.

К­акое-то время мы молчали. Потом я достал из кармана телефон и поискал ее имя в списке контактов.

— Ты чего делаешь? — Джастин нахмурился.

— Собираюсь написать ей сообщение.

— Какое сообщение?

— Такое, в котором говорится, что если она не ответит и мы не встретимся в один прекрасный день для подписания контракта, то я возьму на себя смелость неожиданно появиться у нее дома.

— Уверен, что это хороший вариант?

— Нет, но она не оставляет мне ничего другого.

Я нажал кнопку отправки, а затем вернул взгляд к звездам, которые словно подрагивали. Уже не в первый раз я чувствовал, что должен подтолкнуть Лею и затянуть веревку, потому что знал, что, если не сделаю этого, она убежит. И это было так страшно…

Я уже проходил это однажды и не хотел повторить этот опыт и отпустить ее. Когда я ее увидел, все вернулось с новой силой, как будто воспоминания были немного притуплены до того момента. Я не общался с Леей около трех лет, и вдруг теперь мысль о том, что я не услышу ее в течение недели, стала невыносимой. И это был путь, с которого я не мог свернуть.