Земледельческая поэма

Перевел с древнегреческого В. Вересаев

Беотия, где родился Гесиод, была страна густо населенная, плодородная и богато одаренная природой, если не говорить о климатических условиях: густой, тяжелый воздух и туман, шедший от богатых водою озер, оказывал не особенно благоприятное влияние на темперамент обитателей. Впрочем, местные условия были не везде одинаковы, как не везде одинаковы были народная жизнь и народный характер. Так напр., феспийцы отличались от остальных беотийцев живым чувством чести и патриотизмом. Они и позднее единственные во всей этой стране подняли оружие против персов. Мы навряд ли ошибемся, если увидим здесь следствие влияния ионийского элемента, так как эту часть Беотии раньше занимали ионийцы.

Беотия имеет богатую историю, идущую в глубокую древность. Невероятное количество легенд связано с каждым клочком этой страны. Она занимала небольшое пространство, но уже с ранних времен стала театром продолжительных войн, так что ее по праву можно было назвать местом пляски бога войны. Нигде не встречаем мы так много имен маленьких народностей, частью живших рядом, частью- сменявших друг друга, так как Беотия не раз меняла свое население. Во время последнего великого переселения, страною овладело племя эолийских беотийцев, раньше жившее в Фессалии. Прежние обитатели частью выселились, однако, многие и остались; в большинстве случаев они принадлежали, особенно в южных пограничных областях, к ионийскому племени. Беотийский диалект показывает вполне ясно, что позднейшее население образовалось из слияния двух различных элементов. Это — смешанный говор, в основе своей эолийский, но с сильной ионической окраской.

О старых беотийцах никак нельзя, судить по позднейшим описаниям, часто весьма пристрастным. Нерасположение соседей, особенно афинян, сознававших свое превосходство, никогда не щадило беотийцев и вело к сильным преувеличениям. Если эти неблагоприятные отзывы нужно принимать с осторожностью даже относительно позднейшего времени, то мы еще меньше имеем право относить их к более ранним векам. В эпоху около первой олимпиады (776 г. до P. X.) уровень культуры стоял в Беотии нисколько не ниже, чем в большинстве местностей континентальной Греции. Правда, нечто тяжеловесное было свойственно беотийцам во все времена, поэтому полный, свободный расцвет духа удается только немногим выдающимся натурам. Из Гесиода мы можем также заключить о склонности его земляков к чувственным наслаждениям и косности. Вот как обращаются к ним Музы в вступлении к «Теогонии» (ст. 26).

Однако беотийцы вовсе не были тупоумным народом, недоступным обучению, чуждающимся всего высокого. В кругах благородных родов, стоявших во главе правления, долго еще держалась рыцарская жизнь. Поэтому женщины пользовались особенным уважением. Недаром фиванские женщины, совсем так, как фессалийские й спартанские, выдавались красотою и природною прелестью, которая и позднее еще сказывалась в полной вкуса скромной одежде, в движениях тела и в речи. Беотийцы, правда, не были большими друзьями многословия, но поэзию они любили. С древних времен находим мы на Геликоне святилище Муз, пользующееся большим почетом. Религиозные и героические песни держались в памяти народа, относившегося любовно и благоговейно к памяти прошлого. Поэтому Гомеровы песни находили здесь радушный прием, и характерно, что новый расцвет эпической поэзии происходит как раз в Феспиях, — «гостеприимных, любимых Музами», по выражению поэтессы Коринны. Но Беотии не было суждено стать постоянным обиталищем поэзии. Вероятно, неустройства общественной жизни заставили Гесиода переселиться в соседнюю страну западных локров.

В этой стране жизнь не ограничивалась одним только земледелием и скотоводством. Локры были также деятельными мореплавателями и торговцами до той поры, пока преобладание Коринфа не заставило их от этого отказаться. Спокойная размеренность жизни, свойственная вообще дорийцам, прирожденное чувство порядка характеризует также и локров в противоположность эолийским беотийцам; ведь именно локры первыми установили у себя господство писаного закона. Любовь к песням и мусическим искусствам не составляет исключительной особенности локров, переселившихся в Италию, но была свойственна всем ветвям этого племени. Таким образом поэт мог уверенно ждать здесь радушного приема. Эпическая поэзия, пересаженная к дорийцам, вскоре пускает крепкие корни и принимает своеобразный характер. Как ни заманчива была попытка вступить в состязание с ионийскими певцами, но поэзия, воротившаяся теперь снова на свою старую родину, идет собственною дорогою и ставит себе более скромную цель.

Этот новый характер эпической поэзии мы чувствуем вполне ясно в творчестве Гесиода и его последователей. Таким образом, дорийцы оказали гораздо больше влияния на эпическую поэзию, чем обыкновенно думают. Продолжение Илиады на Крите и Одиссеи в Лаконии показывает, какой живой интерес проявляли дорийцы к гомеровой поэзии. И если поэзия Гесиода и имеет свои корни в Аскре, в эолийской Беотии, то вполне распускается впервые лишь в локрийском Навпакте.

О происхождении и жизни Гесиода до нас дошли от древних самые фантастические сказки. Его мнимое родство с Лином, Пиаром, Орфеем или Гомером, победа, которую он якобы одержал своими мирными песнями над воинственными песнями Илиады, имеет столь же мало вероятия, как легенда, делающая беотийского поэта, поселившегося под старость в Локриде, отцом поэта Стесихора. Единственные достоверные сведения о жизни Гесиода дает нам его поэма «Работы и дни» в тех ее частях, подлинность которых не вызывает сомнений.

Из нее мы знаем, что Гесиод был сыном моряка из эолийской Кимы. «Убегая от жестокой нужды» (ст. 638), отец его переселился в Беотию, в местечко Аскру, входившее в феспийский округ. Имя Гесиодова отца неизвестно. Древние биографы называют его Днем, но это основано на ошибочном чтении ст. 299 поэмы (Δίου γενός вместо δίον γένος). Гесиод дает основание предполагать, что местечко не было целью путешествия его отца, но что он только «заехал» сюда (635) и осел, очевидно, потому, что здесь представился случай приобрести владение. Иначе было бы странно, почему он выбрал эту суровую горную местность, «тягостную летом, зимою плохую» (640). Пути сообщения были там очень плохие, потому что долина Аскры не имеет выхода; кроме того, через геликонский массив не проходило ни одной из истмийских дорог, которыми пользовались торговые караваны.

Принужденные обходиться собственными средствами, лишенные возможности обмена с более цивилизованными чужестранцами, обитатели жили преимущественно земледелием.[1]

Гесиод, выросший в Аскре,[2] с ранних лет занимался обработкой отцовского участка. Пахота, сев, жатва, сбор винограда, — те же работы чередовались для него из года в год с однообразною правильностью, которая суживает горизонт человека и пригибает его голову к земле, требующей для себя всего внимания и всех сил.

Наиболее известным событием в жизни Гесиода является его распря с братом Персом. Перс был человек ленивый, разгульный и завистливый. Когда, после смерти отца, братья поделили между собою наследство, Перс заявил недовольство произведенным разделом и затеял против Гесиода процесс перед «царями» Феспий. Эти семь начальственных лиц стояли во главе военного и религиозного управления краем; к ним же граждане обращались в своих распрях, как к судьям; приговоры, поизносившиеся ими на площади, принимали силу закона.[3] «Цари» эти были подкуплены Персом и постановили приговор в его пользу. Гесиод, которому его щепетильная честность послужила только во Бред, отомстил за себя тем, что обессмертил в своих стихах бесчестные интриги брата и продажность судей. Персу же не пошло в прок добро, нажитое плохим путем. Он наделал долгов, впал в бедность и стал влачить плачевную жизнь, нищенствуя с женою и детьми. Без успеха стучался он во все двери и тщетно умолял о жалости своего брата. Теперь Гесиод был бесчувствен ко всем его мольбам.

Это происшествие и послужило предлогом, — или, по крайней мере, отправной точкой, — для составления поэмы «Работы и дни». Гесиод, превосходно знакомый со всем деревенским укладом, поставил себе целью нарисовать Персу жизнь, какую он должен был бы вести, чтобы практически и морально быть добрым земледельцем. Это давало Гесиоду случай развернуть свои познания, которые могли оказаться полезными людям, находящимся в подобных же условиях жизни.

Кроме советов по земледелию и мореходству, поэма содержит еще сведения по естественной истории и астрономии, нередко поражающие нас своею точностью: если исключить фантастические легенды, упоминаемые мимоходом (напр., о полипе, гложущем собственную ногу, ст. 525), то мы находим у Гесиода лишь факты, которые сам он проверил самым тщательным образом. Между прочим, одно обстоятельство заслуживает особенного внимания: Гесиод в подробностях знаком со старинными мифами и со всеми приемами, которыми приобретается благоволение богов; часть этого знания, во всяком случае, Гесиоду могло дать только обучение у жрецов. В таком случае нам станет понятна та исключительная слава, какою старый беотийский певец пользовался у всей древности за свое всезнание; уважение внушали не только его талант и характер, но и религиозные его сведения. В глазах потомства он навсегда остался таким, каким сам хотел себя обрисовать: «чтущим богов, рассудительным мужем» (731).

Можно было бы утверждать, что Гесиод пользовался этою славою уже при жизни, если бы критика не подвергла весьма серьезным сомнениям, то место «Работ и дней», где поэт минает о победе в поэтическом состязании, одержанной им на погребальных играх в честь Амфидаманта (651–658). Тут нет ничего невероятного; но, к сожалению, факт этот недостаточно установлен, короткий же рассказ, вставленный в поэму, очень быстро оброс совершенно неприемлемыми легендами; так напр., в связь с ним древние ставили мнимую победу Гесиода над Гомером, о которой рассказывается в позднем произведении «Состязание Гомера и Гесиода». Следует отметить здесь одну подробность: Гесиод сообщает, что это — единственное путешествие, которое он сделал по морю. Автор «Работ и дней» не был странствующим певцом; он был мужик-домосед, очень привязанный к земле, особенно к собственной земле; ее, вероятно, он обрабатывал до конца жизни и покидал лишь на короткое время для того, чтобы выступить со своими стихами на празднике или на состязании в том или другом из соседних городов. Вся древность верила, что Гесиод был принужден удалиться в изгнание к локрам. Но это весьма сомнительно. Если бы, однако, это даже было и так, то самый факт переселения его в соседнюю страну вовсе еще не свидетельствовал бы о том, что поэзия заставила его отказаться от деревенской жизни, которой он был обязан своим вдохновением.

О смерти Гесиода создалось много легенд. Павсаний (IX, 31) рассказывает:

В «Пире семи мудрецов», приписываемом Плутарху, о смерти Гесиода рассказывается так:

Личность Гесиода ярко вырисовывается в его поэме. Характер его нам известен гораздо более, чем события его жизни. Деятельный, практичный, склонный к приобретательству, но щепетильно честный, безжалостный в своей суровой добродетельности, всегда бодрый и редко удовлетворенный, то холодно рассудительный, то суеверный до полнейшей бессмыслицы, натура угрюмая и мрачная, у которой даже улыбка всегда хранит горькую складку иронии, — Гесиод напоминает нам здоровое и крепкое растение, не имевшее возможности вполне развиться в тяжелом воздухе Беотии, на скудной почве Геликона.

Уже в древности о времени жизни Гесиода спорили и писали так много, что, напр., Павсаний (IX, 30, з) опасается выступать с собственным взглядом, хотя, по его словам, он подверг этот вопрос тщательнейшему изучению. Больше всего возбуждал интерес вопрос, кто жил раньше, Гомер или Гесиод. Из «Состязания Гомера и Гесиода» узнаем, что принимались все три возможности: «одни говорят, что Гомер был старше Гесиода, другие, — что он был моложе и находился с ним в родстве, третьи, — что оба процветали в одно и тоже время».

За одновременность, являющуюся предпосылкой легенды о состязании, выступали в V веке до P. X. логографы Гелланик и Ферекид. Они сообщают, что отец Гомера Меон и отец Гесиода Дий были родные братья, сыновья Апеллеса. Геродот также считал обоих поэтов современниками, жившими за 400 лет до него. Противоположное мнение с особенною настойчивостью защищал историк Эфор, который, очевидно, из местного патриотизма утверждал, что его предполагаемый земляк был старше Гомера. Так как нельзя было класть между поэтами слишком большого промежутка времени, то Эфор сделал Апеллеса, являющегося у Гелланика отцом Меона и Дия, их братом, а Гомера — сыном Меона и Апеллесовой дочери.

Правильное времеотношение, сколько можно судить, первыми угадали Ксенофан и Филохор. Мнение их о старшинстве Гомера нашло полное признание у авторитетных александрийских исследователей, — Эратосфена, Аристарха и др. Внешние и внутренние основания делают это воззрение неоспоримым. Особенное значение имеет обстоятельство, отмеченное преимущественно Бергком: эпический стиль, царящий в гесиодовых произведениях, по существу совершенно тот же, какой мы видим и у Гомера. Стиль же этот мог развиться только в ионийской области Малой Азии, а не в собственно Греции, в местности беотийской или локрийской. Местные особенности, придающие языку гесиодовых произведений известную диалектическую окраску, не в силах, однако, изменить его общего характера. Произведения Гесиода возникли в другой местности и среде, обрабатывали другой материал, преследовали другие цели, — и тем не менее в них царствует условный певческий язык, созданный долгой практикой, тот эпический стиль со всеми его особенностями, которой вырос в Ионии. Если бы старшим был Гесиод, то нельзя было бы понять, почему он не обратился к естественному выражению своих мыслей к собственному наречию. Очевидно, к тому времени, когда он создавал свои произведения, была уже дана определенная художественная форма. Он выбрал ее так же, как, напр., старинный коринфский эпический певец Евмел, который тоже писал не на наречии своей родины. А так как требовалось известное время, чтобы Гомеровы песни, распространившись по материку, дали здесь толчок к новому поэтическому творчеству, то является решенным, что гесиодова поэзия — более молодая.

Это — касательно формы. Есть не менее веские аргументы, касающиеся содержания. Нельзя, конечно, придавать большого значения известным различиям в религиозных представлениях, — это могло зависеть от различия целей гомеровой и гесиодовой поэзии. Надо также иметь в виду, что среда у обоих поэтов существенно-различная: нельзя сравнивать мореходных, широко общающихся с миром ионийцев с прикованными к клочку своей земли обитателями Беотии или Локриды. Но совершенно несомненно, что у Гесиода мы имеем дело с рефлексией, гораздо более развитою, чем в повествовательном по преимуществу гомеровском эпосе. Осадок этой рефлексии, в виде великолепных изречений и гном в «Работах и днях», может быть рассматриваем прямо, как этика того времени. Интерес к общественной жизни и к потребностям личности, несомненно, свидетельствует о пошедшем вперед развитии. В «Теогонии» поэт погружается уже в философскую спекуляцию, он исследует и обсуждает сущность вещей, мир и богов, — проблемы, в общем еще совершенно чуждые гомеровской поэзии. Большое значение имеет также определенно-субъективный характер гесиодовой поэзии, проявляющийся особенно в отношении автора к его брату Персу. Поэт даже обнаруживает уже понимание культурно-исторического развития: в изображении третьего, медного поколения особенно подчеркивается, что

Таким образом, бронзовый век лежит далеко позади поэта, сам поэт принадлежит к железному веку: «землю теперь населяют железные люди», — говорит он (176). И говорит это, разумеется, не только в моральном смысле: Гесиод знал, что раньше в употреблении была преимущественно бронза. В Илиаде же железо упоминается сравнительно еще очень редко.

В настоящее время никто уже не сомневается, что гомерова поэзия предшествовала гесиодовой. Но чтобы точнее установить время последней, нужно постараться найти terminum ante quem. Его дают нам идущие в глубокую старину и совершенно несомненные подражания Гесиодовым мыслям и оборотам. Наличность их доказана у старейших ямбографов и лириков, время жизни которых мы имеем возможность установить другими путями. Очевиднейшие следы влияния гесиода мы находим у Архилоха (в его баснях), особенно же у Семонида Аморгосского, обильно заимствующего у Гесиода не только мысли, но также выражения и обороты. Гесиоду подражал Алкей,[5] следы его влияния находим у Сафо. Как видим, старейшие греческие лирики черпали из законченных гесиодовых произведений, которые, следовательно, были созданы раньше.

Взвешивая все вышеприведенные соображения, мы должны прийти к выводу, что гесиодова поэзия относится к восьмому веку до Р. X.

Гесиод является отцом и главнейшим представителем дидактического эпоса, как Гомер — героического. Это новое направление эллинской поэзии было обусловлено прежде всего индивидуальными особенностями нашего поэта: Гесиод был натурой серьезно-настроенною, критическою; он склонен был к размышлениям о боге и мире, о связи между действиями человека и его счастьем, о целях человеческой жизни; он воспринимал мысли народа о подобных вещах и развивал их дальше. Гесиод ищет правды, — не забавляющей игры, не блестящей видимости. Сознательно противополагая себя Гомеру, как бы откликаясь на одно место в «Одиссее»,[6] он вкладывает в уста своим Музам такие слова:

И правду он ищет не на сияющих высотах человеческого бытия, а в глубинах, в нужде и работе повседневности, где естественная связь между прегрешением и страданием всего легче бросается в глаза, где вечные основные истины всякой нравственности познаются в наиболее ясных и простых формах. Гесиод видит свою задачу в том, чтобы сообщать землякам нужные сведения о богах, доставлять им потребный запас как нравственных предписаний для правильной жизни, так и практических правил для разумного домоводства. Он — поэт для мужиков, как Гомер — поэт для царей. Говорят, так выразил разницу между ними Александр Македонский.

Различие между обоими поэтами обусловливалось также различным состоянием, в котором находились их отчизны. Там, в Азии, — свежий, развивающийся подъем ахейской эпохи, непосредственно примыкающий к расцвету культуры в метрополии; легко подвижный народ, которому, благодаря морю, были доступны далекие страны; слушатели, жадные до сказок и приключений. Здесь, в Беотии, — бедность, еще не устраненные последствия крушения культуры, вызванного дорическим переселением, корыстолюбивая, эгоистическая знать («цари-да-Роядцы» Гесиода), стонущее под ее пристрастным правлением, угнетенное население, принужденное, главным образом, заниматься лишь земледелием и скотоводством, духовно мало подвижное, не чувствительное к чарам художественного совершенства формы.

В техническом отношении гесиодова поэзия отчасти примыкает к гомерову эпосу, которому она следует в стихотворном размере, диалекте и словесных оборотах, отчасти идет ему в разрез: так, напр., характерную особенность поэзии Гесиода составляют простые перечисления и мало между собою связанные ассоциативные нагромождения, при чем для оживления вводятся более или менее длинные эпизоды повествовательного или описательного характера. Старые художественные критики называли эту форму стиля «гесиодовой манерой» и выбрасывали, напр., из Илиады (XVIII, 39–49) сухой перечень Нереид, как «носящий след гесиодовой манеры». Уже древними была также подмечена склонность Гесиода к гномическому и аллегорическому изложению, представляющему резкую противоположность веселой фантазии Гомера и его пластической верности природе. Конечно, за Гомером следует признать гораздо большую уверенность формы, изящество и подвижность. Однако, нельзя упускать из виду, что задачи, занимавшие Гесиода и побуждавшие его высказываться, представляли гораздо больше трудностей для художественного изображения. Своими менее гибкими и красочными стихами Гесиод вводит нас в серьезные глубины человеческой жизни и мышленья гораздо больше, чем всегда радостная гомерова песня. Серьезная настроенность духа, поднимающая последние вопросы человеческого бытия, является особенностью Гесиода и представляет резкий протест против эстетизирующей поверхностности старо-ионийского воззрения на жизнь.[7] У Гесиода мы улавливаем первые, еще глухие раскаты того недовольства обездоленных, которое позднее, у Архилоха, разражается ослепительными молниями. Насколько Гесиод уступает Гомеру в искусстве формы, настолько же он превосходит его глубиною, оригинальностью, честностью и основательностью постановки нравственных вопросов. Грекам приносит большую честь, что, несмотря на эти глубокие различия, они ставили обоих поэтов по культурному их значению одинаково высоко.

Единство гесиодовой поэмы «Работы и дни» вызывало у некоторых абсолютное сомнение. В тридцатых годах прошлого века К. Лере подверг поэму внимательной и основательной критике. Он пришел в своей замечательной работе к выводу, что «Работы и дни» не представляют одной поэмы. Он различал в них: 1. Поэтический трактат о земледелии и мореплавании, — единственная часть произведения, представляющая, по его мнению, правильное развитие; но и ее он считал глубоко испорченною всякого рода сокращениями, прибавками и перестановками. — 2. Календарь «Дни», характером своим отличный от предыдущего, — древнее произведение, также, по мнению Лерса, подвергшееся некоторым небольшим прибавкам. — 3. Обширная Хрестоматия, — сборник моральных мыслей, практических советов, мифологических повествований, приписываемых Гесиоду, но в действительности принадлежащих различным поэтам. Очень далекий от какой-либо логической последовательности, сборник этот, по мнению критика, представлял из себя чисто искусственное собрание, при составлении которого простые сближения слов обусловливали ассоциацию идей, а последовательность определялась алфавитным порядком.

Эта критика дала два хороших результата, которые можно считать приобретением. Она превосходно выдвинула на свет те многочисленные переделки, которым подвергся текст Гесиода, и навсегда сделала невозможною привычку искать в поэме непрерывную последовательность мыслей. Мы признаем эту заслугу за указанной критикой, но никак не можем принять ее заключений.

И прежде всего, — правильно ли ждать от поэта тех времен логики, совершенно схожей с нашею? Трудность связывать отвлеченные мысли, сравнивать их друг с другом, сводить к их действительному единству является одним из тормозов, которые повсюду всего дольше замедляли работу человеческого ума. Требуется большой навык в размышлении, чтобы научиться создавать эти длинные цепи мыслей, эти ясные, несмотря на свою сложность, ассоциации, которые лежат в основе ораторского или дидактического изложения тем моральных или философских.

Представим себе грека, беотийца восьмого века до нашей эры, — без философии, без всякой привычки к какому-либо ораторскому изложению; он намеревается отдать свой поэтический талант на службу моральным идеям, которые ему дороги, и которые, вследствие особых обстоятельств, стали для него еще более ценными. Можно ли думать, чтоб он сумел наметить себе план, какого мы ожидаем, т. е. точно выяснить себе тему и наперед распределить свои мысли по группам соответственно их внутреннему сходству?

Очевидно, нет. В те отдаленные времена было единственно возможно группировать вокруг какого-нибудь осязательного факта известное количество идей, относившихся к нему более или менее непосредственно. Для Гесиода таким фактом было поведение его брата. Он им одновременно опечален и раздражен; он жалеет брата и сердится на него, чувствует самого себя угрожаемым и защищается. Это — впечатления реальные и глубокие, они накопляются изо дня в день, порождают тысячи идей и тысячи чувств, напряженно скопляются в глубине души, подобно нарастающей грозе. И вот, наконец, она разражается; эта разразившаяся гроза и есть наша поэма, — по крайней мере, в ее первоначальном виде. Все, что служит страсти автора, служит и его мысли, — следовательно, годится для него: изречения, насмешки, аллегории, мифы, басни, то, что он слышал и то, что сочиняет мудрость предков, прорицание богов и энергичное высказывание всего, что творится в нем самом.

Какой порядок может он дать всему этому? Идеи ложатся одна за другою, по мере того, как рождаются, и автор обходится, как может. Конечно, это непорядок методической демонстрации. Тут действуют совсем другие факторы, — страсть, воображение, иногда даже просто язык. Современный критик замечает, что значительное какое-нибудь слово звучит во многих группах последовательных стихов, и видит в такой искусственной группировке руку позднейшего составителя. Но кто нам докажет, что подобные сближения слов не нравились всего более самому поэту и его слушателям? Предполагают, что это было сделано позже, для детей, которые учили наизусть стихи Гесиода. Но разве сам Гесиод и его слушатели не были во многих отношениях теми же детьми? За отсутствием глубокой и продуманной связности, к которой они были неспособны, не подходила ли для них всего больше эта случайная, фантастическая связь, создававшаяся ассоциациями слов и звуков столько же или даже больше, чем ассоциациями вещей?

Мы полагаем, что поэма во всем своем составе есть дело Гесиода, и, что он создал ее приблизительно такою, какою мы ее теперь имеем, поскольку дело идет об общей форме. Из этого, однако, не следует, что поэма была создана в один раз, по плану, заранее составленному, — не следует даже, что она когда-либо целиком предъявлялась вниманию слушателей, к которым обращался поэт. За отсутствием на этот счет положительных данных, да позволено будет нам руководствоваться простою вероятностью.

Стихи Гесиода предназначались для чтения не в большей мере, чем стихи Гомера. Они создавались для декламации, и эта декламация навряд ли много отличалась от декламации гомеровской. Правда аэд произносил здесь свои стихи без аккомпанемента кифары,[8] вероятно, ритмически декламируя их, просто и однообразно. Но произносил он их при тех же обстоятельствах, — на пирах, на собраниях, на празднествах, может быть, также в корчмах, куда люди сходились в часы досуга. Трудно думать, чтобы слушатели при таких условиях могли с удовольствием выслушивать длинный ряд мыслей, столь слабо связанных между собою. Но они с живейшим одобрением должны были принимать короткие отрывки, где моральная идея вытекала из мифологического рассказа, окруженного размышлениями, которые подготовляли или развивали его смысл. Несомненно, именно так, мало по малу, поэма и создавалась. Сегодня поэт сочинил и изложил перед слушателями одну часть, завтра — другую. Правила земледелия, напр., очень подходили, чтобы дать материал для одной из таких декламаций, миф о Прометее и о пяти веках — для другой. Каждый из рассказов, благодаря содержавшейся в нем моральной идее, служил центром, вокруг которого группировались мысли того же порядка. Поэт мог притом для разнообразия самым различным образом комбинировать отрывки, выкраивая их по желанию из своего все увеличивающегося собрания.

Когда мы называем «Работы и дни» поэмою, то выражение не следует понимать в прямом и точном смысле. Произведение это непрерывно разрасталось, слагалось из различных составных частей, которые автор не считал нужным крепко связывать; и тем не менее, оно обладало неоспоримым единством. Однако, сборник сохранился далеко не в том виде, в котором его создал старый поэт: он подвергся после него прибавкам и сокращениям. Некоторые части были забыты, некоторые разрослись. Другие поэты, каждый в свой черед, прибавляли к поэме новые размышления и, может быть, целые куски. Но прибавки эти не изменили ни внутреннего хода изложения, ни, — сколько-нибудь серьезно, — первоначального лица поэмы.