Оглавление

Пролог

Пока не стало поздно,

говорите то, что чувствуете.

© Ф. М. Достоевский

Я никогда не вписывалась в чужие ожидания. С самого детства по моим венам текла не кровь, а тихий, упрямый бунт — стойкий иммунитет против системы, навязанных правил и тех, кто считал себя вправе решать за меня.

Он живет во мне до сих пор — тот самый огонек, что остался от прежней меня. Единственная искра в кромешной тьме. Благодаря ей я и не потеряла себя окончательно.

Кажется, я всегда только и делала, что пыталась быть счастливой. Как, впрочем, и все остальные души вокруг. Они все еще пытаются — яростно, слепо, отчаянно. Но, кажется, давно забыли, ради чего.

А что такое — это «счастье»? Всего лишь слово. Но оно пробуждает в груди странное горящее чувство. Напоминание о чем-то давно запечатанном, запрятанном так глубоко, что уже и не вспомнить — где.

Пока другие души мечутся в сладком плену иллюзий, лишь бы коснуться его края на мгновение, я чувствую — от одной этой мысли во мне вспыхивает невыносимое жжение. От которого хочется… бежать.

Тихое перешептывание пробивается сквозь дремоту. Я лениво приоткрываю глаза.

— Вон та — в тени…

— «…это про нее говорят, что она здесь единственная, кто не стремится попасть в Шамбалу?» — тихо ухмыляюсь, когда мужской голос завершает фразу, раздавшись в опасной близости от моего уха.

Йоран.

— Значит, ты всерьез намерена сидеть тут до скончания веков, — Йоран с кошачьей ловкостью огибает дерево, упирается руками о могучий ствол и наклоняется ко мне, словно хищник, загнавший жертву в угол. Паук, наблюдающий за мотыльком. Но, в отличие от мотылька, я даже не сопротивляюсь: не хочу давать Йорану лишний повод позлорадствовать. Вместо этого устраиваюсь поудобнее и с напускным равнодушием запрокидываю голову.

— Я не собираюсь отказываться от своих слов.

Из-за этого многие здесь готовы порвать меня на мелкие кусочки.

Вот только я и впрямь не понимаю, зачем оказалась на этой Границе Миров.

Души, которым дарован второй шанс, — Избранные. Те, у кого остались незавершенные дела в мирах, что мы покинули. Их всех объединяет одна цель, одна навязчивая идея, что горит ярче тысяч солнц.

Шамбала. Священное место, мираж, что манит каждую потерянную душу. Говорят, она даже лучше Рая. Говорят, попав туда, ты обретешь не просто покой — ты получишь встречу. Встречу со своей родственной душой, с Близнецовым Пламенем.

Лицо Йорана на мгновение искажает разочарование — лишь на долю секунды, не больше. Но почти сразу его черты вновь складываются в знакомый лукавый прищур. Даже здесь, в глубокой тени, его радужки сверкают, как два расплавленных золотых слитка.

— Самое забавное, что все они искренне считают тебя заносчивой стервой, Микки. Но знаешь, что я думаю? — Его голос становится тише, и в нем появляется непривычная прохлада. — На самом деле ты просто трусиха.

Равнодушно пожимаю плечами — ничего нового он не сказал.

Трусость или благоразумие… Мне уже все равно. Так спокойнее.

Мой взгляд скользит мимо надоедливого собеседника — туда, на поляну, где очередная душа, разрываемая стенаниями, воздевает руки к пустому небу. Новый Пробужденный. Новый одержимый.

— И что, по-твоему, лучше следовать их примеру?

Йоран раздраженно морщит нос и опускается рядом на корточки. Его взгляд красноречиво указывает на меня. Точнее, на просвечивающие участки моей бледной кожи — они уже напоминают зияющие дыры.

В отличие от меня, его не радует перспектива бездействия. И причина проста до боли:

— Тогда ты просто исчезнешь.

Без шанса на перерождение, — мысленно заканчиваю я его фразу, смиряясь с этим безоговорочным, неумолимым фактом.

Кому-то попадание сюда кажется даром — вторым шансом, альтернативой жизни, возможностью начать все заново.

Но только не мне.

Не знаю, кто выдумал эту чудовищную игру, но я отказываюсь в нее играть.

За этой красивой картинкой идеального мира скрывается гораздо более темная и печальная перспектива: в Шамбалу попадет только тот, кто докажет, что достоин.

Всего один. Единственный.

Но прежде чем это случится, ему предстоит… вспомнить.

Вспомнить то, что он ищет — душу, которую покинул.

И переживать эти моменты снова и снова, пока сознание не затрещит по швам. Пока не станет невозможно ни остаться, ни уйти.

Навсегда. Без права на смерть.

Стать марионеткой в руках богов.

— А это уже не твоя забота, — медленно поднимаюсь, демонстративно обводя взглядом эту ложную идиллию и зная — уединиться здесь невозможно.

Все вокруг напоминает зачарованный сон. Тихий оазис, застывший вне времени. Иллюзия вечного покоя, где ничто не тревожит, не нарушает хрупкую гармонию. Лишь изредка ее разрывают новоприбывшие — их появление отзывается легкой рябью, подобно легким кругам на гладкой поверхности воды. Тихий зов. Напоминание. Каждое такое колебание — угроза для идеального сна, что скрывает этот мир под пеленой забвения.

И чем беззащитнее кажется эта тишина, тем явственнее чувствуешь — за ней скрыта тонкая грань, за которой начнется суровая реальность. Готовые рухнуть декорации.

И откуда он берется, этот свет? Мягкий, рассеянный, льющийся будто из-под самой кожи мира. Он обволакивает все вокруг — поляну, опушку, каждую травинку — серебристой дымкой. Ласкает сознание, тянет в свои обманчивые объятия, шепчет о покое и безопасности. Пока не поймешь: это ловушка. Маскировка. Удушающая петля, сплетенная из света и тишины.

У этого места нет имени.

И время здесь не течет — оно застыло, завороженное, застрявшее между вдохом и выдохом.

Отсчет начинается лишь тогда, когда соглашаешься на игру.

Правила которой ведомы лишь Высшим.

Для кого-то она длится годы, для других — одно мгновение. Исход не предугадать.

А главное — как убедиться, что все это не бред больного разума, не сон, затянувшийся навеки?

— Ну, и каковы успехи? — нарушаю тишину я.

Йоран поднимается следом, выходит вперед. На его лице — тень глубокой, почти театральной задумчивости. Можно было и не спрашивать.

— Абсолютно ничего не помню, — признается он, и по губам проползает язвительная ухмылка. Чего и следовало ожидать: для Йорана все это — лишь забава. Его интересует только то, что щекочет нервы и будоражит кровь. И плевать, чем это кончится. — Ни-че-го. Кроме чувства дикой, всепоглощающей ненависти к ней. Ненависти, за которую я, кажется, готов был бы душу продать.

Йоран разводит руками, приподнимает брови так высоко, что я невольно опасаюсь за его глаза — как бы не скатились со смазливого лица в траву.

Хочется отвесить ему подзатыльник — его беспечность действует на нервы. Но в то же время… вызывает странную зависть. Он позволяет себе чувствовать. Я же могу лишь догадываться, каковы они на вкус — эти… чувства. Со слов Пробужденных.

Хотя… О чем это я? Йоран просто не хочет заглядывать за занавес. Вопрос лишь в одном: выдержит ли он поражение? Смирится ли?

Невольно обращаю взгляд на величественную гору вдали и протягиваю руку. Пальцы упираются в невидимый барьер — он пульсирует протестующей волной, выдыхая молчаливое предупреждение. Напоминает об обещании, данном самой себе.

Вы не заставите меня играть в ваши дурацкие игры.

Я и не хочу знать, что ждет за той гранью, но Йоран будто нарочно подначивает меня, легко переступая через невидимую черту.

— Кажется, я был всего в шаге от артефакта.

— С чего ты взял? — не спорю, да и не буду лукавить: мне и самой интересно узнать, что представляют собой эти загадочные предметы.

Чтобы выбраться отсюда, нужно собрать их несколько. И что любопытно — для каждой души они свои.

Вот только никто не скажет тебе, как они выглядят и где их искать.

— Просто мелькнули обрывки… воспоминаний. Из прошлой жизни, — Йоран небрежно пожимает плечами и поворачивается ко мне спиной. — Неважно. Я не успокоюсь, пока не найду.

Он уходит, а я непроизвольно прикасаюсь к груди — чувствую, как в такт его шагам отзывается внутри давно забытое, давно ушедшее ощущение.

…Еще одна упущенная возможность?

Мысль вонзается в самое нутро — острое лезвие из чистого холода. Я отшатываюсь, судорожно пытаясь вдохнуть воздух, которого здесь нет и не было. Горло сжимается в спазме, тело помнит то, чего душа уже не чувствует. На миг мне является жалкое зрелище: что я — выброшенная на камни рыбина, бьющаяся в предсмертной агонии. Такая же беспомощная. Такая же чужая в этой неестественной, застывшей реальности.

Но это лишь эхо. Призрак физиологии. Оно длится ровно столько, сколько нужно, чтобы вспомнить — нет, чтобы понять кожей, костями, каждым умершим нервом:

Сейчас я — только душа.

И я ничего не чувствую.

Глава 1

…Туманная бесконечность. Удушающая ноша, именуемая «благословением» свыше. Когда-то небеса решили все за нас, навешивая свои ярлыки и обременяя своей волей. Как же это эгоистично. Если там, наверху, кто-то и впрямь еще существует, почему бы не доказать ему, что даже судьбу можно переписать под себя?

«Ну и каково это — иметь возможность вспомнить, но сознательно игнорировать память из-за своего упрямства?» — с этих слов началась моя встреча с Йораном.

Вернувшись после очередной вылазки, он уже знал обо мне больше, чем я сама. Все, что осталось в моем распоряжении, — это ослепительно белый свет и расплывчатые силуэты, мерцающие на краю мира. Эти видения накатывают до сих пор — как призрачные вестники, оповещающие о новоприбывших. И напоминающие о правилах, которые все здесь заучили наизусть.

Его походка — развязная, почти вальяжная. Ухмылка — наглая, вызывающая. С самого начала в них читалось неумолимое предчувствие: наша дружба неизбежна. Каждое его движение дышало дерзкой свободой, будто Йоран не замечал незримых границ этого места. Его энергия вихрем проносилась сквозь застывший воздух — необузданная, дикая, рассекающая пространство с легкостью и вызовом.

Но даже эта буйная воля со временем покорилась здешним законам — подчинилась той тихой, неумолимой магии, что притягивает и одновременно леденит душу. Стоило Йорану появиться, как в самой атмосфере чувствовался заряд скрытого протеста — будто он был частью великой мистической пьесы, вызывая у окружающих либо восхищение, либо смутную тревогу.

Насмешливый взгляд, глаза цвета темного жженого сахара — они ярко контрастировали с холодной льдистостью моих. Наши зеркала душ хранили разные оттенки бунта, но все они говорили об одном — о вызове системе, о внутреннем огне.

Легкое дуновение ветерка — тонкий, холодный вздох — вырывает меня из глубин собственных мыслей. Порой я поражаюсь собственной способности впадать в подобие анабиоза: максимально отключаться от реальности, погружаясь в бездонную тишину сознания. В такие моменты я становлюсь невидимкой, исчезаю в лабиринтах собственного разума, растворяюсь в его безграничных просторах.

Я знаю: со временем этот ступор перерастет во что-то бесповоротное. В беспробудный сон, из которого уже не будет возврата. И, скорее всего, я даже не замечу, как это случится. Но, возможно, именно в этом и кроется мой расчет — окончательно уйти в тень, скрыться от навязчивых глаз этого мира.

Смахиваю с лица снежно-белую прядь. Интересно, сколько времени прошло с тех пор, как Йоран в последний раз пересек границу? Вопрос повисает в пустоте.

Только собираюсь снова закрыть глаза, как ответом мне служит знакомый крик — резкий, пронзительный, будто лезвие по стеклу. Но почти сразу же до меня доходит: вложенные в него эмоции кажутся чужими. Это не может быть его голос!

Он не может принадлежать Йорану!

Я не осознаю, как срываюсь с места, подхваченная внезапным порывом инстинкта. Ноги сами несут меня к запретной черте, к тому самому незримому рубежу. Набираю такую скорость, что едва успеваю затормозить, избегая столкновения лбом с невидимой преградой.

В груди внезапно вспыхивает яростное, незнакомое ощущение. Что это? Чувство, будто ледяные щупальца проникают под кожу, вплетаясь в голубоватые сети вен. Где-то глубоко внутри нарастает тугой ком, сжимая фантом моего сердца, — но я все равно лечу на этот зов.

— Йоран! — я припадаю лбом к невидимой стене, в надежде разглядеть хоть что-то. Но, вопреки ожиданиям, обстановка по ту сторону кажется неестественно безмятежной — словно там разворачивается что-то чуждое, навсегда недоступное моему пониманию.

Нет, это не просто безмятежность — это жестокое равнодушие, холодное и беспощадное. Это место словно наслаждается нашими неудачами, будто злой наблюдатель, упивающийся своей циничной властью над нами.

— Микаэла! — я вздрагиваю, услышав полную форму своего имени. Йоран произнес его всего лишь во второй раз. Впервые это случилось, когда он просто пробовал его на вкус.

— «Подобная Богу», значит? — сказал он тогда, и в его устах это прозвучало скорее язвительной насмешкой. — Интересно, почему все привилегии достаются тем, кому они и не нужны?

Вот уж не знаю, «Благодатный»[1]…

Не знаю даже, кто нарекает нас этими именами. Кажется, они всегда были с нами — как тень, как древний шепот, затаившийся в самых потаенных уголках памяти.

Мои мысли вновь разрывает пронзительный крик. Я все еще не верю, что он может принадлежать тому наглому безумцу.

— Йоран! Где ты!?

В ответ — лишь гнетущая тишина.

— Йо-ра-а-н! — в голосовых связках появляется жжение. Но это чувство — не более чем рефлекс, отголосок прошлой жизни.

Так почему же я чувствую его с такой ясностью?

— Это ловушка, Микки! — доносится из-за границы. — Что бы ни случилось — не переходи!

Как будто я могу просто оставить тебя там…

Я делаю глубокий вдох и снова бьюсь о незримую преграду, отчаянно надеясь, что кто-то услышит.

— Кто-нибудь! — кричу я, но попытка кажется бесполезной.

— Эй! — мой голос звучит чужим — тонким, слабым, лишенным силы.

В отличие от других душ, именно мне приходится заучивать названия эмоций — об их проявлениях я знаю лишь со слов Йорана и других Прибывших. Он говорил, что на языке чувств говорят наши прошлые воплощения. И именно эмоции делают нас теми, кто мы есть.

Были ими. Но я по-прежнему считаю эти бесполезные проявления лишь помехой, грубым сбоем в отлаженном механизме сознания.

Не стану отрицать — во мне живет часть, что тянется к этим запретным знаниям, к самым потаенным глубинам, покуда внутренний голос бьет в набат, судорожно напоминая о рисках и непомерной цене спокойствия. Пока другие из последних сил борются, чтобы вновь почувствовать хоть искру жизни, я методично, осознанно умерщвляю в себе все, что способно на это чувство. И получаю извращенное удовлетворение оттого, что способна устоять перед искушением.

Я вновь беспомощно озираюсь, вглядываясь в подернутый дымкой мир.

— Помогите… — мой шепот бесследно тонет в звенящей тишине.

Это иллюзия идеального мира, но каждый в нем обречен на одиночество. И почему-то именно сейчас меня гложет вся гнетущая тяжесть этой несправедливости — она наваливается на плечи, заставляя с ужасом признать: я уже нарушила ту самую клятву, что когда-то дала себе в тишине ума.

Пусть хоть один из нас обретет свое место.

Я уже не слышу ничего, кроме призрачного эха крика Йорана и оглушительного рева собственной ярости. И я позволяю инстинктам взять верх. Резким, почти машинальным движением срываю с петель внутренний замок — тот, что долгие годы не позволял мне сорваться в пропасть.

— Готова ли ты принять правила, Микаэла? — в ту же секунду за моей спиной раздается голос. Мужской, низкий, пропитанный холодной властностью, он резонирует в пространстве, словно раскат подземного грома. При иных обстоятельствах во мне бы зашевелилось желание доказать, что его уверенность здесь неуместна. Но сейчас его слова звучат как вызов. Как единственно возможный путь.

Я делаю глубокий, предательски дрогнувший вдох, собираю в кулак последние силы и произношу:

— Готова.

Спиной я ощущаю исходящее от силуэта мерцающее сияние. Почти физически чувствую его торжествующую улыбку.

Его следующие слова тонут в накатившей волне. Я растворяюсь в ощущениях, до боли знакомых и в то же время абсолютно чуждых. Они несутся вихрем, сменяя друг друга с безжалостной скоростью адской карусели, готовой разорвать сознание на части. В отчаянии я падаю на колени, впиваюсь пальцами в белоснежные пряди волос, пытаясь заглушить внутреннюю бурю физической болью.

Хочется бежать, спрятаться, исчезнуть — но я чувствую, что уже поздно.

Вереница воспоминаний, словно раскаленная цепь, затягивается вокруг горла в удушающем захвате. Я больше не могу бороться. Тело и разум сдаются под неумолимым натиском. И в финальном, будто предсмертном вопле я выплескиваю всю накопившуюся боль, весь свой немой ужас.

Проходят секунды… минуты… вечность… И внезапно все поглощает ослепительная белизна.

Теперь этот свет недобр. Он холоден. Словно лишь ждал момента, когда моя слабость станет его окончательным оружием. Мне кажется, я падаю с огромной скорости в бездну, сквозь калейдоскоп неясных образов и чужих лиц. Все вокруг растворяется в этом бесконечном падении. И прежде чем сознание окончательно гаснет, я вижу, как кто-то протягивает ко мне руку — немой призыв к спасению.

И сейчас, как никогда прежде, мне хочется забыться, раствориться в этом обманчивом спокойствии, утонуть в его сладких объятиях навсегда.

Глава 2

Непривычно теплое осеннее утро слепит меня навязчивыми, слишком приветливыми солнечными лучами. Словно они нарочно подтрунивают надо мной, пока я напряженно всматриваюсь в размытый, проносящийся пейзаж за окном автомобиля.

И с чего это Скандинавия вдруг решила смилостивиться над нами? Да еще в середине августа, после долгой череды сплошных дождей и низких, свинцовых облаков? Послушав очередную порцию мотивационных речей и вдохновляющих цитат, я по наивности решила, что это — своеобразный знак. Мол, сама природа одобрила мое роковое решение.

Пытаюсь собрать разрозненные мысли воедино, но вновь и вновь натыкаюсь на незримую, холодную стену в собственном подсознании — ту самую, что наглухо отделяет прошлое от настоящего. Невысказанные слова, ускользающие обрывки воспоминаний — все это существует за призрачной гранью, за которой скрыто нечто самое важное. Порой мне кажется, что я одновременно и зритель, и участник чересчур реалистичной игры, правила которой от меня тщательно скрывают. И да, это странно — отчаянно ощущать, что вся моя прежняя жизнь словно бы стояла на паузе. Ощущать это каждой клеткой, но при этом продолжать движение, как ни в чем не бывало.

Свою семью я не помню. Равно как и большую часть жизни до того злосчастного момента.

— Алексис Флорин, восходящая звезда шведского фигурного катания… вынуждена покинуть финал Гран-при из-за внезапной травмы, — голос диктора, металлический и безразличный, режет тишину.

Я изо всех сил стискиваю зубы, пытаясь заглушить другую, куда более жгучую боль — ту, что разливается по душе. Даже не замечаю, как тонкие пальцы впиваются в покалеченную ногу, будто физическая мука способна затмить душевную. Зажмуриваюсь, пытаясь остановить тошнотворную пляску темных пятен перед глазами. В лучшем случае я заработала себе сотрясение. В худшем — навсегда разучилась ходить.

В ушах безжалостным эхом отдается тот самый оглушительный гул трибун. Они гудели разочарованно, зло, словно пытаясь добить ту, что и так уже лежала на льду. «Восходящую звезду, единственную надежду Швеции, не уступающую русским фигуристкам», — как твердили все спортивные эксперты.

А что дальше? Теперь — ничего.

Вокруг меня толпятся тренеры, их лица искажены лихорадочным беспокойством — та самая эмоция, что я ненавижу больше всего на свете. Их суета — не поддержка, а немой укол, острый и холодный.

Взгляд сам собой выхватывает из пространства табло с нашими зависшими инициалами. Бездушные, светящиеся цифры — словно приговор, вынесенный безжалостным электронным палачом.

Инстинктивно пытаюсь подтянуть к себе изувеченное колено — и тут же получаю по рукам от бдительных тренеров. И как выясняется немногим позже, одну из них я почти не чувствую. В сознании, словно вспышка, проносится образ виновника всего этого безумия — его ошарашенный, бледный профиль. Его взгляд я намеренно игнорирую. Знаю, что если встречусь с ним глазами, то не сдержусь и наброшусь с кулаками, как истеричка. Ведь это именно он допустил ту роковую, чудовищную ошибку — не справился с поддержкой и уронил меня на лед с высоты, с которой падают только раз.

Он — Ларс Альмон. Мой партнер по льду. Самоуверенный болван, с характером которого я так и не смогла смириться за все эти годы. Но он — единственный, с чьим стилем я хоть как-то гармонировала в парном катании. Единственный, кто выдерживал мое невыносимое упрямство.

Жгучая ненависть к нему сплетается в тугой, болезненный узел с обидой — но не только на Ларса. В первую очередь — к собственной глупости, к этой ненасытной, слепой жажде медийного внимания. Зачем оно мне, это дешевое сияние софитов? Сейчас оно кажется таким ничтожным, таким ядовитым.

Я всегда была фигуристкой-одиночницей — лед под моими коньками был территорией тотального уединения, где можно было полагаться только на себя. Трудно сказать, что двигало мной сильнее: патологическое нежелание делить пьедестал с кем-либо или вечный, подспудный страх однажды подвести того, кто решится на меня положиться. В конечном счете, амбиции и слепая жажда успеха взяли верх, затопив собой всё.

Швеция на мировой арене фигурного катания всегда оставалась тихой, серой тенью на фоне ярких, прогрессивных держав. Победы традиционно уплывали к россиянам с их нечеловеческой школой и к японцам с их безупречной техникой — и в этом была своя железная, неоспоримая логика. У нас же все ресурсы, вся любовь нации уходила в лед хоккейных коробок и в снег лыжных трасс, которые не вызывали у меня ничего, кроме равнодушия.

Но этот факт не уязвлял — он лишь разжигал изнутри. Быть первой, проломить собой лед, заставить говорить о нас — это казалось куда интереснее, чем брести по уже протоптанной дорожке. Именно эти мысли согревали мое юное, воспаленное эго в бесконечные скандинавские сумерки и заставляли снова и снова выходить на лед, стирая в кровь ноги.

Итогом стало золото Чемпионата Европы и серебро Чемпионата Мира в семнадцать лет. Казалось, весь мир лежит у моих ног.

А теперь я просто лежу на холодных носилках и смотрю, как на моих глазах рассыпается в ледяную пыль та единственная мечта, ради которой я дышала. Зимние Олимпийские Игры — шанс, который можно упустить навсегда.

Не такой медийности я желала…

— Посторонитесь! Дайте дорогу медикам! — голос тренера продирается сквозь вату в моих ушах, но меня затягивает воронка другого зрелища — того, что происходит прямо сейчас на льду.

— Нет! — я извиваюсь, выскальзывая из цепких рук, хотя боль уже бьет в виски тяжелым, горячим молотом. Адреналин — вот последний и самый верный помощник, он не дает ощутить весь масштаб катастрофы. — Вколите блокаду! Я должна закончить выступление! Неважно, что будет потом — я не сдамся! — мой голос срывается на высокую, истерическую ноту, тонет в нарастающем гуле.

Несколько пар рук подхватывают меня, перекладывают на носилки. Все это похоже на плохой, размытый сон — кошмар, который должен рассеяться, стоит только изо всех сил захотеть проснуться.

Я смахиваю с лица предательские слезы — резко, яростно, чувствуя, как ноготь оставляет на щеке тонкую, жгучую полоску. Все, что остается — беспомощно откинуться на жестких носилках и смотреть, как следующая пара выходит на освобожденный, сияющий лед.

Трибуны замолкают — наступает та самая, оглушительная тишина, в которой отчетливо слышен приговор. Чтобы наконец осознала: я поставила себе вечное, позорное клеймо. И оно теперь выжжено не на теле — прямо на душе.

Я всегда ненавидела публичные выступления. Ненавидела до дрожи в коленях — и все равно снова и снова бросала себе вызов.

Сложно сказать, что именно толкнуло меня в эту игру. Наверное, желание доказать — прежде всего, себе, — что я могу. Пока другие девчонки играли в куклы, я боролась за победу, изо дня в день, чтобы однажды стать лучшей. Вскоре эти выступления стали необходимостью и смыслом жизни — чтобы ощутить хоть что-то.

Задумывалась ли я тогда, чего хочу на самом деле? Предполагала ли, что слепая, пожизненная тяга бросаться в неизвестность обернется такой злой шуткой?

Резко бью по тормозам. Машина послушно съезжает на пустынную обочину. Упираюсь локтями в руль, закрываю лицо ладонями. Ощущение — словно чья-то невидимая рука держала весь мир на паузе, а теперь отпустила. И просчиталась. Как будто задумка игры была иной: после сохранения уровня персонаж не должен задаваться вопросами, а лишь пользоваться наработанными навыками. Но что важнее…

Я едва не задыхаюсь от кома, подступившего к горлу, и внезапно, с леденящей ясностью, осознаю: происходящее — не просто «неправильно». Меня здесь быть не должно. Вообще. Никогда. Но объяснить эту мысль не могу.

Паника накатывает волной, смывая все на своем пути. Где-то на краю сознания мелькает: меры безопасности сработали, я жива. Но мысль тает, едва успев возникнуть, — ее тут же сменяют другие, тяжелые и беспощадные, будто решившие расколоть череп изнутри.

Вокруг головы словно сжимается стальной обруч, виски пульсируют глухой, раскаленной болью. Все сплетается в один тугой, невыносимый узел.

Я глухо рычу, как загнанный зверь, едва сдерживая дикое желание удариться головой о руль. Инстинктивно обхватываю себя руками, слегка раскачиваюсь. Ранний час — люди спешат на работу, мимо проносятся машины. Никто не останавливается. К счастью.

Боль отступает — и сначала расплывчатые, а потом все более четкие образы пробиваются сквозь пелену. Я широко раскрываю глаза, резко вдыхаю, почти задыхаюсь.

Я снова на Земле. А еще…

Крик Йорана. Граница Миров…

— Не может быть… — выдыхаю, ошеломленная. Мой голос — шорох сухих листьев под ногами. В другой ситуации я бы поморщилась, но лоб и так напряжен до предела, того и гляди, треснет под новой волной эмоций.

Так вот откуда это давящее чувство «паузы»! Меня не просто вернули — меня отбросило в самую точку отсчета, в тот самый миг, где все началось. Но зачем? По ту сторону реальности звучала вроде бы ясная цель — связать каждого с его судьбой. С важным человеком.

При мысли об этом в груди разверзается леденящая, всепоглощающая пустота. Она кажется чужеродной и искусственной — непохожей на все, что я испытывала раньше. Я еще не нашла ей причину, но чувствую: она была рядом и до этого. Тихо выжидала в тени, как опытный хищник, но что-то ей мешало напасть. Может, я интуитивно опасалась именно ее, будучи непробужденной душой, и потому так отчаянно не хотела стать такой, как они?

Ведь эта пустота — не просто безмолвие. Она станет требовать, вынудит искать то, что могло бы ее заполнить. Лишит покоя, заставит чувствовать себя ущербной, разорванной изнутри. Но чего именно не хватает? Быть может, этот внутренний холод не отпустит, пока я не отыщу его? Свое Близнецовое Пламя?

Само это словосочетание всплывает в сознании без усилий, будто отголосок иной реальности — той, где я была лишь мгновение назад. И ведь правда: те странные, сияющие силуэты говорили именно об этом. Даже если я отчаянно делала вид, что подобные вещи меня не задевают. До пробуждения.

Я не представляла, сколько времени мне отпущено здесь. Не помнила толком, что ищу и кого, но часть земной жизни сохранилась в памяти — словно справочное пособие для адаптации, чтобы не разорвалось сознание. Все, что оставалось, — довериться плану. Плану той, земной версии меня, что твердо знала, что делает.

Как я и предполагала, дополнительных усилий не потребовалось. Прежняя Я охотно вошла в мое положение, предоставляя нужную информацию. Итак, что мы имеем: я — психолог в известном спортивном пансионате! Если бы я узнала об этом еще год назад, то рассмеялась бы так, что мой нервный смех услышали бы даже за границей.

Может, это «удача», но скорее — ирония судьбы.

После того позорного падения я так и не вернулась на лед. Оказалось, сотрясение и поврежденное колено — меньшее из зол. Адреналин и ярость затуманили разум, и лишь позже я осознала, что повредила спину. Потребовалась операция, единственным исходом которой стал межпозвоночный имплант.

О возвращении на лед не могло быть и речи. Долгая реабилитация была лишь ширмой, за которой скрывалась суровая правда: один неверный прыжок — и хрупкий имплант мог превратиться в осколки, вонзающиеся в нервные узлы. Врачи говорили об «угрозе здоровью» сухими, казенными терминами, но я-то чувствовала это на уровне инстинкта — каждый позвонок, сведенный стальными скобами, был немым укором и вечным заточением. Тело, которое когда-то парило, стало хрустальной клеткой.

Мои мечты, амбиции, вся вселенная — все было заточено под жесткие лезвия коньков и дух спортивной борьбы. За его пределами простиралась пугающая пустота, для которой у меня не было ни карт, ни компаса. Я была узкоспециализированным инструментом, бесполезным и сломанным вне своей единственной функции. Как развить то, чего не было дано изначально? Как заново собрать личность из осколков чужой жизни?

Поэтому…

пришлось учиться жить с нуля. Слепо, на ощупь, в полной тьме.

Вступать в схватку с внутренними демонами, чтобы в пылу битвы наконец разглядеть их лики и выучить настоящие имена.

Пропускаю каштановые локоны сквозь пальцы, поддаюсь порыву сжать их так, чтобы под ногтями заныла кожа, а к вискам прилила волна крови. Физическая боль — мой якорь. Единственное, что намертво приковывает к «здесь и сейчас», не давая утонуть в прошлом.

Той девушки на льду больше не существует. Ее тайна похоронена под слоем официальных медицинских заключений и сплетен.

Внезапно пространство взрывается навязчивой, вибрирующей трелью. Я застываю, дезориентированная. Сознание, еще на мгновение назад бывшее там, в пограничье между сном и явью, лихорадочно пытается перестроиться. Кому я могла понадобиться в этот призрачный час? И главное — странный, леденящий укол паники: мой мозг с обмазывающей ясностью отказывается верить, что в этом новом мире у меня вообще может кто-то быть.

Но инстинкт оказывается сильнее. Рука сама тянется к устройству, и палец за долю секунды до звонка находит кнопку. Я уже знаю, кто это.

— Алексис!

От неожиданности я вздрагиваю и чуть не бьюсь виском о холодное оконное стекло. Оглушительно-звонкий голос Кристы — та единственная сила, против которой не устоять даже после десяти лет дружбы, особенно с утра. От ее энергии не было спасения даже в больничной палате. И если бы не этот настойчивый, жизнеутверждающий вихрь — кто знает, в какую бездну затянуло бы меня тогда.

После ухода из спорта мои личные испытания перешли на иной, куда более изощренный уровень. Если раньше вызов бросала я, теперь его диктует Вселенная. Она, кажется, раскусила во мне азартного игрока и с удовольствием подкидывает новые головоломки. Яркий пример — моя одержимая фигурным катанием подруга, которая к тому же стала спортивным комментатором. Ирония судьбы? Слишком очевидно, чтобы быть просто случайностью.

— Должно быть, ты вся волнуешься перед первым рабочим днем? — голос Кристы пробивается сквозь трубку, нарушая тишину.

В ответ — лишь мысленный, глубокий вздох. Говорят, «мир мудрее тебя». Возможно. Но порой он ведет себя как капризный, жестокий ребенок, который решил поиграть с живой судьбой, невзирая на последствия. Именно этот каприз заставил меня разорвать все нити, связывавшие меня с этим местом, — чтобы затем вернуть обратно, но уже в другой роли. В роли, которая мне словно тесная, чужая одежда.

Я не волнуюсь. Это чувство ново и оттого пугающе — почти нездоровое, холодное предвкушение. Очередной тест на прочность. Новая партия в игре, правила которой мне неведомы.

Так моя человеческая, рациональная суть пыталась объяснить происходящее. Она, а не душа — та вдруг онемела, ушла в глухую оборону. Так было проще.

— Все нормально, — наконец подаю голос, наблюдая, как за окном золотые листья клена кружат в прощальном танце. В этот раз — без тени лукавства. Часов самокопания и борьбы с призраками прошлого оказалось достаточно, чтобы понять: я не так уж безнадежна.

Когда раздался звонок из того самого пансиона — «Гимнастика и спорт» — я почувствовала это кожей: не я выбираю дорогу, а она меня. Все тропы, так или иначе, вели сюда. К месту, что когда-то было моим единственным домом — тем, что окружал теплом и заботой, пока я оставалась полезным винтиком в системе.

К месту, что навсегда стало немым укором и вечным напоминанием о моем позорном бегстве.

Помню, как газетные полосы гудели от новостей о судьбе шведского фигурного катания. О том роковом падении на льду, что похоронило не просто медаль, а целую национальную надежду. Мне должно было быть все равно на судьбу того неудачливого партнера. И все же — сквозь плотный туман моего равнодушия пробивалось холодное осознание: Ларс продолжил свой путь, пусть и не столь блистательный. А я… я просто растворилась в серой обыденности ничем не примечательной школы. Словно Алексис Флорин — та, что парила надо льдом, чье имя вызывало рукоплескания — никогда и не существовало.

Мир вокруг тут же раскололся на два непримиримых лагеря. Одни голоса, настойчивые и сочувствующие, уговаривали остаться в спорте — пусть даже на тренерской скамье, в тени чужих будущих побед. Другие, практичные и скептичные, твердили, что фигурное катание — это несерьезно. Мираж, который испаряется вместе с молодостью. «Будет приносить доход, пока возраст позволяет», — говорили они, и в их устах это звучало как приговор.

Тогда меня больше всего угнетало другое: для большинства не существовало самой концепции «желанной работы». Весь путь был для них лишь бездушным алгоритмом: садик, школа, работа, дом. Бесконечный, душный круг. Главным критерием была стабильность — надежная, предсказуемая, серая.

«Твои спортсмены… Рано или поздно они становятся никому не нужны. Или, что хуже, их ждет горькое разочарование: ведь многие идут туда за славой. А что, если вместо триумфа тебя ждет забвение и пыльный каток в глухой провинции?» — не помню, кому именно принадлежали эти слова, но они врезались в память.

Я отказывалась слушать. Для меня второго варианта просто не существовало — он был призраком, пустой страшилкой.

Теперь я знаю точно: никакой «стабильности» не существует. В конечном счете, каждому приходится искать свое место под солнцем. Спотыкаться, падать, примерять на себя чужие жизни, как платья, — чтобы в идеале отыскать свое собственное. И это — величайшая из побед. Роскошь, доступная лишь избранным.

И я всегда отчаянно мечтала оказаться в их числе.

«Жизнь — это как игра, где одно мгновение способно растоптать все теории и вывернуть судьбу наизнанку». Слова Кристы, которые когда-то легли на душу глубже любой молитвы, до сих пор отзываются в памяти тихим, но четким эхом.

— Что-то не слышу твоего энтузиазма, — доносится ее голос в трубке, приглушенный и знающий. Я автоматически закатываю глаза, будто она может это увидеть. Слишком уж быстро вошла в старую-новую кожу — кожу Алексис, которая возвращается туда, откуда ушла.

— Надеюсь, смогу облечь чувства в слова, когда примерю новую роль на практике, — отвечаю, и звучит это натужно, даже для меня самой.

— Тогда вечером созвонимся! Покажи им всем, Лекс! — ее голос обрывается на полуслове, оставляя после себя лишь тишину и легкий звон в ушах.

Я киваю в пустоту, уголки губ непроизвольно ползут вверх. Если Криста решит вытянуть из меня информацию, она сделает это, даже если придется просидеть под моим окном всю ночь с термосом и одеялом. Все как раньше. Все как всегда.

Погруженная в этот водоворот мыслей, я даже не заметила, как мой старенький Джип Чероки замер перед массивными коваными воротами. Они вздымаются вверх, темные и невозмутимые, словно сторожащие вход в другое измерение. Один взгляд на них — и по спине пробегает холодок беспомощности, словно я снова та девочка в потрепанной спортивной форме, которую отсюда когда-то вынесло течением жизни. И дело тут вовсе не в росте.

Само место не выглядит откровенно устрашающим, но в нем есть что-то от строгого начальника, который сканирует тебя взглядом с ног до головы. Пять лет назад этот взгляд был похож на родительский: суровый, но с оттенком заботы. Сейчас же он будто пытается угадать, впишусь ли я в новую роль. Интересно, узнает ли он во мне ту самую девчонку, чьи надежды когда-то разбились о лед?

Вокруг кипит жизнь: ученики порхают между корпусами, обмениваясь быстрыми приветствиями после недолгой разлуки. Многие из них еще не осознают, на какую игру согласились. Их уже стоит уважать за одно только решение — за готовность принять жесткий график, лишения, сломанные носы и ночи, пропахшие льдом и болью. Пока их сверстники беззаботно проводят время в барах и соцсетях, эти ребята добровольно лишили себя простых радостей. И нет никакой гарантии, что эта жертва когда-либо окупится.

Усмехаюсь про себя, и от этой мысли по коже пробегает холодок. Много лет прошло с тех пор, как я покинула спортивный пансион — когда-то он казался мне единственно возможным раем, а теперь давит тягучей, сладковатой ностальгией, от которой сжимается горло.

Из-за больницы я потеряла целых полгода, и пришлось в авральном режиме наверстывать упущенное, готовясь к экзаменам. После выпуска я сознательно отложила поступление: казалось, что учеба может подождать. Ведь на кону была победа в Зимних Играх — цель, ради которой я дышала с детства.

Последующие годы проплыли мимо как густой, непроглядный туман, а подготовка к экзаменам ощущалась как навязчивая тень — она шептала, что я здесь чужая, что мое место не за учебниками, а там, где лед крошится под коньками, где воздух вырывается из груди белым облаком.

Каждое утро я просыпалась с надеждой увидеть свою старую комнату в общежитии, где, помимо меня, ютились еще две фигуристки. Громоподобный голос тренера, стремительные сборы — и я, не переча, уже мчалась бы на утреннюю тренировку, едва успев разлепить веки.

Так должно было быть. Но теперь мою мечту воплощает кто-то другой. И все, что мне осталось — это двигаться дальше. Будто по инерции.

Я не раз ловила себя на мысли: что было бы, если бы фигурное катание никогда не вошло в мою жизнь? Стала бы я от этого счастливее?

Трудно сказать, что больнее: на время потерять себя или так и не узнать, что по-настоящему твое.

Если взглянуть под другим углом, возникает жутковатая картина: я словно надела когда-то чужую, тесную маску, а теперь не могу ее снять — приросла к коже, и каждая попытка отлепить ее оставляет саднящие раны.

Будто мое лицо не подходит ни к одной роли.

И все же не покидает ощущение, что события исподтишка тянут меня назад, в старые рамки. Или это во мне сидит нечто, что заставляет отказываться от большего. Я будто сама запрещаю себе получить желаемое, каждый раз выбирая обходные, сложные пути. И после череды таких поворотов уже не верится, что все — лишь случайность.

Открываю дверцу машины, стараясь держаться натянуто-ровно. Аккуратно ставлю ногу на асфальт, чтобы не протереть брюки о порожек. Пока меня никто не замечает — и слава богу. Перезагрузка сознания прошла успешно: Алексис почти не волнуется. Но где-то в глубине души все еще мечется испуганная девчонка, которой нужно время, чтобы притереться к новой роли.

Глубокий вдох — и я принимаю правила этой игры.

Глава 3

— Алексис! — едва я переступила порог пансиона, как знакомый голос настиг меня, отдаваясь эхом в высоких сводах холла. Как странно — теперь я одна из них. Равная. И все же будто подглядывающая в замочную скважину в чужую жизнь.

— Добрый день, тренер Андерссон. — Голос звучит ровно, губы сами складываются в вежливую, почти механическую улыбку. Этот человек — живая нить, связывающая меня с прошлым. Он когда-то впервые поставил меня на коньки, и сейчас его присутствие — мощное, почти осязаемое — накрывает меня с первых секунд, заставляет спину распрямиться, а дыхание замереть. Ничего не изменилось. Даже пыль в луче света танцует все тот же немой балет.

Я помню его визиты в госпиталь. Ценю за то, что он не притворялся: не говорил, что все наладится. Мы оба знали — с такой травмой о профессиональном льде можно забыть. Но тогда меня терзал иной страх: я панически боялась потерять его уважение.

Помню, как он впервые появился в дверях палаты — высокий, молчаливый. Я сжалась, ожидая укора, ледяного молчания или того самого гнева, что был страшнее любой бури. Он редко выходил из себя, но когда это случалось — казалось, трескался лед под ногами.

Я уже открыла рот, чтобы выпалить заготовленные оправдания, но он опередил меня:

— Тебе бы немного изворотливости, Алексис. — Он присел на стул, и металлические ножки жалобно скрипнули. — Во взрослом мире прямоту не жалуют.

У меня перехватило дыхание. Он снова читал меня как открытую книгу. Неужели я так предсказуема?

— Я не хотела… — начала я, запинаясь.

— Знаю, — он перебил меня, и его взгляд стал тяжелым, как свинец. — Но запомни: твои слова должны звучать как уверенное признание. Никогда — как оправдание.

Эти слова врезались в память. Если с прямотой я так и не смогла — вернее, не захотела — справиться, то его второй совет стал моим тайным оружием. Он звучал у меня в голове каждый раз, когда нужно было объяснять поступки, не роняя достоинства.

— Чуть не принял за старшеклассницу, — заметил он, изучая меня с головы до ног. В его устах это прозвучало почти как комплимент — непривычно и немного тревожно.

— Это все твое[2] влияние, — произнесла я, не скрывая своей искренности.

Я редко ошибаюсь в людях. Раньше, ослепленная обидой, я намеренно не замечала хорошего — как, например, в случае с Анной Берг, нашей директрисой. Но теперь, глядя со стороны, я понимала: ее строгость — лишь броня. Под ней скрывается болезненная, почти материнская забота о каждом, даже самом колючем воспитаннике. Вопрос в том, ждет ли кто-то этой заботы. И нужно ли это им — быть спасенными.

Таков удел взрослых — проявлять заботу до того, как ее оценят. Еще один не до конца ясный мне момент.

Обменявшись формальными приветствиями с коллегами, я почти бегом миновала длинный коридор, соединяющий главный корпус со спортивным. Похоже, за старшеклассницу меня принял не только Карл Андерссон: до своего кабинета я добралась, не привлекая лишнего внимания. К счастью, большая часть учеников уже растворилась в аудиториях и на тренировочных площадках. И все же я сама старательно не оглядывалась, боясь, что какая-то деталь отопрет в памяти нечто такое, что лучше держать наглухо закрытым.

— Ну, и каково снова стать частью нашей дружной спортивной семьи? — прозвучало за спиной.

Голос. Тот самый. Шелковый, с налетом ядовитой сладости. Он коснулся затылка, и что-то внутри резко сжалось, стало тяжелым. Не в душе — нет. Это среагировала оболочка. Та самая, в которой я когда-то жила, та, что снова надела на себя, как чужую кожу.

Я медленно остановилась, кончики пальцев непроизвольно впились в ладони. В иной ситуации реакция была бы мгновенной и жесткой — удар в его слишком гладкое, самодовольное лицо.

Поворачиваюсь и сталкиваюсь взглядом с пронзительными светло-зелеными глазами. Ларс Альмон стоит, хищно щурясь, и делает шаг вперед, замирая в двух метрах. Мне пришлось напрячь все самообладание, чтобы не отпрянуть.

Мы не виделись годы, но время вдруг сжалось до одной крошечной секунды. Он тогда почти ночевал у дверей моей палаты — цветы, экзотические фрукты, попытки загладить вину. И каждый раз натыкался на глухую стену. Я-то понимала: это не раскаяние. За Ларсом уже тогда тянулся шлейф папарацци, и он не мог позволить себе выглядеть в их глазах подлецом.

Потом он все же исчез. Чья-то рука — вероятно, Кристы — аккуратно устранила его из моей жизни. Кто бы ни стоял за этим, тот человек добился своего.

Ларс всего на три года старше. И… о, Боже! Как же меня бесила его ухоженная, самодовольная физиономия! Мало что изменилось с тех пор.

Мои вкусы всегда были своеобразными: меня не прельщало то, что сводило с ума большинство. К двадцати четырем я так и не обзавелась длительными отношениями — сначала мешали тренировки, потом депрессия и мучительные попытки заново собрать себя из осколков.

Ларс в эти вкусы не вписывался. Он был полной противоположностью: покоритель девичьих сердец, кумир тысяч, если не миллионов. Внешность — не идеальная, но в нем было нечто… харизматичное. И еще эти наглые зеленые глаза, которые так и хотелось то ли выколоть, то ли разглядывать бесконечно. Не скажу, что он был заурядным ловеласом — скорее, его поглощала собственная занятость.

— Неужели тебя оставили на второй год? И не раз, судя по всему, — произнесла я вместо того, чтобы спросить, почему он снова здесь. Но понимала: любой вопрос протянет между нами нить диалога, а мне этого не хотелось.

— Здесь теперь учится мой младший брат, так что наша встреча не последняя, — Ларс залихватски подмигнул. Но когда шарм разбился о каменное выражение моего лица, его пальцы внезапно сомкнулись вокруг моего запястья. Я резко развернулась. К моему удивлению, в его взгляде читалось лишь сожаление.

Вот только терпеть это прикосновение я больше не могла.

— Хочешь, чтобы я снова отделала тебя за то, что распускаешь руки? — мой голос прозвучал низко, сдавленно, обретая ту самую металлическую ноту, что заставляла замирать соперниц на льду.

Мало кто знает, что наша первая встреча случилась за много лет до официального знакомства. Мне было около десяти, и я уже достигла успехов в фигурном катании.

Мы тогда занимались со старшими группами. По закону подлости, первым, кто возник на моем горизонте, был Ларс. Я только вышла из раздевалки — и вот уже мы обмениваемся «приветствиями». Но на этом он не остановился. Ларс никогда не упускал случая поддеть меня, и в один прекрасный день, едва мои ноги коснулись твердой поверхности, как завязалась нешуточная потасовка. Со стороны это, наверное, смотрелось дико смешно. Я бы и сама рассмеялась, если бы он не был таким раздражающим.

В итоге намотали с ним штрафных кругов на целый марафон.

— Надеюсь, твои будущие подопечные не пострадают, — тут же язвительная ухмылка тронула его губы. — Фигурное катание — спорт жесткий. Но твоя задача — сделать его… терпимее. Надеюсь, ты понимаешь свою ответственность?

— Благодарю за напоминание. — Неизвестно, сколько бы еще длился наш обмен любезностями, если бы звонок меня не прервал.

Шутовской поклон. Холодный взгляд. Идеальное сочетание для прощания.

— Еще увидимся, Лекс! — Его лица я уже не видела. Меня ждали дела поважнее.

Взглянула на часы: точно! Надо лететь к Анне Берг.

— Так, посмотрим… — Анна пододвигает круглые очки к самым глазам и, водя указательным пальцем по расписанию, бубнит: — Восьмой класс — второй урок. Сорок минут. Остальные — такие же. — Ее голос временами напоминает голосового помощника, и кажется, что вот-вот, и миссис Берг и правда станет киборгом.

Сложно представить, сколько информации проносится за день в ее голове. И как эти сведения не путаются в каштановых, с проседью волосах, похожих на грозовое облако!

Первый день решили не перегружать. Время занятий плавающее — от тридцати минут до полутора часов, по канонам шведской системы.

Сначала мне предстояло совершить вылазку в спортивные классы: удостовериться, что короткие каникулы не нанесли урона их хрупкой психике. Дальше — по обстоятельствам, ко мне должны были обращаться по мере необходимости.

— Вот, держи, — Анна Берг протягивает мне распечатку. — Вопросы — сразу ко мне. В старших классах народ серьезный. Есть, конечно, и те, за кого все решают родители, но их — единицы. Удачи!

Выхожу из кабинета — и едва не вздрагиваю: оглушительный звонок врезается в тишину, будто предупреждая о чем-то. На мгновение замираю, потом снова скольжу взглядом по расписанию.

Система здесь устроена так: девять лет обязательной школы. Потом — развилка. Можно уйти за аттестатом или остаться — выбрать направление, три года гимназии в том же кампусе, но в другом крыле. Готовиться к экзаменам, к будущему, к выбору, который определит все.

Переход из девятого класса в спортивную сферу — словно прыжок в неизвестность: либо к мечте, либо к разочарованию, которое растопчет и заставит искать себя заново. Так было и у меня.

Запрокидываю голову — и почти сразу жалею. Взгляд натыкается на фотографию на доске почета. Пара глаз — гетерохромных, дерзких. Они смотрят на меня сверху, с той высоты, которую я когда-то взяла.

Что бы сказала та девочка, увидев себя сейчас? В строгом костюме, с чуть отросшими волосами. Наверное, ущипнула бы себя и решила, что это сон.

Неосознанно опускаю взгляд на экран телефона. Всматриваюсь в тусклое отражение. Если бы не эта фотография — могла бы до сих пор считать себя пятнадцатилетней. Та же угловатость, тот же средний рост. Только глаза…

Подношу телефон ближе. Та девочка-подросток все еще живет где-то внутри. Просто теперь ее отгораживает от мира стена — высокая, из терновника.

Встряхиваю головой и уверенно иду к аудитории. В мыслях — намеренно созданный вакуум. Ни одной лишней идеи, ни одного страха. Знаю: стоит одному проскользнуть — и боевой настрой испарится. В последнее время я научилась действовать без плана. Импровизировать. И дело не в профессиональных навыках — просто не хочу грузить себя вариантами развития событий, которых все равно не избежать.

— Добрый день, класс! — прохожу к учительскому столу. Уголком глаза ловлю волну взглядов: любопытство, удивление, узнавание.

И тут — внезапная вспышка изнутри. Тепло, энергия, желание обнять весь мир. Не знаю, откуда оно приходит и куда уходит. Не пытаюсь это контролировать. Пусть видят. Пусть думают что хотят. Где-то глубоко чувствую, как тот самый внутренний ребенок припадает к экрану сознания. И эту свою легкую, почти плутовскую улыбку я адресую именно ему.

Класс понемногу притихает. Кто-то тянется вперед, кто-то все еще пытается привлечь внимание громким шепотом. Не поддаюсь. Киваю: можно садиться.

Что ж. Добро пожаловать обратно, Алексис Флорин.

Глава 4

Падаю на кровать, выдыхая усталость всего дня. Вытягиваюсь и закрываю глаза. Насыщенный, стремительный, оглушительный день — впечатления проносились сквозь меня, не успевая осесть. Возможно, это и к лучшему. Окажись я в непробиваемой броне — внутри началась бы та тихая, медленная борьба с тенями прошлого, что отзывается болью в самых незащищенных уголках души.

Перебираю в памяти лица учеников. Такие разные — но объединяет их одно: чем ближе звонок, тем ярче во взглядах вспыхивает тот самый спортивный азарт. Знакомый до дрожи. Я и сама не была образцом прилежания, но оценки держала на плаву.

Конечно, есть среди них элита — те, кто парит между учебой и спортом, будто владея секретом мгновенного переключения. Их мало. Мне до седьмого класса удавалось оставаться в их числе без усилий.

А есть те, кто пока не понимает, зачем здесь оказался. Их случайность — лишь видимость. Возможно, они ищут себя. Или учатся отстаивать границы — против воли родителей, против чужих ожиданий.

Может, сейчас они занимают чье-то место. Мечтают. Сомневаются. А кто-то — страдает, осознав, что упустил шанс попасть в один из самых престижных спортивных пансионов страны.

Никто из них не знает, кто на самом деле выиграл в этой гонке. Кто-то сумел вовремя посмотреть по сторонам — вместо того чтобы копать там, где другие уже нашли свой алмаз. Суровая реальность.

Я уходила с работы, не оглядываясь. Груз прожитых часов ложился на плечи непробиваемой броней — тяжелой, привычной, словно вторая кожа.

Но сколько бы лет ни прошло, звук скрежета коньков по льду и взбудораженные крики спортсменов всегда будут бить по тонким стрункам памяти, напоминая: прошлое не усыпишь. Даже если оно принадлежит этому телу, а не той, кем я сейчас являюсь.

Я закуталась в шарф, миновала ворота и вскочила в джип, с силой хлопая дверью — будто пытаясь навсегда оставить снаружи все, что гложет. Кажется, я мазохистка, которая еще и забыла, откуда взялась эта машина.

Наверное, тогда мне повредили не только спину.

Уголки губ непроизвольно ползут вверх — предвкушающая, почти дерзкая улыбка. Это место… оно не отпустит так просто. Похоже, мой алмаз все еще где-то здесь, спрятан на его территории.

Внезапное озарение бьет током, перехватывает дыхание. Сердце, сорвавшись с ритма, отбивает чечетку под ребрами.

Думать шире. Спортивная академия — моя крепость. Моя сила и оружие. Вся моя жизнь была борьбой. Но теперь правила меняются. Борьба должна служить чему-то новому.

И вот сейчас я переворачиваюсь на бок, приподнимаю вторую подушку. Та девочка внутри… ей все еще есть, что сказать.

И тогда накатывает оно — блаженное опустошение. Волна за волной, унося в мир грез и забвения.

Сон обнимает тепло и мягко, и я тону в нем без сопротивления. Тело обмякает, будто падает в никуда, проваливаясь в ускоренную фазу сна. Резкий мышечный спазм — судорожный вздох тела, знак, что я еще жива.

Единственный вопрос:

…почему я это осознаю?

Я судорожно пытаюсь открыть глаза, но веки не слушаются. Даже сонный паралич был бы милостью — тогда я хотя бы видела комнату. Сейчас же меня поглощает слепая паника: к горлу подкатывает беззвучный крик, рвущийся наружу, сводящий живот судорогой. Падение больше не ощущается свободным — объятия сна становятся удушающей ловушкой.

Я судорожно вдыхаю, резко садясь. Мягкий свет безжалостно бьет в глаза, будто я опустила лиц в ящик с гвоздями. Но это не самое страшное.

Глубже, внутри — пустота. Чувство, будто у меня вынули что-то важное. Вывернули душу наизнанку. Ради чего?

Медленно тяну руку к груди. Жест машинальный, почти чужой. И вдруг приходит осознание: внутри — ничто. Пустота. Так почему я ищу там что-то? И главное — зачем?

В голове резко щелкает. Пленка воспоминаний прокручивается с бешеной скоростью: безмятежность, внезапный крик Йорана, мои попытки пробиться сквозь невидимую стену… и затем — тишина.

Ладонь прилипла к губам, запечатав крик. Я снова на Границе Миров. Теперь я одна из них. И отсчет уже пошел.

Краем глаза ловлю движение и резко оборачиваюсь. Йоран. Он смотрит на меня своим хищным прищуром, и уголок его рта дергается в наглой, знакомой ухмылке.

— Ты… — слово срывается с губ хриплым, чужим шепотом. Впервые за долгое время мое лицо — открытая книга, в которой яростно бьются шок и полное недоумение. Я чувствую, как они пульсируют на моей коже, прежде чем мне удается натянуть на себя маску безразличия. Но он уже все видит.

— Проснулась, наконец, — раздается его голос. Спокойный, будто говорит о погоде.

И этого все, что он может сказать?

— Что случилось? Ты же… — я снова запинаюсь. Мозг лихорадочно выстраивает версии: неудачная шутка, испытание? Я бы почти поверила в его невиновность, если бы не этот взгляд.

— Ну и каково снова оказаться в прежней шкуре?

Сомнений не остается. Я взрываюсь с места, как пружина. Пальцы впиваются в грубую ткань его воротника, сжимаются в кулаки. Мне яростно хочется вырасти, нависнуть над ним, раздавить своим презрением.

Но Йоран лишь ухмыляется, наблюдая за моими тщетными потугами. Его покой — оскорбление.

— Повторяю: что произошло?! — мой крик срывается на рык, но звучит жалко и глухо, будто из другой реальности. Йоран не морщится, не отстраняется. Он лишь беспечно пожимает плечами, и это движение, такое простое и небрежное, становится той последней каплей, что сносит крышу.

Мой бросок явно застал его врасплох — да и кого угодно, наверное, мог бы. Адреналин накрыл с головой, затмив разум белым шумом ярости. Я опомнилась лишь тогда, когда Йоран уже лежал прижатый к земле, а мир вокруг почернел и поплыл в огненном вихре безумия.

— Хватит юлить! — срывается с моих губ хриплый, не мой голос. — Ты все подстроил! Специально! Я права?

Ответ мне не нужен — он написан у него на лице. По жилам растекается жгучий яд — страх и отчаяние сплавляются воедино, рождая нечто новое, темное и неукротимое. Оно выжигает все на своем пути.

— Прогресс налицо, — невозмутимо констатирует Йоран. Его лицо искажено язвительной усмешкой, но в глазах — ледяное спокойствие. Даже когда мой кулак со всей силы вминается в грунт в сантиметре от его виска. В иной ситуации я бы поразилась собственной силе и отсутствию боли. Сейчас же я готова на все, лишь бы заглушить ту пустоту, что разъедает меня изнутри.

— Злость тебе к лицу, — добавляет Йоран, и в его тоне слышится неподдельное удовольствие.

Понимая, что ничего не добьюсь, я с силой отталкиваюсь от него и поднимаюсь, выдыхая проклятие. Я понимаю, на что он намекает. Теперь я чувствую. Не так, как люди — скорее, будто сквозь толстый слой льда: приглушенно, с опозданием. Но даже этого хватает, чтобы внутри поднялась буря, в которой схлестнулись разум и первобытная эмоция. В голове звучит их злорадный хор: «Слышишь? Понимаешь теперь, каково это — не принадлежать себе?» Теперь они отыграются сполна.

— Лучше бы я оставила тебя там! — шиплю я, но знаю — бесполезно. Для него мои слова — лишь часть спектакля, музыка к его пьесе.

— Но не оставила же! — Йоран легко уворачивается от моего следующего удара. Для него это азартная игра, и он непременно добавит в нее самые изощренные штрихи. Я до фантомной боли стискиваю челюсти. Весь этот мир — иллюзия, как и его обитатели. И теперь я застряла в ней. Навсегда.

— Идиот, — я резко разворачиваюсь, судорожно глотая воздух. Пытаюсь остудить этот… пыл? Бешусь от собственной беспомощности, от этих чуждых, диких всплесков, которые только усиливаются.

Внезапно голова раскалывается. Виски сжимает стальным обручем, что-то живое и тяжелое рвется наружу, пытаясь расколоть череп изнутри. Снова. Вспышки памяти проносятся перед глазами, обретая новые, чудовищные детали. Взгляд мечется, пока наконец не цепляется за гладь озера, темную и неподвижную, в нескольких шагах от меня.

Ноги сами понесли меня к воде. Я замерла на самом краю, готовая ринуться в бездушную гладь с головой — но не смогла сделать ни шага. Не в силах пошевелиться.

Вода отражала девушку. Темноволосую. Не такую мертвенно-бледную, как я, но с усталостью, вписанной в каждую черту: тени под глазами подчеркивали глубину взгляда, а гетерохромная радужка — левый глаз на оттенок темнее правого — словно гипнотизировала, пленяла, не отпускала. Чем дольше вглядывалась, тем сильнее сжималось внутри давящее, чуждое ощущение.

Медленно опустилась на колени, протянула руку к отражению. Вода колыхнулась от внезапного порыва ветра — и лишь тогда до меня дошло: девушка повторяет каждый мой жест. В этот момент я не заметила, как Йоран бесшумно подошел и встал рядом, слегка склонив голову.

— Бесишься оттого, что не можешь вспомнить? — Его взгляд смотрел сквозь меня, но, казалось, он был слеп к тем образам, что видела я.

Фраза, брошенная невзначай — как всегда, попала точно в цель. Но очередной приступ боли перечеркнул все мысли.

В голове мелькали образы, но теперь они не казались случайными: словно части чужой мозаики, они складывались в единое полотно. Я видела себя в зеркале — собираю темные волосы в высокий хвост. Под ногами — мягкий ковер из осенних листьев. Я запрыгиваю в машину. За окном мелькают пейзажи, а сквозь них — обрывки чувств, чужие душевные терзания. Вдали вырастает здание, и вокруг — лица. Сотни лиц.

Дни сливаются в один поток, но внутри мерцает что-то незримое, похожее на солнце: оно греет и одновременно обжигает изнутри.

«Не отпускай…»

Фраза, прозвучавшая в голове, мгновенно остудила пыл. Я резко отпрянула, едва не упав на спину, но тут же вспомнила о девушке. Снова поднялась и подбежала к воде — но на этот раз увидела лишь размытое пятно собственного отражения.

— Ну, надо же, — Йоран, озадаченно почесывающий затылок, удивлен не меньше меня. — Тебе и вправду удалось.

На этот раз я сдержала порыв вцепиться ему в глотку. Избегаю и любопытства — слишком много чести. Пусть повисит в неизвестности, как я. Ни слова больше. Кажется, мой трюк срабатывает: он обходит меня, озадаченно наклоняет голову и смотрит прямо в лицо.

— Что ты видела?

Мой ответ — ледяная сталь во взгляде. Я вложила в него все свое равнодушие, все презрение, ожидая, когда Йоран сдастся. Секунды тянулись, мучительно гудевшие тишиной.

Наконец, мне надоедает эта немая дуэль. Отворачиваюсь к спящему лесу, оставляя Йорана за спиной. Пусть знает, что даже здесь, в этом забытом богом месте, я не намерена плясать под чужую дудку.

Мысли снова и снова цепляются за обрывки тех видений — темных, размытых, неуловимых. Я пытаюсь выхватить детали, удержать их, но они рвутся, как паутина в пальцах, оставляя лишь ощущение чего-то важного и навсегда утраченного.

— Подойдешь ко мне снова — и я сломаю тебе шею, — говорю я ровно, почти бесстрастно, но каждый звук отточен как лезвие. — Можешь праздновать: ты добился своего. Я стала одной из вас. Пешкой. Пустой оболочкой, которой так удобно управлять.

Мои слова падают между нами тяжело и безжалостно. Мне плевать, как они прозвучат. Во мне горит жажда — не просто отомстить, а заставить его почувствовать то же, что чувствую я.

И пока я говорю это, по мне ползет странное, извращенное удовлетворение. Уголки губ смыкаются в жесткую, безрадостную ухмылку. Под его дудку я не буду плясать тоже — Йоран и не представлял, что в его же игре появятся новые правила. Он лишь усугубил все. В первую очередь — для себя.

Странно, но он не отвечает. Молчит. И от этой тишины становится еще тревожнее.

Наконец, я оборачиваюсь — чтобы вогнать последний гвоздь в крышку этого импровизированного гроба.

— Кстати, — бросаю через плечо, и слова звучат почти легко, — теперь у тебя появился новый соперник.

Фраза срывается с языка и обжигает, как горький дым. Напоминание: отныне ты либо уничтожаешь, либо уничтожен. Но действительно ли я этого хочу? — этот вопрос бьет внезапно и точно под дых, и за ним следует новый виток смутных теней. Неужели так — навсегда?

Наконец я собиралась уйти — но в спину вонзилась его фраза, заставив замереть на полшага. Я обернулась и встретила взгляд Йорана. Мой — пустой, выжженный. Его — горящий странным, чужим огнем. Не пожаром, а холодным свечением, что не греет, а обжигает изнутри.

Уголки губ медленно поползли вниз, складываясь в жалкую, неровную гримасу. Я изо всех сил цеплялась за остатки маски — той, что когда-то была частью меня и скрывала все, что было под ней.

— Королеву спустили с трона, да?

Я моргнула, будто пытаясь стряхнуть наваждение. Неужели не ослышалась?

— Мнимое превосходство… И это твоя главная иллюзия, — голос Йорана прозвучал непривычно глухо, без следов привычной насмешки. — Но какую цену ты за него платишь?

Под тяжестью его взгляда я расправляю плечи, молча ожидая последующих слов — неумолимых, словно громовые раскаты.

Йоран сделал паузу, наполняя пространство между нами тягучим, густым молчанием.

— А я скажу тебе, Микки. Ты боишься. Боишься заглянуть внутрь себя. Но рано или поздно этот трон треснет — и ты рухнешь вниз. Под лед. Как многие до тебя. — Он резко вдохнул, и стало ясно: эти слова для него не просто речь. Это отточенные лезвия. Прицельные.

— Но ты не заслуживаешь уйти в никуда — так, словно тебя никогда и не было.

Воздух покинул мои легкие — рывком, болезненно. Хотя дышать мне и не нужно. Это откликнулась не я — откликнулась память. Я и забыла, что в игре появились новые правила. Против них у меня нет защиты.

Йоран повернулся и ушел — прежде, чем я сумела найти ответ. Внутри вскипела ярость — на него, на себя, на этот безнадежный мир. Воздух между нами разрезало невидимым клинком, оставляя за ним трещину, что росла с каждым шагом.

Что ж. Губы дрогнули, выдав беззвучный смешок.

— Все мы одиноки. Отрицать это — глупо, — прошептала я в пустоту. Иллюзия общего пути — всего лишь мираж. Рождаемся в одиночку. Умираем — тоже. Проще принять это среди себе подобных… но все же.

Рука скользнула в карман в складках платья — его раньше не было. Пальцы наткнулись на что-то прохладное.

А может, дело не в участии. Не в том, чтобы «быть не одной». А в том, чтобы о нас кто-то помнил. Хоть что-то.

Задумчиво подношу руку к лицу, медленно разжимаю пальцы — они чуть подрагивают. Тусклое свечение сливается с бледностью кожи, заставляя всматриваться.

По спине пробегает легкая, почти неощутимая волна тепла.

На ладони словно лежит кусочек неба — завораживающий, невесомый. Хрупкий, будто сотканный из стекла и лунной пыли, а внутри пульсирует живая синева — трепетная, глубокая, как сама надежда, которая не гаснет.

Провожу пальцем по гладкой, прохладной поверхности. Губы непроизвольно изгибаются в напряженную, вымученную улыбку. А где-то глубоко в груди что-то отзывается — тихим, тревожным эхом.

На моей ладони — незабудка. Кусочек вечности. Она смотрит на меня снизу вверх — безмолвная, без упрека и без прощения. А я уже поворачиваюсь и иду обратно. К своему пустому, рассыпающемуся трону.

Глава 5

— А что, если я не умею рисовать? — раздается притворно-плаксивый голос из задних рядов. Эджилл. Первый, кого я запомнила еще с прошлой проверки — и с тех пор его реплики стали неотъемлемой частью наших занятий. Но в них не было ни капли неуважения — лишь легкая, живая искра, которая растворяла напряженность, делая пространство вокруг чуть более воздушным, почти дружеским.

И вот я снова здесь. На земле.

Слухи о том, что легендарная фигуристка вернулась — пусть и в роли спортивного психолога — потихоньку улеглись. Хотя поначалу без вопросов о прошлом не обходилось. К счастью, студенты оказались тактичными. Тот же Эджилл — шумный, но беззлобный, хоть и до безумия любопытный. Без него остальные, возможно, никогда бы не спросили прямо: правда ли я — та самая Флорин, чье фото до сих пор висит на доске почета?

Не могу сказать, что сильно изменилась. Разве что черты стали чуть строже, а взгляд — спокойнее. Коллеги называют его «непробиваемым». Раньше таким взглядом не смотрела — не умела. Тело сохранило ту же хрупкую угловатость, но черный костюм-оверсайз скрывает ее, добавляя образу легкую, почти графическую гармонию.

К моему удивлению, никто так и не спросил про травму.

Решила начать с арт-терапии — нестандартный ход, но эффективный. Он помогает понять их сразу: и тех, кто горит спортом, и тех, кого привели против воли. Увидеть не только страхи, но и тихую надежду.

Моя задача — не учить их жить. А дать инструменты. Подсказать, как услышать себя в этом шуме. Как не заблудиться в выборах, которые однажды определят все. Это так просто и так сложно одновременно.

И иногда я ловлю себя на мысли: я ведь тоже когда-то не справилась.

Я надеюсь, им не придется пройти через то, что прошла я. Вернуться в тело, которое помнит правила людей, но знает, что за ними — пустота. По сравнению с этим даже падения с тройных прыжков казались детской игрой.

Но главный вопрос остается. За что я держусь? Почему не сдаюсь — не ухожу в небытие, не отдаю роль тому же Йорану? Я ведь не хотела ничего вспоми