Оглавление

Сама жизнь — ничто, но именно сплетения множества таких судеб образуют процесс, недоступный ничьему пониманию, именуемый впоследствии человеческой историей.

Пье Сена, Действительный пилот «Тьернона»

Брана спала тем беспробудным сном, которым может спать лишь само пространство, безжизненное, замороженное раз и навсегда на самом дне глубокой потенциальной ямы, в которую её загнал результат случайного броска вселенских костей. Где-то распад ложного вакуума породил огненный вал инфляции, в иных новорожденных мирах вариативность космологических констант оставила после себя лишь множащееся квантовое эхо первичных флуктуаций на планковских длинах волн, вымороченную, безжизненную квантовую пену.

На этой же бране случилось иное.

Она породила особую, сверхстатичную, навеки зафиксированную в самом пространстве материю, которую нечему было сдвинуть с места, расширять или сжимать. И лишь слабая рябь гравитационных волн слияния первичных коллапсаров поддерживала здесь видимость бытия, без малейших препятствий пробегая брану от края до края широкими изгибами, то приближая её к соседним, куда более живым бранам, то отдаляя на недосягаемые для чужих гравитонов расстояния.

Так у отдельных участков браны появлялся призрачный шанс. Однажды заполучить себе плоды чужих трудов, порождения иных констант, результаты жизнедеятельности недоступных ей физик. И в меру всё того же слепого и бессмысленного везения ими воспользоваться.

У браны не было целей, воли, устремлений и даже обычного, в нашем понимании, времени на ожидание. Но бране было доступно то, что недоступно любым иным объектам в этой метавселенной. В её распоряжении были всё те же космологические кости и почти бесконечный запас бросков для них. И однажды нужная комбинация выпала, монетка встала на ребро, и чуждый макроскопический объект самозародился на бране сам собой, как будто по собственной воле.

И тут же начал смело на ней хозяйничать.

Двигать недвижимое, уходить и снова возвращаться, творить немыслимое — по собственному желанию колебать саму брану, подставляя её бока соседним пространствам. Брана не сопротивлялась, ей не было никакого дела до чужих интенций, ей даже собственная судьба была не особо интересна. Да, вечная статика с появлением чуждых хиггсовых полей невольно сменилась локальными пузырями псевдодвижения — жалкое подражание другим вселенным, эффект, тут, на этой бране, почти невозможный.

Да, брана лишь делала вид, что пришлые существа её как-то изменили. Просто один ложный вакуум чуть сместился в сторону другого, немного более живого, немного более подвижного. Ничего страшного, однажды и это закончится, заезжая квазиматерия вновь распадется, оставив брану наедине с собой в привычно вечном самосозерцании.

Одно было не доступно спящей бране. Само понятие разума, целеустремленного процесса, обращающего вспять локальную энтропию, обладающего целеполаганием, а потому истинно способного оставить на лике браны такие следы, которые не сотрут уже никакие новые, пускай и бесконечные числом, броски космологических костей.

И разум этот был не един. А где поселились две воли, там рано или поздно они придут в противоречие, начав войну, в которой будет лишь один победитель. И спящей бране придется смириться с тем, что от неё более ничуть не будет зависеть, кто им в итоге окажется.

Глава 1. Унитарность

Волна, волна, идёт волна!

Эхо чужого зова раздавалось в рубке «Лебедя» подобно набату, вновь и вновь погружая её обитателей пучину отчаяния.

Хорошо пребывать в состоянии бесчувственной машины, у которой попросту нет в наличии зеркальных нейронов, которую не беспокоят чужие образы в собственной голове, которая не проснется в холодном поту от запоздалого осознания, что же она натворила. Эти двое были не настолько чужды бытовому сенситивизму, чтобы с чистой совестью почивать на лаврах, с гордостью осознавая, что сделали всё, что могли, для спасения этого несчастного уголка бездушной Вселенной. Никак нет, напротив, буквально каждый их былой шаг, что поставил Сектор Сайриз на грань катастрофы, волей или неволей подвергался ими всё новому и новому сомнению, но сколь ни скорбны были те размышления, отыскать хотя бы и безнадёжно упущенный альтернативный манёвр им никак не удавалось.

Бесполезно.

Любые споры, в которые вступали раз за разом эти двое друг с другом или сами с собой, непременно завершались тупиком. Они действительно сделали всё, что могли, чтобы спасти чужие жизни. И между тем безнадёжно в этом просчитались.

Будь то затяжная переписка с Большим Гнездом, скаредный обмен депешами с Конклавом, тайное подначивание отдельных представителей людей и чужинцев или же целые когорты властей предержащих всех трёх космических рас, погрязших в этом бесконечном конфликте — всё перечисленное упорно представлялось этим двоим лишь жалкой полумерой, цепочкой вынужденных ходов на фоне вопиющей слепоты всех без исключения участников космической драмы.

Слепоты, в которой те предпочитали непременно упорствовать.

Они раз за разом перебирали истёртые чётки собственных действий и прежних сожалений, пытаясь отыскать там следы упущенного. И, увы, не находили, погружаясь всё глубже в пучину отчаянного самобичевания.

Лишь только бросив на этих двоих мимолётный взгляд, любой, даже самый благосклонный свидетель тотчас признал бы в них жалких аматоров, очертя голову сунувшихся распутывать космологических масштабов гордиев узел, да только и сумевших в итоге, что приняться его в отчаянии рубить всяким подвернувшимся под руку или дактиль, кому как сподручнее, ржавым шанцевым инструментом, в роли которого неизменно выступал гордый изгиб их «Лебедя».

Благородный корабль и достался-то им скорее по нелепой случайности, обманом, благодаря иезуитскому выверту межзвездной политики. По здравому же размышлению, прав был бы Симах Нуари, соорн-инфарх Сиерика, спаситель человечества, если бы сразу отобрал у этих двоих, как несомненно собирался, право управления и лишив бы их тем самым всякого шанса на манёвр, навеки прибив бы их гвоздями к вязкой субсветовой «физике».

Его былой совет был прям и недвусмысленен: «я бы на правах друга — и исключительно в таком качестве — советовал как можно быстрее избавиться от „Лебедя“, далеко вы на нём не улетите». В этом и состояла горькая шутка сложившегося положения вещей, чтобы наделать дел, далеко им лететь и не понадобилось. Право, взгляни соорн-инфарх сейчас через бездну пространства на жалкий вид этих двоих, сто раз благородный летящий пожалел бы о принятом решении отпустить их на все четыре стороны.

Вы только посмотрите, им вручили чудесный корабль, освободили от любых обязательств перед Хранителями Вечности, предоставили тем самым невероятную в подобных делах свободу, снабдили к тому же тайным знанием, которое уже само по себе было дороже любых других подарков и знамений, а они что? Сидят, вздыхают, как две квочки на насесте.

Ещё ладно артман, что с того взять. Засаленная оранжевая янгуанская роба кабинсьюта, сгорбленная от бесконечного восседания на ложементе спина, клочковатая бороденка поверх тонкой ниточки седых усов, вечно неприязненное выражение черных глаз, щербатый оскал беззубого рта. Отвратительное зрелище само по себе. Разве что слюна изо рта не подтекает. Но какие претензии могут быть к санжэню? Скиталец без родни и дома не в ответе за прочее человечество, ему бы своим худым старательским ремеслом управляться да ложку мимо рта не проносить за ломаный цзяо, и то хлеб, куда тебе межпланетные дрязги рядить да самолично спасать Вселенную!

Гляди, снова ухмыляется, видать, всё одно себе на уме, ничему-то его жизнь не научила, да, если так посудить, уже и не научит. Человек Цзинь Цзиюнь — это звучит гордо, но уж больно нелепо и по-дурацки.

А вот со второго — со второго спрос был совсем иной.

Былой посланник Большого Гнезда в Пероснежии, служенаблюдатель летящего света, вечный аколит и единственное доверенное лицо Симаха Нуари по эту сторону Войда, нуль-капитул-тетрарх Оммы, отставной козы барабанщик, предатель собственного народа — летящего света Тсауни, а ныне всеми искомый беглец Илиа Фейи.

Облезлый птах. Жалкое зрелище.

Красные от недосыпа корнеи, отёкший, вечно шмыгающий секретом рострум, редкие облезшие седые пинны встали торчком на выпирающем из-под синтетической оболочки киле, скрипучая, сто сезонов не обслуживаемая бипедальная опора бесполезно скребёт металлическую палубу.

Летящие даже в донельзя тщедушном космическом своём фенотипе прилагали немало усилий для поддержания собственного внешнего вида в достойном состоянии, но полторы сотни сезонов, проведенных посланником в полном одиночестве, несомненно, давали о себе знать. Представитель высшего нобилитета могучей космической расы летящих выглядел так, как мог выглядеть только донельзя опустившийся индивид.

Впрочем, его это отнюдь не беспокоило, мнение же санжэня по поводу собственного внешнего вида служенаблюдателя не волновало вовсе. В отличие от того, что творилось за бортом «Лебедя».

Волна, волна, идёт волна!

Начиналось всё там всегда одинаково, одинаково же и заканчивалось.

Первым принималось пухнуть шевелёнкой шестимерие дипа. Это покуда лишь доносилось из прекрасного далёка зыбкое эхо космологической статистики, той самой, что выдала некогда с головой треклятый фокус, навеки оставив в недрах проекции Скопления Плеяд ничем не стираемый отпечаток из нейтральных токов и осцилляций тёмной материи. Но чувствительной фрактальной пене хватало и подобной малости, она тотчас вставала на попа, вздыбливала холку и принималась совершать прочие анималистические непотребства, столь нелюбимые навигаторами разведсабов и контроллерами бакенов Цепи.

Сколь последние не старались, но эхо неурочных килонов, устроенных невесть зачем вокруг бестолковой триангуляции, однажды обязано было достигнуть Барьера чтобы, после всех стараний и жертв, всё-таки начать проливаться у самых его границ огненным дождем эхо-импульсов.

Горизонт в проекции бакенов гопердодекаэдра Цепи с каждой секундой больше и больше наливался голубым черенковским светом возрастающей угрозы, обещая скорое развоплощение любым макроскопическим объектам, по глупости своей или согласно законам банального невезения решившим сунуться в эти гиблые края. У всякого подвернувшегося отныне было два выхода — немедленно начинать спасительный огненный барраж или же от греха отступить поскорее в растревоженные глубины Сектора Сайриз.

Впрочем, контроллеры Цепи, если те в столь напряженный момент вообще стали бы на кого-то откликаться, немедленно поправили бы любого всезнайку — нет, никаких альтернатив на самом деле в наличии не наблюдалось. Это к вам подбирается не привычная шевелёнка, разбуженная неловким проецированием, это была не обычная угроза, вскипающая на той стороне любого активного сверхсветового прыжка Виттена, это стучало в космический набат даже не обязательное эхо далекой сверхновой, подобные артефакты надпространственной физики Барьер сумел бы одолеть пускай не походя, но вполне успешно, ровно для этого он и был в своё время построен инженерным гением летящих, непрошеных спасителей человечества.

Теперь дело обстояло совершенно иначе, в том смысле что куда хуже.

Оторванный от Барьера повелением собственного контроллера 62 бакен Третьей Цепи всплыл на поверхность дипа вовсе не для того, чтобы гасить волну. Напротив, он её многократно собой усиливал.

Прокажённая выколотая точка исполосовала геометрию файервола от края до края, от горизонта до горизонта, будто нарочно стягивая к себе всю дурную шевелёнку, с завидной жадностью фокусируя на себе каждый квант гиблой угрозы.

Чтобы в один отнюдь не прекрасный момент выпустить всё это иномировое безумие не волю.

Волна, волна, идёт волна!

К слову о сенситивизме. Илиа Фейи зябко тряхнул рострумом в ничтожной попытке избавиться от упорно преследовавшего его чувства собственной беспомощности. Оставаться рабом жалости к себе, что может быть нелепее. Взгляни туда, на эту яркую точку, что сезон за сезоном с таким упорством прожигает тебе зрачок в нейтринном диапазоне. Как бы ты почувствовал себя, будучи запертым вон там, в несокрушимых стенах бакена, железной волей собственного контроллера ставшего предметом дурацкого бессмысленного мысленного эксперимента.

Представь себе, что вместо бессловесного кота в ящик Шрёдингера угодил сам знаменитый террианский учёный, а вместо случайности ядерного распада над ампулой с цианидом занесен живой артманский палец. Пока бакен пляшет, как поплавок, на волнах у самой границы файервола, покуда порождает собственным присутствием безудержный гнев угрозы, учёный жив, но как только ему надоест вся эта свистопляска, как только контроллер хоть на мгновение упустит контроль, соскользнув в недра взбаламученной физики, тут же ему и придет конец, суперсимметричные каналы распада — всё что останется от могучей машины, способной управлять энтропией целого уголка вселенной объёмом в несколько кубических декапарсек.

Сколь долго несчастный, решившийся на такое, готов бороться за собственную жизнь, ровно до тех пор он и существует. Но только лишь он решит сдаться, как тут же разом сгинет. И никак ему из этой нарочно придуманной для себя ловушки не спастись, никак не избежать смерти.

— Подумать так, мы все в любом случае когда-нибудь умрём.

Это слова подал голос санжэнь.

Так-то оно так, да не совсем так.

Они уже не раз спорили об этом. Для Илиа Фейи разница была очевидна.

Одно дело — просто принимать жизнь такой, как она есть. Даже для него, несчастного носителя чужеродной искры, перспектива неизбежной физической смерти была очевидной и банальной. Быть Избранным — не значит быть бессмертным. Но вот так, нелепо болтаться на грани жизни и смерти в рукотворно патовой ситуации без малейших следов благополучного выхода — об этом было неприятно даже подумать.

Но куда хуже обстояли дела, если вспомнить, зачем Чо Ин Сон это сделал, и каковы будут истинные масштабы минутной слабости контроллера Цепи. Кажется, артманы это называли «проблемой вагонетки», вот только выбор тут шёл не между жизнью и смертью отдельных личностей, безвинных или виноватых, больших или меньших числом, нет, в руках у того, кто управлял этой рукотворной звёздочкой, оказалась целая человеческая цивилизация. Пока он держит палец над злополучной кнопкой, покуда ярится завеса файервола — Барьер живёт, стоит же ему дать слабину, как само выживание человечества окажется под непосредственной угрозой.

Тупик, космачий тупик, как любит повторять санжэнь.

Сколько уже это тянется? Шесть сезонов, почти три террианских года. Сколько из них суммарно они вдвоём уже тут проторчали? И не сосчитаешь. И главное зачем? Связи с застрявшим меж двух миров, неспособным безопасно двинуться ни туда, ни сюда бакеном всё одно не было. Любой сигнал, отправленный в его сторону или от него, по всем законам физики обязан был в процессе передачи оказаться безнадёжно запутанным с горизонтом событий, чья геометрия сама по себе создавала поверхность с максимальной плотностью энтропии, физически доступной для этой вселенной. Увеличить её хотя бы не йоту больше было попросту физически невозможно. Со дна этого бесконечно глубокого океана, заполненного бессмысленной мешаниной информации, успешно копившейся в нём с самого начала времён, достать любой сигнал обратно было невозможно даже в теории, не стоило и пытаться. Оттуда попросту не возвращаются.

Тогда зачем?

«Человек Цзинь Цзиюнь», как упорно его продолжал величать Илиа Фейи, наверняка ответил бы на подобный философский вопрос со всей присущей ему порой велеречивостью, пустившись в длинные рассуждения о стратагемах, мол, кто не сидит у реки, как прибитый, тот может упустить проплывающий мимо него труп его врага, а подобное уж точно никуда не годится.

Сама вопиющая омерзительность подобных рассуждений уже не укладывалась у разжалованного служенаблюдателя в голове. Всё-таки артманы-млекопиты — донельзя варварское племя. Агрессивное, неумное и страшно обидчивое. Зря они их спасли, сотый раз за корабельные сутки качал рострумом Илиа Фейи. Зря спасаем и до сих пор. Оставить бы их одних, пусть сами разбираются со своими проблемами.

Но нет, нельзя так думать, сколько бы не поддакивал треклятый санжэнь, подобные рассуждения суть противны самому духу летящего света, они попросту были для них кощунственны. Тсауни как космическая раса выпестованы в ключевой идее сверхценности всякой разумной жизни во Вселенной, и не нужно быть нуль-капитул тетрархом, чтобы насквозь пропитаться всеобъемлющей сапиентоцентричностью, нет уж, никак не могли они бросить артманов наедине с Железной армадой, навеки покинув Пероснежие.

Слабо шевельнув дактилями, Илиа Фейи вывел на крупный масштаб проекции сеть тончайших извилистых линий, что полоскались на гравитационных волнах подобно стрекающим щупальцам какого-то неведомого космического полипа, на первый взгляд безвольно, механически повторяя седловины и вспучивания метрики межзвёздного пространства. Так ведет себя лишь косная, неразумная материя. Просто следуя единожды заданным ей законам.

Одна маленькая проблемка.

Пусть совершенно неживая и уж точно ничуть не разумная, эта космическая тварь обладала, тем не менее, вполне железной, вторя данному артманами дурацкому прозвищу, волей.

Железная армада знала, к чему стремится, и настойчиво к достижению своей цели продолжала идти.

Сколько сезонов назад исследовательское Крыло летящих впервые столкнулось с треклятыми машинами?

Пожалуй, уже и не вспомнишь, но случилось это задолго до первого знакомства Тсауни и с ирнами, и тем более артманами. Сначала разведчиками летящих были найдены, как это всегда бывает, мёртвые миры. Не изначально неживые, не самоуничтожившиеся, не покинутые, а именно мёртвые. Закатанные в угольно-чёрный саван, лишенные атмосферы, сверкающие в жёстком рентгене своей ночной стороной планеты, на которых выжили одни лишь одноклеточные экстремофилы на дне понемногу выкипающих в космос морей. Ничего похожего на куда более скромных, по сравнению с гигантоманией Пероснежия, звёздных просторах Большого Гнезда никогда не находили, и потому эти чумные земли ставили исследователей в тупик. Ещё совсем недавно даже по меркам летящих, и уж точно — ничтожное мгновение назад по меркам галактическим здесь ещё вовсю цвела жизнь. Причем жизнь разумная, достаточно развитая для начала межзвёздных перелётов.

Так собственно эти миры и находили — по нейтринным, электромагнитным, гравитационным, даже химическим следам в толще космических течений, слишком заметные улики оставляет в размеренной пустоте космоса любая техническая цивилизация, никаким сверхновым не снилось, этих в любой галактике сверкает по одной штуке в сезон, и все — как из одного выводка, на вид не отличишь.

Но всякий разум норовит, едва народившись, тут же приняться голосить на всю окружающую вселенную, причём весьма специфическим, необычным образом. Всякий знающий, куда смотреть, и достаточно изощрённый, чтобы поставить себе такую цель, справится с поисками, уж можете поверить. Только сиди себе ищи технологические сигнатуры, и в первую очередь — суточные моды в коротковолновом ЭМ-диапазоне.

Кто-то уж точно справился. Выследил сперва один такой мир, потом другой.

И решительно закатал их в переплавленный фузионным пламенем радиоактивный базальт.

Сам же иных следов ничуть не оставляя.

Кто бы это мог быть, столь страшный в своей холодной безжалостности?

Илиа Фейи с трудом припомнил, как долго тянулось расследование.

Специфических следов выхлопа маршевых аннигиляционных реакторов, гравиакустические осцилляционные паттерны гипотетических пузырей Алькубьерре, черенковские спектры пассивных либо активных проецирований в дип, нейтринные всплески суперсимметричных каналов распада, что угодно, что выдавало бы космического охотника, столько вольготно чувствующего себя на просторах Пероснежия, что даже беглый поиск забравшихся так далеко от дома разведчиков летящих быстро привёл их к обнаружению ещё одного свидетельства плачевных последствий чудовищной охоты. Но только лишь его. Охотник оставался безвестным.

Поиски долгое время ни к чему не приводили, поскольку охотник тот, было похоже, обладал способностью прятаться ничуть не хуже, чем исподтишка нападать.

И тогда Симах Нуари, командующий экспедиционными силами летящих в Пероснежии, соорн-инфарх Сиерика, а также некогда учитель самого Илиа Фейи, приказал сменить тактику. Он дал команду продолжать выслеживать не охотника, но новую жертву. И, к счастью, быстро нашел.

Это были ирны.

Им повезло, они изначально предпочитали оставаться скрытными. Они очень старались не проявлять активности, заселив в итоге лишь ничтожный звёздный островок на одном из дальних галактических рукавов Пероснежия, однако летящие их в итоге всё-таки сумели выследить. Так началась эпоха Великой стройки, когда Тсауни помогли ирнам достроить их защитный Барьер, после чего начали пристально наблюдать за происходящим поблизости.

И однажды всё-таки преуспели в своих поисках.

Илиа Фейи помнил эту битву. Шесть Крыльев одновременно атаковали Железную армаду, выжигая всё на своём пути, свободные отныне от собственных сапиентоцентричных догм.

Не потому, что бились с врагом всего разумного. О, Симах Нуари сперва собирался обойтись попытками вразумить или по крайней мере напугать врага неодолимой мощью летящего света.

Но вернулся он из того неудачного посольства мрачнее обыкновения. В его корнеях, помнил бывший аколит соорн-инфарха Илиа Фейи, в тот день сверкала неодолимая ярость.

Машины. Это были обыкновенные, неразумные, выпущенные в Большой Космос неведомо когда, неведомо зачем и неведомо кем на волю обыкновенные мёртвые машины.

Не с кем стало договариваться даже в теории.

Железная армада была не более договороспособна, чем падающий на головы террианским динозаврам случайный гибельный астероид. Этого врага невозможно было отвадить уговорами, да и какой смысл спорить с кремнием и металлом. Зато с ним можно было обойтись без изысков — попросту уничтожить.

Что и было проделано с тем хладнокровием и расчётливостью, на какие истинно способны летящие, покинувшие свой дом и потому готовые выплеснуть всё накопившееся в душе одиночество на донельзя удобного врага.

Один только вопрос.

Это в итоге ничуть не помогло.

С тех пор летящие уже трижды выжигали на просторах чужой галактики скопления рейдеров врага, теряя сотнями корабли, тратя на это безумные ресурсы, но всё без толку.

Железная армада каждый раз снова возрождалась, словно не замечая чужих усилий себя извести.

Это и была одна из тех позорных тайн, что хранили летящие.

Дурак-санжэнь громко смеялся, когда впервые узнал об этом от Илиа Фейи, сознавшемуся тому как-то в порыве вящего самоуничижения.

— И всё? Вы только потому всю дорогу темнили?!

Если бы всё было так просто.

Ирны сразу приняли дурную весть о том, что отныне они никогда не будут в безопасности в своём Секторе, сколько ни запирайся за крепостными стенами всё новых и новых Барьеров, сколько не таись от ищеек врага. Приняли стойко, хладнокровно и даже в чём-то деловито, тотчас начав строить планы на будущее исходя из новой реальности.

Но с артманами всегда всё было не так. Даже тот простой факт, что своему спасению от вовремя обнаруженной второй волны Железной армады они обязаны летящим, до сих пор вызывал в этой эмоционально неустойчивой расе сложную гамму чувств от ярости до отчаяния.

Артманы с кислой миной за глаза упорно называли летящих «спасителями», при этом делая такое лицо, будто их сейчас стошнит. Уж Илиа Фейи за без малого пятьсот сезонов своего одинокого служенаблюдения насмотрелся на подобные эксцессы, и уж кто-кто, а он успел изрядно поднатореть в артманских эмоциях, к сожалению, по пути и сам успев набраться от своих подопечных дурного. Они, если подумать, с человеком Цзинь Цзиюнем натурально спелись. Иногда Илиа Фейи начинало казаться, что он лучше понимает интенции артмана, лично им спасённого из пламени неурочной килоновы, чем собственного далёкого учителя, пусть и с некоторых пор побрезговавшего считать его своим аколитом.

Вот и сейчас, ему было совершенно понятно, что в тот раз рассмешило санжэня.

Представьте себе космическую расу, которая вас раз за разом спасает, во всём вас опекает, «Лебедей» с барского крыла вам дарит за хорошее поведение, Барьеры, понимаешь, строит, в конце концов строго грозит вам дактилем, после чего сразу по окончании очередной космической бойни демонстративно удаляется по своим делам, мол, вы теперь сами, ни в чём себе не отказывайте, но шалить тут тоже не советуем, равно как внутривидовые конфликты устраивать и вообще покидать Сектор Сайриз без веской причины, а то угроза башка попадёт. Если что — вот вам служенаблюдатель специальный, звать Илиа Фейи, нуль-капитул тетрарх, не хрен космачий, связь будем держать через него. А сами шасть — и молчок, ни ответа, ни привета.

Когда Илиа Фейи узнал, что Крыло никуда улетать и не собиралось, оставшись тут же караулить не то Железную армаду, не то присматриваясь к последствиям всяких безобразий вроде случайного мятежа среди артманов, его обуяла исключительно чёрная ярость, посланника летящих буквально пожирало изнутри острое чувство предательства. А этот же глянь себе, смеётся.

Имеет, впрочем, полное право. Вы древние, вы гордые, вы сильные, вы спесивые, но боитесь себе признаться в простейшей слабости — неспособность признать собственную даже не оплошность или проступок, а так, смешной недостаток. Да, вы не всемугущи, что тут такого?

Трижды вы уничтожали Железную армаду, сначала у Ирутана, затем у Старой Терры, и наконец шесть десятков сезонов назад во время Бойни Тысячелетия вы тоже принимали негласное участие, добивая вдоль границ Фронтира остатки сил разгромленного артманами врага. Так где тут слабость, признать, что даже спасители не могут спасти всех, да что там, согласитесь с очевидным — однажды Железная армада придёт и в ваш дом. Уж Илиа Фейи доподлинно знал, что именно по этой причине экспедиционное Крыло и должно было давным-давно от греха перебазироваться в Большое Гнездо подальше от этих чужих ему гиблых мест.

Но нет. Оно по-прежнему тут, скрывается, даже понемногу прирастает, как выяснилось, числом. В ожидании чего?

Сказать по правде, Илиа Фейи и сам того о сих пор не ведал. Учитель ему теперь не скажет, а самому ему без подсказок ни за что не догадаться, что там в головах у Совета.

Впрочем, какие-то крохи обрывочной информации бывшему служенаблюдателю, лишённому теперь доступа к глобальным индексам информатория Тсауни, от соорн-инфарха всё-таки достались. Тут уже настала пора смеяться самому Илиа Фейи, смеяться и плакать одновременно, глядя на раззявленный от удивления рот бывшего тральщика. Санжэнь в тот момент вылупился так, что сейчас зенки из орбит, гляди, полезут.

— Так вы с вашим соорн-инфархом подлючим с самого начала всё знали?!

Илиа Фейи мысленно пересказал сам себе только что произнесённую пространную речь, и так и не смог уловить, как санжэню мог показаться именно такой смысл его слов. Пришлось снова грешить на трёпаный вокорр и попробовать сначала своим голосом, сипя и откашливаясь:

— Нет, т-щеловек Цзинь Цзиюнь, я не з-снал. С-знали Кхранит-сели, з-снал С-симах Нуари.

— Знали и молчали? Ещё лучше, — всплеснул руками понемногу приходящий в себя санжэнь. — Хороши спасители! Сколько у вас подобных секретов осталось в карманах, а?

Пришлось объяснять по второму кругу. Про Большой Цикл, про Знамение, в конце концов даже сам факт того, что их же собственный горе-пророк, трёпаный Ромул темнил со своим народом ничуть не меньше летящих, которые, к слову, так-то артманам по жизни ничем не обязаны, и им вполне вольно держать при себе любые тайны, каковые они сочтут для того достаточно принципиальными.

— Типа того, как тебя тут одного бросили, да?

Да уж, с этим спорить было сложновато. Илиа Фейи до сих пор чувствовал горькую обиду на учителя. Его и правда тут бросили.

По итогам того разговора они двое корабельных суток не разговаривали, дуясь друг на дружку каждый в своей каюте. Но потом всё-таки сели разбираться, поскольку выбора у них обоих, кроме как поперёк собственной гордости продолжать сотрудничать, никакого не всё едино было.

А детектив и правда оказался преизрядный. Космических, как и положено, масштабов.

Артманы в лице Ромула действительно заранее знали, что что Железная армада прибудет, знали они и о спешащих к ним спасителях. Вот только не было ведомо им того, что Крылу Симаха Нуари каким-то невероятным, статистически невозможным образом удалось перехватить врага буквально на полпути. И разом ослепшие к тому времени Хранители не могли подсказать ни летящим, ни артманам, ни ирнам, что собственно теперь поделать, поскольку все без исключения былые предсказания отныне пошли летящему под гузку, обернувшись вдруг бессмысленной мешаниной фактов, к текущей реальности не имеющих никакого отношения.

Доходило до смешного. Судя по переданным Илиа Фейи от соорн-инфарха сведениям, все или почти все обещанные Большим Кругом ключевые трагедии артманской истории в итоге всё-таки случались и здесь. Гибель Матери, Бомбардировка, Век Вне, возведение Барьера, Бойня Тысячелетия и вот, наконец, дурацкий мятеж контр-адмирала Молла Финнеана, всё это действительно происходило, но выглядело оно при этом на поверку сущей пародией, дурацким фанфиком, похабной литературой по мотивам реальной космической драмы.

Ромул и Симах Нуари каждый на свой манер пробовали вернуть всё на круги своя, но никакие их попытки не увенчались в итоге и малейшим успехом. И тогда они сдались, Ромул исчез невесть куда, а соорн-инфарх в итоге чёрным падальщиком, грозной тенью завис на границе локального войда, пристально наблюдая оттуда за развитием событий. Пока его не спровоцировал своими действиями один глупый поступок несчастного, брошенного на произвол судьбы служенаблюдателя.

И вот все они собрались тут, на этом самом месте. Артманы, дорвавшиеся до вожделенного фокуса, Железная армада, что вновь осаждала пределы Фронтира, тогда как тайна той злополучной случайности, пересекшей две тысячи долгих сезонов назад оба враждующих флота в одной проклятой точке, всё-таки оказалась раскрыта. В космосе таких совпадений не бывает — на то, чтобы в этом окончательно убедиться, летящим понадобилось больше двух тысяч сезонов.

Но уже было поздно. Безнадежно поздно.

Илиа Фейи не помнил уже, сколько раз за шесть сезонов их с санжэнем совместных скитаний по Сектору Сайриз он выводил в проективном пространству одно и то же изображение. Ржавой облезлой флотской шлюпки. Той самой, появление которой изменило саму реальность, ослепив Хранителей, превратив Большой Цикл в балаган, а трагедию в фарс.

Расспросить бы учителя, что там случилось между ним и Превиос. Но тот наверняка не ответит. Судя по сведениям бортовых самописцев, контакт с пассажирами поддерживался минимальный, их пересадили на один из «Лебедей» и дали инструкции срочно покинуть это время.

Время.

Тьма вас всех побери, почему всегда в этой истории важнее всего оказывается время?

Но Симаху Нуари в свое время хватило прозорливости сделать то единственное, что можно было, чтобы спасти эту несчастную галактику от саморазрушения. Глядя на шлюпку, которые артманы научатся строить лишь без малого пять сотен стандартных террианских лет спустя, он не сразу осознал масштаб случившейся катастрофы.

Но в тот момент, когда в точке несчастного рандеву показались атакующие рейдеры врага, тут уже точно невозможно было говорить о пусть призрачной, но случайности.

Их сюда привела никакая не случайность.

Шлюпка, Крыло, армада. Они встретились ровном на том самом месте, где впоследствии был триангулирован артманами трёпаный фокус.

Предопределённость. Рок. Фатум. О котором все эти бесконечные сезоны молчал Симах Нуари.

При мысли об этом у Илиа Фейи каждый раз начинался приступ клаустрофобии.

Сколько раз они пытались отыскать тот, другой, принудительно отосланный в далёкое будущее «Лебедь»? Да точно ли он добрался до пункта назначения или застрял где-то там, в забытом прошлом, поди знай. Слишком их много тут кружится, дарёных кораблей. И все их капитаны отчего-то стараются помалкивать.

Трёпаные тайны!

Илиа Фейи их ненавидел всей своей душой. Служенаблюдатель, шпион среди представителей чужой расы, ему ли жаловаться на чью-то скрытность? Санжэнь ему напоминал об этом при каждом удобном случае, не стесняясь при этом в выражениях.

Впрочем, чего жаловаться, их с санжэнем план тоже был основан на сплошных умолчаниях.

Они кругами носились по Пероснежию, говоря одним одно, другим другое, иногда привирая, иногда приукрашивая, непременно льстя и изворачиваясь, при этом постоянно — о чём-то не договаривая. Иначе и без того шаткая конструкция их плана наверняка быстро упёрлась бы в тупик чужой воли, посторонних планов, иных намерений.

А этого они себе позволить никак не могли, в точности как Чо Ин Сон не мог себе позволить прежде времени закончить свою суицидальную оборонительную миссию.

Бакен резво скакал по гравитационным волнам, без устали поливая надвигающуюся Железную армаду иномировым огнём, они же двое неизменно возвращались с очередной миссии сюда, в квадрант Ворот Танно, чтобы стать единственными свидетелями, кто был способен вживую наблюдать подвиг одинокого артмана, бьющегося за собственную расу.

Нет, не так. Он вовсе не был одинок. Бились и другие.

Флоты Адмиралтейства сражались как никогда со времён приснопамятной Бойни Тысячелетия, трудились учёные Семи Миров, без устали решая дилемму — как отбиться от очередной волны, не потеряв при этом Цепь, не оставив человечество без защиты Барьера, спешили им на помощь ирны, чей экспедиционный корпус не давал ускользнуть фланговым скоплениям рейдеров Железной армады.

Так длилось уже без малого шесть сезонов.

И только Крыло Симаха Нуари по-прежнему скрывалось в тени, таясь, выжидая.

Чего?

Лишённый статуса служенаблюдателя, Илиа Фейи отныне не имел возможности об этом спросить напрямую. Учитель ему бы просто не ответил, о чём заранее честно и предупредил. Но, зная грозного соорн-инфарха, Илиа Фейи мог догадаться, за чем именно сейчас следит Симах Нуари.

За тем же самым бакеном.

Только с совершенно иными эмоциями и намерениями. Не с горестным восхищением чужим подвигом, нет, учитель со скрытым ужасом пытался осознать, каким образом сумел проморгать саму подобную возможность. Барьер строили не для этого. Он был задуман как орудие защиты. Гипердодекаэдр Цепи был создан, чтобы позволять свободно перемещаться меж звездных систем Сектора Сайриз, без опасения получить по итогам очередного прыжка лавину огненного вала на свою дурную голову, а заодно оберегать пределы Фронтира от рейдеров врага.

И это, до некоторых пор, работало. Буйные артманы оставались прикованы к безопасному пространству, выбираясь наружу лишь под прикрытием огненного барража своих первторангов, или же на редких числом дарёных «Лебедях» летящих, Железной же армаде отныне пришлось сменить тактику, атаковать втихую, украдкой, через вязкий субсвет, что в итоге и позволило артманам успешно держать затяжную оборону.

Но каким образом!

Зная соорн-инфарха столько сотен сезонов, Илиа Фейи был совершенно уверен, что столь варварский способ применения одного из бакенов Цепи — построенной летящими Цепи! — превращение изощрённого щита в варварский меч не могло не вызывать у грозного летящего всей доступной учителю гаммы острых негативных эмоций.

Артманы, трёпаные артманы, они всё делают не так, вечно они как непослушные дети!

Так наверняка думал соорн-инфарх.

Да что там гадать, сам Илиа Фейи еще недавно рассуждал бы исключительно в подобном ключе.

Но с тех пор, как они вынужденно стали делить одну палубу с грубияном-санжэнем, прежний служенаблюдатель словно сам понемногу начинал становиться чуточку артманом.

Чуточку человеком.

А значит — существом мстительным, подозрительным и заражённым тем сортом крайнего скептицизма, что обычно проявлялся в виде непрерывного потока язвительных, даже желчных замечаний, который так поначалу их с санжэнем взаимодействию.

Летящий уже много раз себя ловил на том, что мысленно костерит учителя на чём летящий свет стоит, обзывая того непозволительными словами и подозревая попутно во всех смертных грехах.

Взять те же неурочные «глубинники», что синхронно рванули вокруг точки триангуляции фокуса, сколько раз Илиа Фейи начинал заново рассуждать о том, что, выходит, Симах Нуари был единственным из всех участников событий, кто заранее знал, где именно будет скрываться фокус. В точности там, где некогда встретились шлюпка и два флота, более того, он был единственным, кто мог всё это время тайно следить за собственно появлением фокуса в означенной точке.

И он явно был более всего заинтересован в том, чтобы артманы туда не совали своего любопытного носа, а значит, вполне мог бы устроить диверсию, надолго запретив нейтринной блокадой саму физическую возможность проецирования в область Скопления Плеяд. Единственное, что Илиа Фейи смущало в его рассуждениях — было совершенно не понятно, откуда учитель мог добыть террианские бран-гравитоны, которыми были осуществлена детонация неурочных килонов.

Учёным Тсауни подобные опыты проводить в голову не приходило по причине их крайней неэтичности. Рисковать прямым коллапсом самого пространства на астрофизических масштабах? На подобное хватило бы ума только глупым артманам!

И тут же Илиа Фейи становилось стыдно. Можно было думать о Симахе Нуари что угодно, ругаться, смеяться, плакать. Но соорн-инфарх был и оставался его учителем. Одним из величайших Избранных в истории Тсауни, существом высочайших моральных принципов и недостижимой интеллектуальной мощи. Не мог он поступать столь опрометчиво и безрассудно, злонамеренное воровство чужой технологии ради сомнительных перспектив самого подрыва шести килонов и тем более — банальной конспирации содеянного в прошлом — это выходило за грани мыслимого даже для его бывшего учителя. «Даже». Летящий свет, только подумать, что он такое несёт!

Но с другой стороны, если бы у соорн-инфарха всё-таки нашлись причины так поступить, он бы наверняка презрел любые условности, препоны и моральные предубеждения, если от этого зависела судьба Большого Гнезда, если бы на кон было поставлено будущее Тсауни, учитель несомненно без сомнений тотчас пересёк бы любые моральные границы и совершил бы все необходимые проступки.

И так — по кругу. По бесконечному тупиковому кругу.

А потому бесполезно гадать, ещё более бесполезно — кого-то за глаза обвинять. Достаточно было лишь того непреложного факта, что у них с санжэнем в руках и дактилях есть информация, которой нет больше ни у кого на свете, в том числе и у самого Симаха Нуари, а значит они были единственными, кто мог уберечь Сектор Сайриз от неминуемой катастрофы, нужно только строго и методично следовать плану.

Как самонадеянно!

Илиа Фейи оглянулся на засидевшегося своего пассажира, случайного спасённого, неуместного попутчика, глупого склочного артмана.

Своего созаговорщика, без которого никакого плана бы не было, поскольку — необходимо уже наконец себе признаться! — из них двоих лишь он один до конца понимал артманов, их природу, их образ мысли, их цели и устремления, их слабости и беды, а потому исключительно он, а не надутый бывший служенаблюдатель, был главным проводником судьбы на этом корабле. Илиа Фейи оставалось отныне лишь слушать его советов, слушать и ждать, когда настанет время действия.

Если же попутно удастся каким-нибудь чудом спасти Чо Ин Сона из его добровольного плена, это и вовсе послужит пределом его мечтаний.

Волна, волна, идёт волна!

Посланник Чжан глядел перед собой тем особым немигающим взглядом, который не спутаешь ни с чем иным.

Если ты хоть раз наблюдал человека в состоянии фуги, если тряс его в исступлении, хлестал по щекам наотмашь, плескал на него водой, безнадёжно портя драгоценный шёлк красного ханьфу, то больше ни за какие коврижки не будешь пытаться повторить сей бессмысленный подвиг.

Во-первых — бесполезно, чего заходиться в задушенном крике, зачем зря надрываться, всё равно от ушедшего в фугу никакой реакции не добиться, только голос сорвёшь да костяшки пальцев ободрать успеешь.

А во-вторых — попросту опасно.

В этом взгляде ничуть не было ни пустоты растительного существования, присущего индивидам с непоправимыми повреждениями ключевых нервных центров, не было в нём и апатии попросту бесконечно усталого человека, который, спасаясь от неодолимых жизненных препятствий собственному существованию, механически уходил тем самым в пустоту медитации без мыслей и чувств, отрешаясь, отгораживаясь стеной молчания от той юдоли скорби, которая порою есть человеческая жизнь в черноте космоса.

Напротив, пристально вглядевшись в судорожные саккады глазных мышц посланника Чжана, всякий внимательный наблюдатель тотчас заметил бы ту особую, разительно отличающуюся от любой апатичной самоустранённости картину, которая и делала состояние фуги донельзя опасным.

Не столько для того, кто в нём успешно пребывал, сколько для каждого, кого невзначай угораздило стать предметом столь настойчивого к себе внимания.

Обычный человек, глядя на иной предмет, всего-то и ставил перед собой цель уяснить в процессе разглядывания некие отдельные, важные ему одному детали. Выяснить, ничего ли не изменилось или же напротив, осознать, какие различия в образе предмета, человека или явления могут выдать о нём некую дополнительную, сверх обыкновения, фактуру.

Глядя перед собой, мы всегда видим лишь наличие или отсутствие существенных изменений в предмете изучения, а уж любуемся ли мы при этом или пугаемся, зависит не от собственно предмета, но от его образа у нас в голове. Бей или беги — в качестве крайней дихотомии. Но обыкновенно никаким на свете взглядом, даже самым пристальным, нельзя физически повредить изучаемому нами объекту, если вы часом не верите в дурной сглаз, порчу и прочие бабушкины сказки.

Да и в целом — настойчивое созерцание не заменит собой ни прямой коммуникации, ни собственно постижения сути наблюдаемого. Мыслительный процесс произойдёт потом, осознание наступит годы спустя, пока же в вашем распоряжении — лишь образы и слепки образов, отголоски былого и тени настоящего, слепленные в один вязкий комок возбуждённых нейронов.

Но не так сейчас работало сознание посланника Чжана. Никаких бей или беги, никаких да и нет, никаких налево-направо-прямо.

Состояние фуги словно разом сдергивало с человеческой нейросети мокрую кисею бренного человеческого существования, взвинчивая все сознательные процессы до невероятных, буквально космических скоростей. Если в обычном ритме человеческий мозг, даже по уши загруженный премедикацией, принимал едва ли сотни решений в секунду, то сейчас вон там, за этими расширенными до предела, чёрными как ночь зрачками сияла такая бездонная звёздная ночь, что поневоле становилось жутко.

Точно так же как квантовые мозги квола в поисках топологического дна в процессе декогеренции порождали на свет разом все на свете возможные комбинации слов, фраз и предложений, как его же ку-тронное ядро перемножало в сложнейшей вязи майорановских квазичастиц одновременно любые пары матриц и векторов, точно также запутанное воедино стечением несчастливых обстоятельств сознание посланника Чжана испытывало теперь единомоментно любые возможные эмоции, формулировало разом всю вариативность возможных умозаключений и синхронно принимало целый комплекс противоречивых решений, буквально выворачивая наизусть предмет собственного изучения.

Советника Е передёрнуло в болезненном ознобе.

Никогда бы не поверил, что такое вообще бывает с людьми. Не поверил бы, если бы сам регулярно не попадал за прошедшие годы в состояние подобной фуги.

Лабораторные мозголомы и больничные коновалы только диву давались и разводили в ответ руками. Да, существовали теории, сводившие человеческое сознание к череде релаксирующих квантово-запутанных сигналов, как бы синхронно оббегающих сразу все точки нейронного лабиринта, одновременно совершающих несколько согласованных действий с памятью, моторными реакциями и входящим сигналом, делая человека в чём-то подобным его же хромой на все лапы, изначально ущербной ку-тронике. Это всё по-прежнему была голая теория, но с тех пор как Да-Чжан и Лао-Чжан вновь стали едины и неделимы в общем теле, пускай они по-прежнему оставались двумя разрозненными, вполне даже на глаз различимыми и каждый на свой лад неприятными личностями, проявляясь так и сяк в случайном порядке и промежутке времени, так что порой этих двоих словно бы внахлёст накрывало друг другом, смешивая два разрозненных мыслепотока в вероятностную квантовую пену.

И точно так же как в геометрической прогрессии с ростом числа кубитов росла информационная ёмкость квантовой системы, точно так же ансамбли разошедшихся сознаний посланников Чжанов, сливаясь воедино согласно некому скрытому закону, превращались на выходе не в нечто среднее арифметическое, как положено макроскопическому объекту, но распухали до целой всеобъемлющей микро-вселенной из ундециллионов одновременно возможны состояний.

Это и была фуга.

Когда советник Е впервые на себе испытал это невероятное событие, он потом неделю в себя приходил.

Не в физическом смысле, мозг в состоянии фуги, конечно, выжигал за минуты в организме любую доступную глюкозу плюс вообще все наличные запасы быстрых сахаров, но это неудобство решалось банальным плотным ужином из двойной порции острых потрохов на тебане. Куда хуже всё обстояло с самим испытавшим подобный стресс сознанием.

Тебя буквально выворачивало наизнанку, и без того расщеплённая надвое память оказалась забита событиями, которых ты прежде не помнил, обстоятельствами, о которых не задумывался, и эмоциями, которые тебе ранее были несвойственны и попросту недоступны.

Сказать, что ты выходил из состояния фуги другим человеком, означало бы заведомо погрешить против истины, поскольку подобное преуменьшение истинных масштабов случившегося даже и в малом не описывало то, что ты на самом деле чувствовал, отходя от шока.

А еще, если тебе не везло, момент начала фуги по нелепой случайности мог застать тебя разглядывающим, скажем, складной стул в собственной каюте, и на выходе ты становился словно бы дипломированным профессором по вопросам складных стульев, ты знал о них буквально всё, владел по их поводу любыми нюансами, а заодно отныне их или невероятным образом любил или, что случалось куда чаще, совершенно искренне ненавидел.

Вот пред тобою стул пустой, он предмет простой, он никуда не денется, как говорил древний забытый террианский поэт.

Такими же простыми предметами на поверку оказывались шлюзы и столешницы, кабинсьюты и тамбур-лифты, переборки, энерговоды, эрвэ-экраны и огромные алюминиевые салатницы на раздаче станционных столовых.

Куда реже это случались люди.

Если его взгляд в момент инициации фуги замирал на другом человеке, советник Е поневоле начинал ненавидеть по возвращении обратно в норму не только предмет своего нечаянного всестороннего исследования, но даже и самого себя.

Ему становилось стыдно оттого, что никакой даже донельзя разогнанной человеческой логикой невозможно было постичь все бездонные глубины внутреннего мира чужого и чуждого ему индивида. Бесполезно было даже пытаться.

Однако тот простой факт что кто-то посторонний, пусть бы это был и посланник Чжан, стал бы отныне настолько о тебе осведомлён, испытывая при этом к тебе столь яркие негативные эмоции — вот это и служило источником прямой опасности.

Корпоративный мир «Янгуан Цзитуань» был жесток и непредсказуем, однако если нечто и оставалось в его сложносочинённых правилах в точности предопределено, так это следующее — если тебя ненавидели столь ярко, что аж самому за это становилось стыдно, то не жди беды — беги сразу, ибо тебя постараются сожрать с потрохами в ближайшие же дни.

Не стоило даже и думать о том, чтобы испытывать собственную удачу, рискуя подставиться под высочайший начальственный гнев. Однако поскольку в целом фуга оставалась для них предельно неприятным, даже в чём-то опасным, но при этом несомненно полезным исследовательским инструментом, то в момент неурочно подступающей волны когерентности, ловить которую они оба быстро научились (за мичмана Златовича, старпома Горака или механика Турбо нельзя было поручиться как за людей в целом по жизни слишком бестолковых), посланник Чжан и советник Е почти инстинктивно принимались немедленно искать какой-нибудь ближайший к ним достойный пристального изучения предмет.

Раз фугу нельзя было отложить или до времени прекратить, что же, хотя бы воспользуемся её возможностями с максимально возможной пользой.

И вот сейчас первое, что сделал советник Е, не получив ответа на стук в створку люка личной каюты посланника Чжана и всё-таки войдя туда без дозволения, это механически проследил за немигающим напряженным взглядом начальства.

Повезло. На этот раз Чжан Фэнань избрал мишенью для фуги сдвоенную тень полощущихся за иллюминатором разведсабов.

«Вардамахана», подобно любым крафтам своего класса, с первого взгляда напоминала самую большую из населяющих водные просторы родной Янсин террианских рыб — сельдяные короли были завезены туда первой же партией колонистов, рассчитывавших на неплохой естественный источник белка, но им и в голову не могло бы прийти, что, будучи преимущественно одиночными в исходной террианской биоте, в бездонных глубинах водной суперземли эти создания быстро переродятся в стайное животное, норовящее свиваться в лучах подводных прожекторов в невероятные ленты, жгуты, канаты, водовороты и полотнища стремительно скользящего в водной толще живого серебра.

И вот, в свете таких же прожекторов, два двухсотметровых космических сельдяных короля теперь месяцами полоскались в тиши космической ночи у них на глазах. Такие же неуклюжие, такие же стремительные, такие же недосягаемые.

Надо же, удачно посланник угодил в фугу.

Советник Е, пожалуй, отдал бы все свои янгуанские кредиты за такое везение, тем более что ну кому они тут нужны, эти кредиты.

Сколько долгих часов он провел на обзорной галерее вот так, без толку пялясь на двойной профиль висящей в пустоте «Вардамаханы». Сколько пустых размышлений, сколько бесплотных терзаний.

Там, в недрах угнанного разведсаба, скрывалась не просто одна из бессчётных космических тайн, ну их к тьме, знать бы не знал. Там скрывалась разгадка космачьей судьбы самого Е Хуэя. Советник не был единственным невольно пострадавшим на борту «трёх шестёрок», и был бы грех жаловаться, что именно его доля на поверку оказалась самой печальной. Одна и та же судьба постигла всех. Он до сих пор порой просыпался от кошмаров, в которых его вновь окружали беззвучные мёртвые недра трёпаного рэка.

Что, если бы он оказался одним из тех, кто исчез там, на борту мёртвого выпотрошенного от носа до кормы каргокрафта? Пустые размышления о том, что возможно, они всё ещё тут, с ними, что советник Е, как и посланник Чжан, как и все члены этой горе-команды распавшегося натрое корабля, они на самом деле не дву-, а три- или даже многожды едины. Но ни разу с тех пор ни в одном из личных дневников, которые каждый вёл в меру способностей и личной самоорганизации, за прошедшие без малого три года не промелькнуло и строчки, дающей хотя бы намёк на присутствие у них в голове голоса тех, первых, пропавших навсегда.

Осознание этого делало все дальнейшие поиски пустыми. Советник Е помнил, как Лао-Чжан и Да-Чжан до хрипоты, без устали спорили на борту «Тсурифы-6» о собственном первородстве.

Но тот пустой рэк и его заботливо припасённые бортовые самописцы не позволяли оставить и толики шанса на то, что кто бы то ни было из их двух команд в действительности является хоть сколько-нибудь оригиналом.

Оригиналы команды несомненно погибли там, на рэке, распались на атомы на глазах у регистраторов корабля, что было зафиксировано столь же неопровержимо, как и тот простой факт, что тот квол был старше любого из двух других кволов «трёх шестёрок». В отличие от них, тот не прыгал от звезды к звезде, лишний раз сокращая свою мировую линию. Там по факту хранилась непрерывная летопись событий с момента схода лихтер-рудовоза «Тэ шесть сотен три» со стапелей, чем не могли похвастаться оба других его собрата.

Знать бы ещё, где в этой летописи спрятана пропащая судьба Е Хуэя, несомненно, присоединившегося к «трём шестёркам» куда позже. Но если эту тайну и можно было раскрыть, то на каком-то другом, покуда неведомом рэке, быть может, уже также бесследно исчезнувшем вместе с остальными дублями. Тайна их происхождения оставалась сокрыта мраком неизвестности.

Кто-нибудь другой не нашёл бы этот факт сколь угодно беспокоящим, тем более что теперь корабль был один, и даже удвоенные (или утроенные, смотря как считать) экипажи неведомым образом в итоге воссоединились, пусть и в немного психически нестационарном, что ли, состоянии, однако Е Хуэя продолжал мучить неодолимый синдром самозванца.

Неужели он врёт самому себе, убеждаясь при помощи неведомо как проникшей в его голову ложной памяти, что он — это он, урождённый советник «Янгуан Цзитуань» из касты Юньсюйцзу, личный помощник полномочного посланника Янсин Чжана Фэнаня, а вовсе не плод чьих-то вражеских махинаций, шпион в тылу врага, злоумышляющий против родной суперземли, остальной Большой Дюжины, да хотя бы и разом всей периферии Фронтира. И пусть бы он размышлял о подобном где-нибудь на светом забытой родине, так нет же, шальная судьба занесла их сюда, в самое сердце Сектора Сайриз, на один из Семи Миров, на стапеля Квантума.

Занесла и держит теперь в плену собственных иллюзий, позволяя надеться лишь на чудо — что однажды фуга всё-таки вынесет на поверхность понемногу сходящего с ума сознания свет правды-истины. Кто они, как сюда попали и главное — зачем всё это нужно, черти вы космачьи!

Советник Е неожиданно поймал себя на том, что последнее ругательство было им произнесено вслух. Не это ли знак, что он, всегда сдержанный, всегда хладнокровный, всегда исполнительный — теперь вовсе не он?

Нет, довольно, довольно этой пустой паранойи!

Она не несёт никакой пользы делу, лишь затуманивает попусту и без того измученные донельзя затянувшейся неопределённостью мозги. А в подобном состоянии он как минимум будет попросту бесполезен.

Потому отныне он всегда будет действовать исходя из предположения, будто он и правда, на самом деле, все всякого сомнения — настоящий, неподдельный Е Хуэй!

Пусть и ненавидящий себя столь сильно, будто пережил не одну фугу, пристально наблюдая самого себя в зеркало. А что, удивительный получился бы опыт. Удивительный и донельзя саморазрушительный, хотя, конечно, небезынтересный в теории.

Ты заведомо попусту тратил усилия собственных нейронов, пытаясь во время фуги погрузиться во внутренний мир другого человека, внутренний мир, порождённый вариативностью возможных комбинаций синапсов столь великой, что число их превышает число атомов в видимой вселенной, сам смысл подобного упражнения заведомо отсутствовал, не стоило и пытаться, но ты, ты сам, ужели не годен по крайней мере подступиться к загадке собственного бытия, собственной природы, собственных целеустремлений?

Ужели Е Хуэй, глядя на себя в зеркало, не был способен доподлинно отбросить все слои наносного самовнушения, чтобы подтвердить или фальсифицировать простейшее утверждение — он действительно волен действовать свободно, обладая собственной волей, или же он отныне и навсегда — лишь марионетка в чужих руках, его создавших?

С другой стороны, сотый раз обдумывая оба возможных исхода, советник Е не мог не признать, что даже если бы это ему в итоге удалось, не сварив попутно собственные мозги до состояния овсяного суфле, вот выяснил он, что таковой волей не обладает. Его действия обязаны в таком случае подчиняться заложенной в него программе, в которую явно не должны входить попытки безвольного паппета мешать своему хозяину, путаясь у него под ногами.

В обратном же случае — максимум, чего советник Е добьётся, это возможности вернуться в текущую точку. Он же и так договорился сам с собой, что разумнее предполагать, дескать нет, не шпион, не марионетка и нет у него в голове никакого зловредного тикающего механизма, снаряжённого враждебной рукой против интересов человечества.

Так зачем, таком случае, рисовать собственными мозгами? В общем, в предчувствии надвигающейся фуги, оба они, и посланник Чжан, и советник Е, не сговариваясь, машинально задёргивали вокруг себя любые отражающие поверхности. От греха.

Да и посудите сами, откуда вообще этот примитивный анимизм? С чего бы вообще считать, что все их злоключения с момента этого никак не объяснённого покуда расщепления (а быть может и расщепления в квадрате, чем космачьи черти не шутят, в кубе и так далее) можно отнести исключительно к чьей-то и непременно злой воле?

Космос огромен и непостижим, ну, скажем, «трём шестёркам» попросту не повезло.

Волей банального случая они спроецировались по некоему особому, да простоты, условно «проклятому» каналу, разом превратившись на выходе из простого макроскопического ржавого корыта в объект с существенно квантовым поведением, и теперь каждый раз, когда означенное корыто прыгает, существует вероятность, что по пути вновь произойдет квантовое расщепление, и все на борту разом удвоятся числом.

Быть может, для общей достоверности подобного предположения не требуется измышлять никаких посторонних игроков или космологических по своему масштабу заговоров, не действие, но явление, не воля, но процесс, не событие, но закон природы?

Где вообще проходит граница между тем, что мы признаём свойством самой физики этой Вселенной, пускай и порождённое спонтанным нарушением изначально присущих ей симметрий, и тем, что имеет к собственному существованию какую-то цель, да еще и цель непременно морально окрашенную.

Вот они делают сейчас два оборота за стандартные корабельные сутки вокруг землеподобной планеты «голубого» ряда — уже вопиющее нарушение всех на свете статистических законов. Средняя температура во вселенной — два и семь Кельвина, а тут нате — ровно триста за бортом. Типичная звезда в Галактике имеет возраст семь миллиардов стандартолет, здешней же звездульке — от силы полтора, по всем законам природы у неё и планетообразование еще не должно было толком завершиться, однако взгляните вокруг — никаких следов поздней бомбардировки космическим мусором. Ну и уж точно никаких следов макроскопической многоклеточной жизни тут не должно быть еще минимум миллиард лет, даже если всё пойдёт успешно. Но ты только взгляни, вокруг уже вовсю хозяйничает космическая цивилизация.

Вероятность подобного стечения обстоятельств — ноль целых, ноль, ноль, ноль…

Вывод? Это всё результат чьей-то воли, воли конкретного разумного существа, единомоментное решение которого и привело нас сюда, в эту временную точку, к этим конкретным обстоятельствам.

Но вот есть в Галактике населённый мир под названием Ирутан. Ровно та же история. Молодая звезда — жёлтый карлик, оборачивающаяся вокруг неё в зоне обитаемости редчайшая землеподобная каменно-водяная планета массой до 70 процентов террианского стандарта, на самом краешке, ещё немного, и начала бы неминуемо терять атмосферу, оставшись в итоге голым каменным шаром под палящими лучами близкого светила. В общем, тоже ноль, ноль… Но простой факт состоит в том, что ирны там живут отнюдь не благодаря чьей-то воле. Они просто живут, самозародившись, их геологическая летопись составляет пять сотен миллионов стандартолет, а собственно их биологический вид старше всех известных человечеству разумных рас примерно вдвое, хоть технологическая цивилизация их и гораздо моложе, но уж точно никаких вам астроинженеров, космологических панбиологий и следов вмешательства цивилизаций-прародителей у них не наблюдается отродясь. Так закон или случайность? Чья-то воля или удобно выпавший дайс?

У советника Е, сколь он не пытался об этом размышлять, на подобные пустые вопросы не было даже намёка на ответ. А значит, ну их к чертям космачьим, все эти бессмысленные измышления.

Если однажды ему укажут на некие вещественные следы, доказывающие искусственную, так скажем, природу случившейся с ними аномалии, вот тогда и будем думать, голову ломать, башка и без того трещит уже от всех этих галактических тревог и опасностей.

Подумать так, советника Е и так уже довольно далеко занесло от дома. Собираясь в полёт, он размышлял лишь о собственных бытовых обязанностях — сопровождать посланника Чжана в его миссии на «Тсурифу-6» было важно для его карьеры, но кто знал, что побывав в самом пекле, Е Хуэй в последнюю очередь будет теперь думать об этой самой карьере.

Смешно. Как далеки сейчас для него стали все эти мелочные янгуанские дрязги вокруг квот на ловлю макрели или подрядов на расширение аграрных либо промышленных островов! Если помыслить здраво, разве согласился бы он даже теперь сменить весь этот снедавший его процесс бесконечного самокопания перед лицом космических загадок на постылые бюрократические дрязги — за ломаный цзяо, за толику власти, за повышение собственной значимости в утлом мирке Корпорации?

Одно дело — логический тупик из неспособности ответить самому себе на ключевые вопросы собственного бытия, совсем другое — оказаться вновь навеки запертым в собственном парадном ханьфу без малейшего шанса когда-либо вновь оттуда вырваться.

Е Хуэй, даже навеки перестав быть советником, теперь точно бы не забыл о той роли, которую мог бы сыграть — и, несомненно, уже сыграл! — в судьбе всей террианской цивилизации, всей этой трёпаной Галактики. И сколь же бессмысленными и пустыми стали бы теперь для него рядовые дела даже и самого высокого корпоративного масштаба.

Подумать так, в парном силуэте двух «Вардамахан» сейчас скрывалось больше тайн, загадок и секретов, причём непосредственно касавшихся судьбы советника Е, чем во всей велеречивой корпоративной переписке «Янгуан Цзитуань», пылящейся в архивах с самого отбытия их предков со Старой Терры.

Да даже и просто самой новости, что угнанных разведсабов на стапеля Квантума прибыло числом два, уже было достаточно, чтобы погорелый экипаж «трёх шестёрок» тотчас снялся с якоря. Смешно сказать, если теперь они с посланником Чжаном любили пожаловаться долгими станционными вечерами на жизнь в логическом тупике, то каково было там, в первые дни своего посмертия, когда им оставалось непонятно, как вообще дальше существовать.

Советник Е отчётливо помнил, как это выглядело.

Лихтер-рудовоз, нежданно появившийся даже не у ЗСМ Янсин, а сразу, непосредственно на орбите, в опасной близости от орбитальных платформ, наделал страшного переполоха, но куда больший хаос царил в тот миг у них в головах.

Ещё мгновение назад ты пытаешься осознать, куда делся трёпаный рэк, судорожно оглядываясь на окружающую твой корабль черноту космоса, вопят мичмана, орёт дурниной поехавший квол, и тут бац! «три шестёрки» как ни в чем не бывало уже мерно покачиваются на гравитационных волнах в той самой точке, где некогда начинали свой бесславный поход с грузом аквы.

И главное в рубке разом стало запредельно тихо. Заткнулись разом все.

Потому что некому больше было ругаться. Мичмана Златовичи снова стали мичманом Златовичем в одном лице. И Да-Чжан с Лао-Чжаном снова объединились, хоть и не до конца.

Корабельные сутки спустя, как только спала декогеренция плеча Эрхаузе, а на орбите водворилось хоть какое-то подобие нормального порядка, они узнали о том, что случилось с оставшимися в ЗВ «Тсурифы-6» на борту вторых «трёх шестёрок».

Сообщение от Кабесиньи-третьего сухо констатировало то, о чём все собравшиеся и без того догадывались, даже механик Турбо прослушал его без малейших следов удивления на лице, даже этот не хватающий звёзд с неба юноша уже всё для себя понял, пройдя к тому моменту уже через пару-тройку нежданных уходов и мучительных возвращений из фуги.

Лихтер-рудовоз, парный их родному корыту, попросту испарился. Как до того ржавый рэк. Как, в конце концов, и все они.

Затянувшийся процесс декогеренции пришёл к своему логическому финалу, квантовый объект протуннеллировал и замер, во всей своей неуклюжей красе доступный отныне всем на свете наблюдателям. Ежели таковым был, конечно, хоть сколько-нибудь интересен в своей новой, донельзя скучной конформации.

Никакого больше тебе множественного дублирования, никаких таинственных рэков, одиноко витающих в пустоте.

Банальное пустое корыто, банальный его экипаж, разве что попали они сюда невесть как и непонятно зачем.

Да ещё и без должных на то бумажек и согласований.

Корпоративную бюрократию, разумеется, беспокоило исключительно последнее.

К счастью для себя и своих товарищей по несчастью, советник Е сумел этим тотчас ловко воспользоваться.

Сославшись на ворох пунктов, подпунктов, параграфов и подпараграфов разномастных инструкций, правил, законов и уложений, они вдвоём с фронтировавшим переговоры посланником Чжаном умудрились на долгих три недели оттянуть вопрос спуска экипажа на поверхность, ловко устроив на борту формальный