В.Е. Григорьев

Социология науки

Учебник

---

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 316(075.8)

ББК 60.56я73

Г83

Григорьев В. Е.

В книге обсуждаются основные вопросы социологии науки: представление о науке как социальном явлении и социальном институте, структура науки, внутренние процессы в науке, взаимодействие науки с внешней социальной средой. Особое внимание уделено взаимоотношениям «люди — наука».

Учебник предназначен для бакалавров и магистров, обучающихся по направлениям 39.03.01 и 39.04.01 «Социология».

УДК 316(075.8)

ББК 60.56я73

© Григорьев В. Е., 2018

© ООО «Проспект», 2018

Этот текст написан на основе авторского конспекта лекций по «Социологии науки», читавшихся на факультете социологии Санкт-Петербургского государственного университета в 2008–2010 годах.

Если вам кажется, что текст должен быть лучше,
не оставляйте это в себе, сообщите автору. Мой e-mail: Vitg2@mail.ru

Добро пожаловать в компанию социологов науки!

Часть 1.
Социологический взгляд на науку

Первая часть курса должна ознакомить слушателя (читателя) со спецификой социологического взгляда на науку. Мы представим сначала объект, потом покажем, почему социологи им интересуются, и как они это делают. А потом мы посмотрим на науку как социальное явление и попытаемся разобраться в его специфике.

Глава 1. Что такое наука?

Многие хвалятся тем, что могут привести большое число авторитетов
в подтверждение своего мнения; я же хотел бы, чтобы
мои мнения были новыми и составленными мною самостоятельно...

Галилей

Эта глава покажет, какое нововведение привело к возникновению науки, когда это произошло, как общественный конфликт вокруг новой идеи помог сформироваться социальному движению сторонников науки.

Изобретение нового метода познания

Мы начнем с рассмотрения отдельного случая: конфликта вокруг гелиоцентрической системы мира в XVII веке. Две главные фигуры: Коперник и Галилей. Оба они отстаивали несовместимое с Библией мнение о вращении Земли вокруг Солнца1. Первый в 1514 году пишет для друзей рукопись с изложением своих взглядов на устройство вселенной. В 1533 году секретарь папы Клемента VII Йохан Альбрехт Видманнштеттер читает лекции про систему Коперника для папы и кардиналов. Коперник мирно скончался в 1543 году в возрасте 70 лет, опубликовав книгу «Об обращениях небесных сфер» в год своей смерти. Еретическая книга Коперника была запрещена в 1616 году. Через полвека после опубликования. Второй в 1609–1610 годах публикует результаты наблюдений небесных объектов в телескоп. В этих наблюдениях не было ничего, что бы решительно доказывало вращение Земли вокруг Солнца. Тем не менее, Галилея под страхом ареста вызывают в Рим для объяснений, а в феврале 1616 года предписывают отречься от «глупых и абсурдных» взглядов о подвижности Земли. Дело в том, что специальная комиссия, созданная для изучения этого случая, подобрала цитаты из древних писаний, которые «доказывали» неправоту Коперника. Книга Коперника запрещена в марте того же года. В 1632 году вышла в свет книга Галилея «Диалог о двух главнейших системах мира — птолемеевой и коперниковой». Несмотря на «сбалансированное» изложение обеих систем Галилей вновь оказывается под следствием инквизиции. Галилею приходится произнести текст отречения под угрозой более суровых санкций и доживать последние годы жизни под домашним арестом. Запрещена его книга, а также все книги, которые он может написать.

Что же произошло? Галилей не был автором гелиоцентрической модели, он всего лишь был ее сторонником. Он не привел решающих доказательств в ее пользу. Наконец, он всегда благочестиво соглашался подчиниться требованиям церкви. То, что вызвало благожелательное любопытство в середине XVI века, через столетие стало жестко преследоваться. Ясно, что дело не в содержании взглядов. Если речь идет не о содержании, то объяснение следует поискать в поведении. Что Галилей делал не так, как Коперник?

Галилей превратил науку из книжного занятия в увлекательный эксперимент. Его приглашали аристократы в гости вместе с телескопом. Сначала они ужинали, а когда наступала ночь, он предлагал всем желающим заглянуть в телескоп и судить самостоятельно. Он не только рассказывал, а еще и показывал. И сегодня публикация, включающая только сообщение о результатах исследования, без описания инструментов, с помощью которых они были получены, не считается научной. В средние века правилом было скрывать свои методы. Алхимические трактаты до сих пор можно расшифровать только приблизительно. Инновации в духе Галилея имели социальные следствия. Во-первых, не каждый может прочесть множество книг, но каждый может посмотреть в телескоп, следовательно, мнения всех людей равноценны. Каждый человек ученый, если опирается на опыт. Во-вторых, если можно убедиться в чем-то прямо сейчас, значит, авторитет не может быть основан на древности, а должен быть основан на доступных опытных данных. Первое положение вело к отрицанию иерархии социальных статусов в ученом мире. Второе отрицало иерархию знаний, т.е. духовные статусы. Нельзя доверять людям, даже мертвым. Галилей лично не воевал с авторитетами, но его метод доказательства расшатывал тогдашние пьедесталы. Это вызывало большое смущение. Если библия неправильно определяет неподвижность земли, значит можно убивать и воровать? Если Аристотель неправ, зачем я учился? Ни на что подобное Коперник не претендовал. Он просто написал еще одну математическую книгу.

Именно второе отличие по Расселу2, антиавторитарный дух, анархическая направленность, уважение к опытному знанию, недоверие к теории и стало отличительной чертой науки. Это отличало ее от других институтов, занимавшихся получением и систематизацией знаний. Инновация заключалась в понимании того, что ни откровение, ни разум не решают проблемы — они их создают. Решение проблем в наблюдении за фактами.

Как спорили с Галилеем его современники? Один из противников Галилея рассуждал так: зрительная труба это разновидность очков, а очки годятся старикам, но не годятся молодым. А раз планеты в телескоп могут наблюдать и старики и молодые, следовательно, это обман зрения3. Итальянский астроном Франческо Сизи писал:

В голове семь окон: две ноздри, два уха, два глаза и рот. Также и на небе: есть две благоприятные звезды, две неблагоприятные, два светила и Меркурий, единственный неопределившийся и нейтральный. Этот и многие другие аналогичные природные феномены, такие как семь металлов и т.п., которые трудно перечислить все, приводят нас к выводу, что число планет по необходимости должно равняться семи. … Кроме того, евреи и другие древние народы, также как и современные европейцы делят неделю на семь дней. И называют их по именам семи планет. Если мы увеличим число планет, вся система будет разрушена. … Более того, спутники невидимы невооруженным глазом, следовательно, не влияют на земные дела, следовательно, бесполезны, и, следовательно, не существуют4.

Сейчас эти высказывания выглядят нелепыми. Тогда звучало как серьезный аргумент. Эти примеры показывает, что научный метод был настоящей инновацией, которую не так-то легко было принять. Ничего подобного не было ни в философии, ни в теологии, ни в здравом смысле.

Нам трудно понять, что так ошарашило современников Галилея, потому что мы с детства живем в мире, где есть наука. Какой способ познания считался правильным в догалилеевы времена? Способ познания мира людьми состоял примерно в следующем. Они запоминали свой обыденный опыт. Затем начинали размышлять об опыте. Что-то вроде разговора с собой. Память и размышления составляли картину мира. У каждого человека образуется собственная картина мира или модель. Модель — упрощенное представление о реальности с целью ее объяснения и получения предсказаний. Благодаря языку картины мира разных людей возможно согласовать. Это приводит к возникновению общей картины мира, называемой социальной реальностью.

Если другие животные действуют методом проб и ошибок, то люди могут совершать пробы идеально, в мыслях. Если у вас в голове есть модель мира, то вы можете манипулировать не миром, а моделью. Вы планируете встать на табуретку, чтобы вкрутить лампочку, встаете, и оказывается, что вы не достаете до лампочки. Вы отодвигаете табуретку и идете за стремянкой. А можно вообразить себя на табуретке и сразу отправиться за стремянкой. Способность к проективному мышлению дала человеку способность конструировать и применять сложные технические системы.

Однако не все, что можно вообразить, можно воплотить в реальность. Легко представить себе, что звезды — это отверстия в своде, в которые проникает свет снаружи. Достаточно сложно придумать такое поведение, чтобы убедиться, что это не так. Требуется совершить тонкие измерения. Наконец можно придумать такую вещь, которая вообще не может быть связана с поведением. Скажем, вопрос о том, что бы случилось с Россией, если бы Петр I основал столицу на Азовском море, может быть продуман в больших подробностях, но не существует способа сделать что-то, чтобы убедиться, что эти размышления точны.

Использование разума в таких «праздных» целях представляет собой извращение, природа не предусматривала такое использование, поскольку оно не дает никаких преимуществ. Провести границу между правильным использованием и извращенным иногда трудно. Так математические построения часто создаются задолго до того, как им будет найдено применение.

Поскольку цена реальной проверки мысленного проекта может оказаться очень высокой, полезно продумать проект во всех деталях. Скажем, можно предположить, что если раздать деньги бедным, можно решить проблему бедности. Более тщательное размышление покажет, что рост цен и другие экономические процессы сведут положительный эффект к нулю. Полезность подобных умозаключений несомненна. Поверхностные умозаключения обычно называют глупостью. Противоядие — знания и умение мыслить. Эффективность работы человеческого разума оказалось настолько высокой, что возникла идея, что разум является единственным надежным свидетельством истины. Постепенно сложилось сообщество мыслителей, они назывались философами. Социальная функция философии состояла в исправлении ошибок разума, а способ, каким они это делали, состоял в накоплении мысленных моделей, которые объясняли мир. Новые идеи сопоставлялись с известными и оценивались. В случае противоречия, следовало сделать определенный выбор. Этот выбор делался на основании правил мышления. Философы рассуждают так: «Одно из двух. Или защищаемые мною мысли ложны, — но тогда их нужно опровергнуть логически, или эти мысли истинны — но тогда надо сделать из них практические выводы»5. Если бы Н. Трубецкой был бы ученым, а не философом, он должен был бы сказать: «Или защищаемые мною мысли ложны, — но тогда из них нужно вывести эмпирические следствия и показать, что они не существуют в природе».

Философский способ проверки истинности породил дисфункциональное следствие, состоящее в защите существующих представлений от новых идей. Поскольку новые идеи обесценивает старые, они угрожают интеллектуальному багажу, на котором основано влияние философов. Да и просто обидно обнаружить, что что-то, что ты изучал столько лет, ничего не стоит. Вы оканчиваете девятилетние курсы по искусству убивать драконов, и вдруг кто-то заявляет, что никаких драконов нет. Старые идеи считались лучше новых еще и потому, что полагали, что длительный срок существования идеи — гарантия ее правильности. Если бы Аристотель был неправ, наверное, это уже давно кто-нибудь заметил, так зачем сомневаться? Особенно хорошо при таком подходе выживали идеи, полностью оторванные от практического опыта. Со временем в философии творческие люди вытесняются эпигонами, а начитанность заменяет умение думать.

К XIII веку в Европе расцветает метафизика, сочетающая два извращения в использовании разума:

● размышление о вещах, не связанных с поведением;

● представление о том, что разум и его прошлые достижения являются единственным надежным источником знаний.

Деятельность философов все более отрывалась от потребностей общества, эмпирической реальности и даже здравого смысла. «Священное писание» вообще считалось абсолютной истиной. Многие мыслители понимали порочность ситуации, тем не менее, философская традиция, оказалось настолько сильна, что реформировать ее изнутри не удавалось. Потребовался радикальный разрыв с традицией и создание нового института, взявшего на себя функции контроля за деятельностью разума.

Методологические принципы науки

Наука возникает в Европе начиная с периода Возрождения. Разумеется, мы не можем указать дату рождения науки, но можем обнаружить, что в явном виде нормы нового общественного института описываются такими авторами как Вильям Гильберт (1544–1603), Галилео Галилей (1564–1642) и Фрэнсис Бэкон (1561–1626) (см. Фрагменты 1 и 2).

Фрагмент 1

Вильям Гилберт. О магните, магнитных телах и о большом магните — Земле

Ввиду того, что при исследовании тайн и отыскании скрытых причин вещей, благодаря точным опытам и опирающимся на них аргументам, получаются более сильные доводы, нежели от основанных на одном только правдоподобии предположений и мнений вульгарных философов, мы поставили себе целью — для выяснения благородной сущности совершенно неизвестного до сих пор большого магнита, всеобщей матери (Земли), и замечательной и выдающейся силы этого шара — начать с общеизвестных каменных и железных магнитов, магнитных тел и наиболее близких к нам частей Земли, которые можно ощупывать руками и воспринимать чувствами; затем продолжить это при помощи наглядных опытов с магнитами и таким образом впервые проникнуть во внутренние части Земли. Осмотрев и изучив в большом количестве то, что извлекается из высоких гор, морских глубин, подземных пещер и потаенных рудников, мы, наконец, с целью лучшего познания истинного вещества Земли, долго и много, с большим старанием занимались исследованием магнитных сил (удивительных и превосходящих свойства всех имеющихся у нас тел, если сравнить с ними силы всех прочих ископаемых). Мы нашли, что этот наш труд не был бесполезным и бесплодным, так как при наших ежедневных опытах выяснялись новые и неведомые особенности и благодаря тщательному рассмотрению вещей философия обогатилась в такой степени, что мы получили возможность приступить к объяснению с помощью магнитных принципов внутренних частей земного шара и его подлинной сущности и к ознакомлению людей с Землей (всеобщей матерью), как бы показывая на нее пальцем посредством истинных доказательств и опытов, прямо воспринимаемых нашими чувствами. Подобно тому как геометрия восходит от очень малых и легких оснований к величайшему и труднейшему, благодаря чему проницательный ум возносится выше эфира, так и наше учение и наука о магните показывают в соответ­ствующей последовательности сначала некоторые не очень редкие явления, вслед за ними обнаруживают более замечательные, наконец,— в порядке очереди — раскрываются величайшие и сокровенные тайны земного, шара и познаются их причины — все то, что оставалось неизвестным и было упущено из-за невежества древних или нерадивости новых ученых.

Но зачем мне при наличии столь обширного океана книг, которые смущают и утомляют умы занимающихся наукой, которыми, несмотря на их нелепость, чернь и самые несносные люди опьяняются и бредят, от которых они надуваются, производят смятение в науке и, объявляя себя философами, врачами, математиками, астрологами, смотрят с пренебрежением и презрением на ученых людей; зачем мне, повторяю, вносить кое-что новое в эту пребывающую в таком смятении республику наук и отдавать эту славную и (ввиду множества заключающихся в ней неведомых до сего времени истин) как бы новую и поразительную философию на осуждение и растерзание злоречием либо тем, кто поклялся соблюдать верность чужим мнениям, либо нелепейшим исказителям добрых наук, невежественным ученым, грамматикам, софистам, крикунам и сумасбродной черни? Я, однако, препоручаю эти основания наук о магните — новый род философии — только вам, истинные философы, благородные мужи, ищущие знания не только в книгах, но и в самих вещах. Если кое-кто не пожелает согласиться с мнениями и парадоксами, то пусть он все же обратит внимание на большое обилие опытов и открытий (благодаря которым и процветает главным образом всякая философия). Они были придуманы и осуществлены благодаря нашему великому тщению, бдениям и издержкам. Наслаждайтесь ими и, если сможете, сделайте из них лучшее употребление. Знаю, как трудно придать старому новый вид, потускневшему — блеск, темному — ясность, надоевшему — прелесть, сомнительному — достоверность, но гораздо труднее закрепить и утвердить, вопреки общему мнению, авторитет за тем, что является новым и неслыханным. Мы, однако, об этом и не беспокоимся: ведь мы решили изложить нашу философию для немногих. Наши открытия и опыты мы отметили большими и маленькими звездочками в соот­ветствии с их значением и тонкостью. Тот, кто пожелает повторить эти опыты, должен обращаться с телами не робко и неумело, а разумно, искусно и уверенно, чтобы по неведению (если дело у него не пойдет) не хулить наших открытий: ведь в этих книгах опубликовано только то, что подверглось испытанию и много раз было проделано и осуществлено. Многие рассуждения и гипотезы на первый взгляд покажутся, может быть, неприемлемыми, так как они расходятся с общими мнениями. Я, однако, не сомневаюсь в том, что впоследствии они — благодаря сопровождающим их доказательствам — завоюют себе авторитет. Поэтому, чем дальше продвигаешься вперед в науке о магните, тем больше полагаешься на гипотезы и достигаешь больших успехов; нелегко будет даваться какое-либо точное знание в магнитной философии тому, кто не знает ее полностью или, по крайней мере, большую ее часть.

Почти вся эта физиология является новой и неведомой: до сих пор лишь очень немногие авторы сообщили скудные сведения об общеизвестных магнитных силах. Поэтому мы очень редко обращались за помощью к древним писателям и к грекам: греческие аргументы и греческие слова не могут ни остроумнее доказать истину, ни лучше разъяснить ее. Наша наука о магните далека от большинства их принципов и правил. Мы не придали этому нашему произведению никаких прикрас красноречия и словесного убранства, но имели в виду одно: излагать трудные и неизвестные до сих пор вещи в той словесной форме и такими словами, какие необходимы для того, чтобы эти вещи стали вполне понятными. Иногда мы пользуемся некоторыми новыми и неслыханными словами не для того, чтобы с помощью словесных покровов окружить вещи туманом и мраком (как это обычно делают химики), а для того, чтобы ясно и полно выразить тайны, не имеющие названия и ни разу еще до сих пор не подмечавшиеся.

От опытов с магнитом и знакомства с однородными частями Земли мы переходим к общей природе всей Земли; и здесь принято решение философствовать свободно, пользуясь той же вольностью, с какой некогда египтяне, греки, римляне распространяли свои учения. Ведь множество содержащихся в последних заблуждений давно уже передано по наследству, как бы из рук в руки, новым писателям; держась за них, полузнайки блуждают среди вечного мрака. Древним, которые были как бы родителями философии — Аристотелю, Феофрасту, Птолемею, Гиппократу, Галену,— всегда следует воздавать подобающий им почет, так как от них распространилась и дошла до потомков мудрость. Но и наше время открыло и вывело на свет многое такое, что охотно приняли бы и они будь они живы. Вот почему и мы, не колеблясь, решили изложить в виде правдоподобных гипотез то, что мы обнаружили благодаря долгому опыту. Будь здоров!

Жизнь науки. М.: Наука, 1973. С. 30—32.

Фрагмент 2

Диалог о двух системах мира

Симпличио. Но если мы оставим Аристотеля, то кто же будет служить нам проводником в философии? Назовите какого-нибудь автора.

Сальвиати. Проводник нужен в странах неизвестных и диких, а на открытом и гладком месте поводырь необходим лишь слепому. А слепой хорошо сделает, если останется дома. Тот же, у кого есть глаза во лбу и разум, должен ими пользоваться в качестве проводников. Однако я не говорю, что не следует слушать Аристотеля, наоборот, я хвалю тех, кто всматривается в него и прилежно его изучает. Я порицаю только склонность настолько отдаваться во власть Аристотеля, чтобы вслепую подписываться под каждым его словом и, не надеясь найти других оснований, считать его слова нерушимым законом. Это — злоупотребление, и оно влечет за собой большое зло, заключающееся в том, что другие уже больше и не пытаются понять силу доказательств Аристотеля. А что может быть более постыдного, чем слушать на публичных диспутах, когда речь идет о заключениях, подлежа­щих доказательствам, ни с чем не связанное выступление, с ци­татой, часто написанной совсем по другому поводу и приводимой единственно с целью заткнуть рот противнику? И, если вы все же хотите продолжать учиться таким образом, то откажитесь от звания философа и зовитесь лучше историками или докторами зубрежки: ведь нехорошо, если тот, кто никогда не философствует, присваивает почетный титул философа. Однако пора нам пристать к берегу, чтобы не уплыть в беспредельное море, откуда нам не выбраться за весь сегодняшний день. Поэтому, синьор Симпличио, приводите соображения и доказательства ваши или Аристотелевы, но не тексты или ссылки на голый авторитет, так как наши рассуждения должны быть направлены на действительный мир, а не на бумажный. И раз во вчерашнем рассуждении Земля была извлечена нами из мрака и помещена на ясном небе, причем было показано, что наше стремление поместить ее среди небесных тел, как мы их называем, не является положением столь опровержимым и слабым, чтобы в нем не осталось никакой жизненной силы,— нам нужно теперь исследовать, насколько правдоподобно считать Землю (мы имеем в виду земной шар в целом) совершенно неподвижной, или же больше вероятности в том, что Земля движется каким-то движением — и тогда, каким именно. Так как я в данном вопросе колеблюсь, а синьор Симпличио вместе с Аристотелем решительно стоит на стороне неподвижности Земли, то пусть он шаг за шагом приводит мотивы в пользу своего мнения, я изложу ответы и аргументы противной стороны, а синьор Сагредо выскажет свои собственные соображения и укажет, в какую сторону он почувствует себя склонным.

Галилей. Избранные произведения в двух томах Т. 1. М.: Наука, 1964. С. 210—211.

Упорядочивая нормы, сформулированные пионерами науки в борьбе с интеллектуальной традицией того времени, можно сказать, что наука характеризуется следующими принципами:

● Опыты предпочтительней рассуждений. Наука ищет знания не в книгах, а в вещах или фактах. «Наука — это искусство измерения» (Д. И. Менделеев).

● Опыты должны быть поставлены и описаны так, чтобы их можно было повторить.

● Не имеет значения, кто ставит опыты. Знание не зависит от того, кто его получил. Экспериментатора можно поменять, результат должен остаться тем же.

● Опыты обобщаются в теоретические построения, цель которых сделать мир более понятным и предсказуемым, а не наоборот.

Эти методологические тезисы иногда называют позитивистскими. А людей, которые разделяют подобные убеждения — позитивистами.

Фактами называют опытные данные, увязанные в систему с помощью теоретических обобщений. Не всякие данные имеют значения для науки. Вот рассуждения физика Анри Пуанкаре:

И, прежде всего, ученый должен предвидеть. Карлейль в одном месте пишет примерно так: «Только факт имеет ценность; Иоанн Безземельный прошел здесь: вот что заслуживает удивления, вот реальность, за которую я отдал бы все теории мира». Карлейль был соотечественником Бэкона; подобно последнему он постоянно пропагандировал свою веру for the God of Things as they are, но Бэкон не сказал бы предыдущих слов. Это — язык историка. Физик скорее выразился бы так: «Иоанн Безземельный прошел здесь; это меня мало интересует, потому что больше это не повторится…»

Хотелось бы предостеречь от пары заблуждений.

1. Научные принципы не утверждают, что невозможны иные способы получения знаний. Их надо воспринимать как определение науки. Если вы не придерживаетесь их в своей деятельности, это не значит, что вы ошибаетесь. Это значит только то, что вы не занимаетесь наукой. Люди тысячи лет собирали и собирают сведения о мире. По большей части это правильные сведения и это полезная деятельность. Но если цель этой деятельности не состоит в опровержении теорий, то это не то явление, которое появилось в Западной Европе в XVII веке. Авторитет науки и ее принципов основан не на их эмпирической или теоретической обоснованности, а на том огромном влиянии, которое оказала деятельность, основанная на этих принципах, на жизнь людей.

2. Теоретическое знание не отрицается наукой. Но полностью меняется его использование. Оно не объяснение, как например, в педагогике, а инструмент. Если теория это объяснение, значит истина во мнении. Значит способ достижения согласия — ликвидация альтернативных мнений: в лучшем случае переубеждение, в худшем — война. В науке теория — лишь способ кратко сообщить об опытных данных и способ предсказать новые данные, чтобы организовать новые исследования. Для науки теоретические расхождения желательны. Расхождения указывают путь наиболее результативных исследований. Т.е. научная теория не претендует на истинность, как в философии, а используется как инструмент для организации поиска новых фактов.

Возможно, вы захотите иметь совсем короткое определение науки. Существуют сотни вариантов. Мне нравится такой:

Наука — деятельность по опровержению теорий с помощью полевых измерений

Измерение вещь не простая. Существуют разные теории измерений, есть противоречия во взглядах. Но наиболее важно, что измерение это процедура, которую можно описать и повторить. В этом определении наука предстает как явление, опирающееся на технологию, тип воспроизводимого, кодифицированного и социально контролируемого поведения. Это определение социологическое.

Пример несоциологического определения: «Наука может быть охарактеризована как параноидальное мышление, примененное к природе: мы ищем конспирации, связи между кажущимися несопоставимыми фактами» (К. Саган). В этом определении упор сделан на свойства мышления. Это не может объяснить появление науки как социального феномена. Даже сейчас наука есть не во всех культурах, между тем общепризнано, что биологически люди не слишком отличаются, и параноидальное мышление не может быть принадлежностью определенной социальной или биологической общности.

Время возникновения науки

Время публичного появления методологических норм науки, явно противопоставленных традиции, позволяет отнести время возникновения науки как социальной практики к XVII веку.

Еще одним свидетельством в пользу такой датировки является время появления первых научных периодических изданий. Для того чтобы социальный институт обособился, нужны не только особые нормы, но и обособленные средства коммуникации, распространяющие эти нормы среди своих. Общепризнанно, что в науке наиважнейшая информационная роль принадлежит научным журналам. Два первых научных журнала начали выходить в 1665 году6 (см. также фрагмент 3). С тех пор эти нормы остаются в главных чертах неизменными и служат критериями, позволяющими отличить научную деятельность от всякой другой. Даже от такой, которая имеет внешнее сходство с наукой (см. главу 6). В то же время возникают и первые научные организации (см. главу 7).

Робер Гаскойн анализировал демографию научного сообщества. Первичными данными служили биографии авторов научных статей в библиографических базах данных. Он обнаружил, что количество людей, называющих себя учеными, в средние века оставалось стабильным. Резкий экспоненциальный рост начинается с третьей четверти XV века7. Исследователь связывает этот эффект с появлением книгопечатания в Европе. Можно проинтерпретировать эти данные таким образом: появлению научного метода предшествовал резкий рост интереса к новому знанию. Получается, что наука возникла в ситуации явно выраженной общественной потребности.

Фрагмент 3

Когда началась наука? В 1963 году вышла книга де Солла Прайса «Маленькая наука, большая наука». В ней приводится такой график:

Горизонтальная ось — год основания научного журнала. Вертикальная — количество новых названий научный журналов в логарифмическом масштабе. Когда-то журналы пришли на смену частной переписке ученых. Их появление — индикатор того, что наука стала социальным явлением. Видно, что динамика численности журналов ведет себя так, как если бы наука как социальное явление возникла в 1700 году. Нижний график представляет число новых реферативных журналов.

Общественный конфликт

Почему XVII век, почему Европа? Для становления науки как общественного института значение имел конфликт между религией с одной стороны и людьми, занимавшимися научной деятельностью в XVII–XVIII веках, с другой. Зрелый социальный конфликт способствует созданию идеологий, которые явно выражает отличия конфликтующих сторон друг от друга. Сам конфликт блестяще описан в книге «Религия и наука» Бертраном Расселом8. Рассел говорит, что у конфликта внешне было два повода. Во-первых, наука ставила религию в неудобное положение, обнаруживая какие-то библейские несуразности. Например, выяснив, что вопреки слову Господа, заяц не жует жвачку. Во-вторых, наука предлагала альтернативное видение мира, в котором не было место догме и великим истинам. Это был другой способ получения знаний. Научное знание основано не на авторитете, а на опытной очевидности.

Конфликт вокруг новых подходов вынуждал стороны искать союзников. Антиавторитарный характер науки в сфере познания привлекал к науке оппозиционеров самой разной направленности. Радикальная попытка связать науку с политикой была предпринята марксизмом. Марксизм настаивал, что программа завоевания власти организацией, выражающей интересы рабочего класса, отражает научное мировоззрение, а все другие представления — ложные формы сознания.

Политический конфликт вокруг науки приводил к определенным издержкам. Речь идет не только о личных трагедиях, как у Галилея. Так, Рассел упоминает спор XVIII века между нептунистами и вулканистами. В этом споре политические соображения заставляли антиклерикально настроенных ученых занять научно неоправданную позицию.

Но благодаря конфликту научная методология развивалась необычайно быстро. Ученые вынуждены были защищать свою позицию и объяснять публике и себе, чем они занимаются. Науке пришлось отвергнуть руководство духовной власти, поскольку церкви многократно демонстрировали враждебность новомодным увлечениям. Одна из причин эффективности науки в том, что она стала новым институтом, а не перестроенным старым.

Первоначально наука была общественным движением. Наукой увлекались люди, которые не имели в этом никакой необходимости. Наукой занимались чиновники и аристократы: правительственные посты занимали химик Лавуазье, методолог Бэкон, физик и математик Ньютон и множество менее известных фигур. Карл II в Англии и герцог Орлеанский, брат Людовика XIV во Франции имели собственные химические лаборатории. Распространение науки, таким образом, следует рассматривать как управляемое социальными, а не техническими или экономическими, потребностями. Роберт Мертон проанализировал деятельность Королевского общества в Англии XVII в. и обнаружил, что исследования не приносили ученым никакой практической выгоды. Он считал, что мотивы ученых определялись их религиозными убеждениями9.

Потребовалось время, чтобы наука стала делом профессионалов, но и сейчас она сохраняет черты, полученные при возникновении.

Наука не как социальный институт, а как слово, имеет много значений. Происходит оно от древнерусского слова «укъ» — учение. Изначально слово наука обозначало то знание, которое требует обучения, не достигается своим умом. Нас не должно смущать что пушкинские «кот ученый» и дядя Онегина, пример которого «другим наука», не имеют никакого отношения к предмету нашего интереса. Социология изучает социальное явление, а не слово, которым это явление обозначается.

Социологические объяснения возникновения науки

Уже упоминалось выше, что Гаскойн связывал увеличение числа ученых с книгопечатанием. Когда книги стали доступными, противоречия в теориях начали бросаться в глаза. Старый метод выяснения истины — обращение к авторитету перестал работать, потому что число доступных авторитетов резко увеличилось. Потребовался новый способ, изобретение опытного познания отвечало социальной потребности.

Известно, что многие знания проникли в Европу от арабов. Почему наука не возникла у них? Одно из объяснений состоит в том, что арабский мир на раннем этапе отверг книгопечатание. Первый Коран был напечатан в Венеции. Но там сделали такое количество ошибок, что духовные авторитеты решили, что печатание книг дело греховное. В Китае книгопечатание возникло раньше, чем в Европе. Но из-за большого числа иероглифов китайцы использовали ксилографию, а не наборные шрифты. Это ограничивало число наименований доступных книг.

Теория Роберта Кинга Мертона (1910–2003). В период обучения в Гарварде Мертон работал над диссертацией «Наука, Технология и Общество в Англии XVII века» (опубликована в 1938 году). В этой работе Мертон искал ответ на вопрос: зачем люди занялись наукой? Поскольку занятия наукой не приносили экономических или политических дивидендов, исследователь связал возникновение науки с пуританизмом, направлением в английском протестантизме. Идея состоит в том, что пуритане, отвергнув авторитет церковной власти, тем самым повысили статус эмпирического исследования как надежного источника сведений о намерениях бога. Если мир сотворен богом, то изучение природы дает ответ о намерениях творца. Добрый христианин должен выполнять волю господа, а значит интересоваться наукой. Мотивом научной деятельности оказались «идеальные» этические цели, а не желание материальных благ или власти. Протестантизм, по сравнению с традиционным католицизмом, предполагал поощрение таких личностных качеств как рациональность и методичность. Эти же качества требовались от ученого.

Концепция Мертона подверглась критике за узость эмпирической базы — Мертон опирался на английские документы — и игнорирование вклада в становление науки ученых католической Европы. Более тщательное рассмотрение показало, что в тех странах, где пуритане получали политическую власть — кальвинистская Женева, Шотландия XVII ве­ка, условия для научной деятельности оказывались неблагоприятными. Для науки наиболее подходящей оказывалась ситуация, когда пуританский клир не мог контролировать научную жизнь, но протестантизм пользовался большим влиянием в духовном отношении. В таких условиях ученые могли обосновывать свои убеждения, интерпретируя Библию.

Именно в таком духе модифицировал теорию Мертона Иосиф Бен-Дэвид (1920–1986)10. Такая концепция объясняла расцвет научной деятельности и в Женеве после Кальвина, и в Шотландии XVIII века, и в США в XIX веке. Проанализировав подъем и спад интереса к науке в Англии и во Франции, Бен-Дэвид пришел к выводу, что наука воспринималась как движение, ориентированное на социальные и политические реформы. Научные исследования выступали образцом объективности, прогресса и согласия. Конфликт науки с духовной властью привлек на ее сторону не только свободомыслящие элементы Европы, но также и светские власти, заинтересованные в ослаблении церкви. И только после революций в Англии и Франции энтузиазм пошел на спад. С падением энтузиазма общественное движение стало рутинизироваться и превращаться в социальный институт — автономную подсистему общества.

Единство науки

Наука распадается на ряд направлений, которые тоже называются науками: естественные науки, гуманитарные науки, социальные науки и так далее. Тем не менее, большинство исследователей сходятся в том, что наука это единый социальный институт, а не множество. Такое мнение основано на близости норм и ролей во всех научных направлениях. Почему эти нормы и роли остаются едиными?

Основных точек зрения две: в основе лежит общая логика или в основе лежит общая этика. Если рассматривать логику как правила рассуждений, принятых в данном сообществе, то она сводится к этике. Поэтому первая точка зрения самостоятельна в той мере, в какой ее сторонники считают, что научный способ получения информации встроен в природу вещей, т.е. объективен, и может быть выведен из наблюдений. Тогда наука — это естественный механизм, которым вселенная познает сама себя. Пример такой теории — марксизм. В марксизме утверждается, что закон развития мира - диалектика, совпадает с законами правильного мышления. Марксизм есть истинная научная теория, поскольку он построен по тем же законам, что и мир вокруг нас.

Первая точка зрения склонна видеть науку как эволюционное образование. Из множества методов познания отбирались те, которые давали эффективные результаты, что определяется природой вещей. В результате сформировался научный метод. Вопрос, который тут можно задать: в чем причина одномоментного появления науки в Западной Европе в XVII веке? Почему природа вещей проявила себя только там и тогда?

Вторая точка зрения представлена теориями происхождения науки, которые мы рассмотрели выше. Сторонники этой точки зрения склоняются к генетическим объяснениям. Когда-то появилась социальная инновация — новый способ получения знаний и рассуждений. Потом шли процессы институциализации и дифференциации, появилось множество отдельных наук, дисциплин, направлений. Но все они объединены общим происхождением. Метафорически выражаясь, у всех наук общий генетический код. Здесь тоже есть вопросы. Почему наука оказалась так эффективна? Что мешает изменить эти первоначальные правила?

Есть те, которые отрицают единство науки как социального института. Томас Кун (1922–1996) создал теорию научных революций, которая представляет историю науки как череду смен институциональных правил. Кун использовал термин «парадигма»11 для обозначения того, что меняется. Парадигму можно описать через представления о том, какими должны быть:

● фундаментальные законы и основные теоретические положения;

● инструменты и способы их применения в исследовании;

● метафизические, т.е. не следующие из опыта, основания науки, например представления о том, зачем нужно заниматься наукой;

● общие методологические рамки.

Как уже подчеркивалось, в науке законы (фундаментальные они или нет) — это только инструмент познания, т.е. для науки пункты 1, 2, 4 — одно и то же. А в главе 9 мы увидим, что на пункт 3 не накладывается никаких ограничений. В науке сосуществуют люди с очень разными метафизическими убеждениями.

В теории парадигм заложено здравое зерно. Когда мы начинаем исследования, мы не знаем, как на самом деле устроены вещи, а только предполагаем. Наши действия определяются существующими представлениями, а не порядком вещей. Однако есть вещи, которые нельзя исследовать, исходя из общепринятых представлений. Рассмотрим, например, парадигму социологических опросов. Кто-то сделал опрос и узнал политические предпочтения. Другие поняли, что опрос это здорово, и узна­ли литературные предпочтения, научные предпочтения, спортивные предпочтения и т.д. Все социологи стали заниматься опросами. Но есть область, в которой они никогда ничего не узнают. То, что не осмыслено. Нужен отказ от представления, что социологи занимаются опросами. Это мужественный шаг. Чтобы подкрепить мотивацию и получить поддержку я заявляю: «респонденты всегда лгут». И привожу данные по ложным воспоминаниям, например. Я организую новые исследования. В результате я не просто не занимаюсь опросами, я занимаю антиопросную позицию. Раздуйте все это до неприличных размеров и получите теорию научных революций Куна.

Описание, приведенное выше, показывает, что вся наука попадает под определение парадигмы. То, что сделали Галилей, Гильберт и их последователи, было научной революцией. Кун утверждал, что и дальше развитие науки идет путем создания новых парадигм и отказа от старых. Хотя теория Куна получила широкую известность, список этих революций для большинства научных дисциплин остается неизвестным, т.е. множество наук не развиваются по схеме Куна. А то, что современники воспринимают как категорический отказ от накопленного знания, позднее оказывается небольшой теоретической коррекцией. Теория Куна может применяться для описания смены типов познания или сосуществования разных типов познания в истории человечества, но не описывает развитие никакой конкретной науки. Наука представляет собой единую парадигму в смысле Куна. Что не мешает существованию модных течений в науке.

Пол Фейерабенд (1924–1994) настаивал, что в науке продуктивно не соблюдение правил, а их нарушение. Его концепция «методологического анархизма» не позволяет вообще рассматривать науку как социальный институт. Правило Фейерабенда «никаких правил» правилом не является, поскольку содержит логическое противоречие. На нем нельзя основать социальные нормы. Дебаты — нормальное состояние науки. Ученые могут быть не согласны друг с другом почти во всем. Даже в правилах проведения дебатов, но это не значит, что правила не существуют.

Проблемы происхождения и единства науки трудно разрешимы, потому что у нас есть только один экземпляр изучаемого объекта. Нам бы хотелось повторить опыт, но нет лаборатории, где это можно сделать. Подождем открытия внеземных цивилизаций. А пока рассмотрим, что известно современной социологии науки (или наук?).

Заключение

Появление науки как социального института стало возможно в результате изобретения нового способа познания. Люди изобрели, что для проверки истинности утверждения надо вывести из него наблюдаемые следствия и убедится, что они существуют. Если они не наблюдаются, то утверждение следует считать ложным. Мысль о том, что истина — это то, что хорошо предсказывает события в реальном мире, пришла на смену идеям о том, что истина — это то, что известно с давних времен, или то, что выглядит убедительно с точки зрения логики или риторики. Новое понимание истины вызвало общественный конфликт, что способствовало выработке научной методологии, превратило научную деятельность в общественное движение. А высокая эффективность нового способа познания привела к тому, что наука институциализировалась и стала основным поставщиком новой информации в обществе.

Вопросы для обсуждения

---

1. Математика — это наука?

2. Палеонтология является наукой?

3. Археология? Кладоискательство? Экскурсия по городу?

4. Может ли существовать наука о будущем? Если да, то что является ее объектом?

5. Что не может быть объектом научного исследования?

Глава 2. Основания социологии науки

Развитая наука забывает свое происхождение.

Неизвестный автор

Национальной науки нет, как нет национальной
таблицы умножения. Что национально, то уже не наука.

А. Чехов

Эта глава объяснит, почему социология науки не должна существовать, но, тем не менее, существует.

Сам факт, что наука существует не вечно, а возникает в определенное время и распространяется в обществе определенного типа, позволяет нам предположить, что наука — социальное явление. Иными словами, она не является ни естественным феноменом, ни плодом усилий отдельных энтузиастов. Почему наука возникла в определенном месте в определенное время? Научная деятельность становится необходимой, после уяснения свободы интерпретаций. Пока люди не имели свободы выразить свое мнение, ненадежность размышления как источника знаний было трудно заметить и легко контролировать. Свобода интерпретаций стала видна только после развития книгопечатания в середине XV века. Потребовался способ выяснить, кто прав, и такой способ был изобретен: закрыть книги и посмотреть, как устроен мир. Наука оказывается явлением, связанным с контролем информации, точнее с разрушением такого контроля, а значит с вопросами общественного устройства. Хотя наука в момент своего возникновения ничего не утверждала о природе общества, она была обречена стать социальным явлением и потенциальным объектом социологии.

Модель науки Огюста Конта

Одним из методологов науки был Огюст Конт (1798–1857). Ему принадлежит термин «позитивизм» и идея о том, что наука — определяющий фактор современной или «позитивной» стадии развития общества. Он же предложил создать науку «социологию», которая должна была изучать общество научными методами. Кому бы как не ему стать основателем социологии науки? Парадоксально, но именно взгляды Конта несовместимы с возможностью существования социологии науки.

Рис. 1. Динамика науки по Конту

Конт видел процесс познания примерно как изображено на рисунке 1. Задача науки состоит не в изучении фактов, а в изучении законов. Эрудиту известны факты, ученый знает законы. Законы устанавливают факты. Ученый по фактам как по уликам должен открыть законы, а затем с их помощью предвидеть новые факты. И более того, создать новые факты. Конт считал, что социология станет фундаментом реорганизации общества. Факты не могут существовать без исследователя, того, кто их наблюдает. Это было понятно и во время Конта. Но законы существуют объективно, т.е. не зависят от того, кто их открыл. Наука занимается законами, то есть тем, что никак не зависит от того, кто занимается наукой. Значит, человеческий фактор никак не влияет на науку и ее продукты. Если это не так, то это не наука. Наука, направленная на познание объективного, не интересуется тем, при каких социальных обстоятельствах получено знание. Следовательно, социология науки невозможна. Возможна только социология заблуждения. Общество и люди связны с наукой только несущественными связями. Влияние людей или общества на поиск истины всегда негативное. Фрэнсис Бэкон обозначал его как идолов рода, пещеры, рынка и театра. В его время хорошую вещь идолом не называли. Настоящая наука не имеет национальности, классовой, религиозной или половой принадлежности. Перефразируя Маркса и Энгельса можно сказать, что наука не имеет отечества. Не имеет смысла и история науки, поскольку объективное знание не зависит от того кто, как и когда его получил.

Объективность — независимость результата деятельности от того, кто действует.

Конвенционализм

Итак, на позитивной стадии должна существовать социология, но не может существовать социология науки. Отход от этой позиции наметился на рубеже XIX и ХХ веков. Его стимулировали научные достижения. Исследования оснований математики показали, что возможны разные системы аксиом, каждая из которых не истиннее другой. Достижения физики привели к пониманию, что картина мира, считавшаяся твердо установленной в течение многих лет, в своих основаниях не соответствует действительности. Эти достижения поставили в повестку дня вопрос о том, что же такое научное знание. Есть ли смысл в достижениях ученых, если со временем выясняется, что их теории только приблизительно описывают реальность? Если геометрия Лобачевского имеет столько же оснований для существования, как и геометрия Евклида, то почему не может существовать множества равноправных и противоречащих физик, биологий, социологий и так далее?

Появились новые теории научной деятельности. Философ Рихард Авенариус (1843–1896) сформулировал свои идеи под названием «эмпириокритицизм». В основе научного познания лежит «чистый опыт». Чистый опыт есть утверждение, сделанное под влиянием среды. К среде можно отнести все: природу, социальный и духовный мир, других людей. К опыту — то, что говориться, мысли, предположения и т.д. Мы не можем видеть глазами других, но мы можем воспринять суждения других. Наука, таким образом, это работа с опытом, то есть суждениями. Поэтому схема научной деятельности принимает такой вид:

Рис. 2. Деятельность ученых по Авенариусу

Среда через нервную систему производит множество утверждений. Множество утверждений становится объектом критики. Критика чистого опыта представляет собой специфическую деятельность науки. Опыт — это коммуникативная реальность. Критика очищает всю совокупность опытов от разногласий. В такой схеме нет различия между физическим миром и субъективной реальностью. Опыт существует, поскольку есть кому формулировать высказывания. По сравнению с взглядами Конта изменения значительны. Нет гарантии объективности научной картины мира. Новые высказывания могут привести к изменению наших взглядов. Почему наука работает? Потому что мы приспособлены к среде. Это гарантирует, что утверждения имеют отношение к реальности, хотя их достоверность не может заранее считаться обоснованной.

Схожие взгляды высказал и физик Эрнст Мах (1838–1916). Познание по Маху — это процесс адаптации к среде, биологическое событие (рис. 3).

Рис. 3. Процесс научного познания по Маху

Среда создает ощущения различного качества. Наиболее продолжительные, устойчивые, воспроизводимые и поэтому адаптационно полезные запоминаются. Память фиксирует комплексы ощущений, которые получают свои собственные имена. Так появляются представления об отдельных предметах и явлениях — картина мира. В схеме Маха факты становятся не основой научной деятельности, как у Конта, а скорее ее итогом. Человеческие ощущения обманчивы. Чтобы исправить ситуацию, требуется развитие чувственности, чем и занимается наука, изобретающая все новые способы получения ощущений.

Если у Авенариуса наука это коммуникативный процесс, т.е. явление социально-психологическое, то у Маха — биологическое. Новое, что мы видим в этих схемах — появление человеческого фактора. Познание не должно быть очищено от человеческого влияния, как в позитивизме Конта, напротив, человеческие способности должны использоваться в максимальном объеме. Эти схемы предполагают возможность существования и физиологии и психологии научной деятельности.

Если сопоставить три схемы, то видно, что фактам Конта соответствуют утверждения Авенариуса или ощущения Маха. Но есть ли соответствие между научной картиной мира эмпириокритиков и законами Конта?

Можно сказать «да» и фактически вернуться к схеме Конта только с другими обозначениями. Такой ответ называется в философии «реализм».

Новый вариант ответа: «нет». Набор имен или упорядоченная коллекция суждений это просто слова. Мы можем создать бесконечное количество разных наборов на основе произвольно отобранных стимулов среды. В конце концов, картина мира сама становится стимулом и превращается в часть среды научной деятельности. Так же как возможны разные геометрии, возможны разные физические, химические социологические и т.д. теории. Всем хорошо известно, что в науке много противоречивых теорий. И они все являются результатом воздействия среды, а значит равноправны. По психологическим причинам, люди хотели бы достичь согласия между собой и поэтому договариваются, какая теория наиболее удобна. Истина — результат таких переговоров. Такие взгляды образуют устойчивый комплекс, он получил имя «конвенционализм». Конвенция на латинском означает соглашение. Наука — это процесс и результат переговоров по поводу наиболее удобного для всех соглашения. Конечно, процесс не простой и часто достичь согласия не удается. Поэтому в науке существует множество теорий.

Конвенционализм — теория о том, что в науке определяющую роль играют соглашения ученых.

Математик Эдуард Леруа (1870–1954) сформулировал тезис: «ученый создает факт». Действительно, откуда математики берут факты? Создают сами. С помощью каких средств можно создать факты? В процессе коммуникации, используя язык как инструмент. Наука развивает язык или языки для создания новых фактов. Радикальный конвенциалист Казимир Айдукевич (1890–1963) так изложил эту позицию:

Картина мира, которая, по нашему мнению, является продуктом познавательной деятельности, не является цветной картиной, если красками считать данные впечатлений. В ту картину мира, которую мы имеем в виду, складываются только значения выражений, а те не охватывают вообще данных впечатлений. Эта картина конструируется только из абстрактных элементов. Роль данных впечатлений заключается только в том, что они после уже совершенного выбора понятийного аппарата определяют, какие из элементов, содержащихся в этом аппарате, должны войти в картину мира12.

Итак, язык предшествует научной картине мира. Наука — деятельность по созданию и использованию языка. Зачем ученые этим занимаются? Ответ Леруа: мы когда-то начали и уже не можем остановиться. Действительно, кто сказал, что для деятельности нужны основания? Как утверждают бихейвиористы, здоровое животное активно. «Свободная активность ученого», как называл это Леруа. Причины и основания нужны для того, чтобы ничего не делать, для действия основания не нужны. Философ Витгенштейн говорил: «Ты спрашиваешь, каковы мои основания? Мои основания скоро иссякнут. И тогда я буду действовать без всяких оснований». Люди много чего делают, что трудно понять. Войны, азартные игры, спорт, работа на износ и так далее. Наука — еще одно занятия в этом ряду. Конечно, когда Витгенштейн или Леруа говорят об отсутствии оснований, они имеют в виду, что нет общих для всех объективных оснований научной деятельности. Кто-то работает, потому что его устраивают условия труда, кто-то хочет прославить отчизну, кому-то важно осуществить свои фантазии, для кого-то важна личная слава. Набор этих причин ограничен, но он не может быть объяснен законами природы. Наука оказывается социальным предприятием, которое можно изучать средствами социологии.

Конвенционализм не пользуется популярностью среди представителей естественных наук. Он остался философской и гуманитарной игрушкой. Поучительную полемику с этой теорией можно найти в работе физика Анри Пуанкаре (1854–1912) «О Науке»13. То, что для получения водорода нужно опустить цинк в кислоту — это соглашение. Другим соглашением может быть то, что для получения водорода нужно опустить золото в дистиллированную воду. И то и другое соглашения, но второе не работает, водород не получается. Конечно, соглашения ученых имеют значение. Есть в науке и модные темы и, вопреки декларируемой открытости, запретные темы. И, конечно, коммуникативная деятельность оказывает влияние на направления исследований. Но как показывает опыт советский науки никакие решения пленумов и политические возможности отдельных ученых и коллективов не способны превратить рожь в пшеницу или сделать хромосомную теорию наследственности ложной. Тем не менее, дебаты о роли соглашений в науке показали важность социальных вопросов: какую роль играет коммуникация в науке, что является мотивом для научной деятельности, как наука связана с общественным устройством. Социология науки могла появиться только после их постановки.

История с конвенционализмом и социологией науки показывает нам, что предварительная договоренность ученых определяет, какие вопросы требуют решения, какие законы следует искать и какого рода факты фиксировать. Но содержание этих законов остается неподвластно никаким переговорам и манипуляциям.

Знание истории споров о науке могло бы принести социологии пользу. В 1966 году вышла книга Питера Бергера и Томаса Лукмана «Социальное конструирование реальности». Концепция книги заключается в том, что социальный мир — это конвенция, выработанная людьми. Книга была воспринята как новое слово в теоретической социологии. Увлечение конвенционализмом, получившим в социологии наименования «конструктивизм» или «феноменологическая перспектива» серьезно отразилось на некоторых отраслевых социологиях, прежде всего на социологии науки и социологии образования (см. главу 12). На самом деле к 1966 году все теоретические проблемы, поставленные Бергером и Лукманом, были уже полвека как решены. Социологи как будто вернулись на 50 лет назад и еще раз предложили изучать изученное.

Современный позитивизм

Со времени Конта теория познания не стояла на месте. Невозможность гарантировать неопровержимость известных научных законов — общепринятое мнение. Появились теории описывающие науку как динамическую систему, такие как теория научных революций Томаса Куна или конкурирующих исследовательских программ Ларри Лаудана. Эти теории не оказали влияния на возникновение социологии науки, поскольку появились позже. Как же устоял позитивизм и наука как целостность, если теряется сам смысл научной деятельности? Выделим вклад в научную методологию Карла Поппера (1902–1994). Его взгляды на науку пользуются признанием многих ученых. Согласно Попперу у нас нет возможности установить окончательную истинность наших взглядов. И все-таки есть смысл в научном поиске. Теории отличаются объемом предсказанных фактов. Чем большее число фактов предсказывает теория, тем ближе она к истине.

Прогресс науки происходит примерно так (рис. 4): теория Б, которая предсказывает больше фактов вытесняет теорию А, которая предсказывает меньше фактов. Научный поиск состоит в постоянных попытках предсказать новые факты и проверить эти предсказания. Если предсказания оказываются ложными, теория заменяется на более правдоподобную. Теории в схеме Поппера занимают место законов в схеме Конта.

Рис. 4. Динамика науки по Попперу

Но они не являются объективными, хотя и согласуются с конечным набором объективных фактов. В схеме Поппера теории — инструмент познания, с помощью которого предсказываются новые факты. Отсюда новое (по сравнению с моделью Конта) требование: теории не только объясняют существующие факты, но и предсказать новые. Это требование получило название «критерий фальсифицируемости». Критерий потому что Поппер предложил использовать его, чтобы отличить научную теорию от псевдонаучной. Научная теория предсказывает факты, если предсказание оказывается ложным, теория оказывается неправильной (фальшивой). Псевдонаучные теории могут объяснять факты, но они не могут их предсказать. Эти теории нельзя фальсифицировать. Функция науки — находить новое знание. Для этого требуется предсказание, а не объяснение.

Схемы Поппера и Конта похожи. Изменились акценты. Для Конта прогресс науки — это теоретический прогресс, открытие все новых законов, для Поппера — эмпирический прогресс, расширение круга известных фактов. С точки зрения социологии позитивизм претерпел важное изменение. Если в схеме Конта социальные факторы не влияют на результаты научной деятельности и могут только замедлить процесс познания, а значит, социология науки невозможна, то в схеме Поппера признается, что возможно существование многих теорий, объясняющих известный набор фактов (в теории число таких теорий бесконечно). Значит, выбор учеными рабочих теорий будет осуществляться с учетом иных факторов, не основанных на наблюдаемых фактах. Это могут быть социальные факторы, следовательно, наука является социальным объектом.

Современный позитивизм сблизился с умеренным конвенционализмом. В науке достаточно места для социальных процессов, даже в жестких рамках наблюдаемой реальности.

Рассмотрение предпосылок социологии науки показывает, что существовали причины затруднявшие становление этой научной дисциплины. Резюмируя: Если вы занимаетесь социологией, то вы ученый, и вас интересуют социальные стороны мира. А если вы ученый, то вы систематически исключаете социальное влияние на науку и ваши действия. Вряд ли наука покажется вам интересным объектом с точки зрения социолога. Требовалось время, чтобы найти способы подступиться к науке с социологическими инструментами. Большинство историков социологии согласно, что социология науки институциализируется поздно. Массимиано Буччи пишет, что первый специализированный журнал появился только в 1976 году — «Social Studies of Science». Социология не самая старая наука, но и по ее меркам это совсем недавно14.

В этом учебнике мы не рассматриваем историю социологии науки, история — это отдельная дисциплина со своим объектом изучения. Для социологии прошлые события имеют значение постольку, поскольку живущие люди руководствуются прошлыми событиями. Прошлое не действует на нас или социальную реальность, но на них могут воздействовать представления о прошлом. Поэтому прошлое вообще не объект социологии.

Место социологии науки

Итак, наука может рассматриваться как социальный институт. В такой перспективе социология науки оказывается отраслевой социологией, наряду с индустриальной социологией, аграрной социологией, социологией коммуникаций и т.п. Как всякая отраслевая социология, социология науки изучает социальные аспекты своего объекта:

● роли, которые существуют в научной деятельности;

● взаимодействие научных ролей (научную коммуникацию, систему поощрений и наказаний, научные иерархии, знаковые системы и т.п.);

● взаимодействие науки с другими общественными институтами, движениями, группами, организациями и т.п.;

● функции науки в обществе;

● взаимодействие науки с людьми;

● воспроизводство науки;

● тенденции развития науки.

К этому списку нужно добавить решение прикладных задач, связанных с научной деятельностью. В перечне нет никакой специфики, ровно тем же самым занимается любая отраслевая социология в своей области.

В перспективе отраслевой социологии значение социологии науки определяется значением объекта изучения — самой науки. Как и во всякой оценке чего-то сложного и противоречивого, значение науки разные люди оценивают по-разному. Если вы как Карл Поппер готовы признать, что наука «одно из наиболее важных духовных движений» наших дней, вы легко согласитесь, что социология науки один из самых важных разделов социологии. Напротив, если вам ближе мысль Григория Паламы о том, что «внешняя мудрость, противопоставив себя мудрости Бога, стала глупостью» вы вряд ли станете тратить время на ее изучение. Те, кто занимаются социологией науки, склонны переоценивать значимость своей области. Во-первых, чем выше вы оцениваете какую-то область деятельности, тем больше вероятность, что вы ею зай­метесь, во-вторых, люди интересуются собой больше, чем другими, социология это наука, а значит, социологи науки изучают отчасти сами себя, в-третьих, изучая науку ученому не надо далеко ходить. Как сказал драматург Бернард Шоу, «ученый — это лентяй, который убивает время работой».

Некоторое представление о месте социологии науки может дать поиск в Интернете по ключевым словам. Отраслевые социологии в порядке убывания частоты встречаемости в Интернете расположились так:

● Экономическая социология

● Политическая социология (социология политики)

● Социология культуры

● Социология образования

● Социология семьи

● Социология религии

● Социология науки

● Сельскохозяйственная (аграрная) социология

● Социология коммуникаций

● Индустриальная (промышленная) социология

Первые три лидируют с большим отрывом, последние три заметно отстают. Поиск проводился в поисковике Гугл (http://www.google.com) на русском языке в феврале 2008 года. Если вы повторите этот опыт сегодня, возможно, заметите перемены.

Приведем данные по составу исследовательских секций Американской социологической ассоциации в 2011 году15, из 17 701 регулярных членов:

Культура 736

Медицинская социология 696

Организации, профессии и трудовая деятельность 653

Экономика 550

Семья 542

Образование 541

Политика 529

Религия 409

Наука, знание и технология 313

Труд и движения трудящихся 275

Коммуникации и информационные технологии 182

Так или иначе, социология науки занимает достойное место среди отраслевых социологий.

Особую позицию занимает направление, связанное с социологией знания. Как следует из названия, объектом изучения становится «знание». Следуя традициям релятивизма, заложенным основателями социологии знания Максом Шелером (1874–1928) и, особенно, Карлом Манхеймом (1893–1947) (см. фрагмент 4), эти социологи понимают под знанием то, что люди считают знаниями, вынося за скобки вопрос о правомерности их мнений. В социологии науки наиболее ярко социология знания проявила себя в деятельности Эдинбургской школы и ее последователей (см. главу 6). Говоря словами Дэвида Блура (р. 1942), одного из лидеров этой школы, «наука по понятным причинам воспринимается как наш лучший образец знания», поэтому наука оказывается особым объектом интереса социологии знания16 (наряду с образованием). Если знание трактуется таким расширенным способом, то оказывается, что социология науки имеет отношение буквально к любому социальному взаимодействию. Социальное взаимодействие невозможно без предварительных ожиданий, а это форма знания. Значит изучение вопросов о том, что люди принимают за знание, как оно социально распределяется, каким образом возникает знание, становится центральном вопросом всей социологи. Понять, как возникает знание, означает научиться управлять обществом. Следовательно, социология науки являет собой центральную дисциплину социологии. Это вдохновляющая точка зрения для тех, кто решил потратить время на изучение социологии науки.

Фрагмент 4

Карл Манхейм. Социология знания

Социология знания — недавно возникшая социологическая дисциплина. В качестве теории она стремится поставить и разработать учение о так на-зываемой «экзистенциальной обусловленности знания», в качестве историко-социологического исследования — проследить эту «обусловленность» применительно к различным содержаниям знания в прошлом и настоящем.

Социология знания возникла в результате усилий, направленных на то, чтобы сделать предметом исследования многообразную, и прежде всего социальную, обусловленность теорий и типов мышления, которая стала очевидной в кризисной ситуации современности, определить критерии для понимания этой обусловленности и, продумав эту проблему до ее логического конца, разработать соответствующее современной ситуации учение о значении внетеоретических условий знания.

…

Социальные процессы, влияющие на процесс познания. Что касается первой группы критериев для определения экзистенциальной обусловленности знания (сюда относятся все внетеоретические факторы, de facto действующие в истории мышления), то недавние исследования, проведенные в рамках социологически ориентированной истории духа, дают нам все большее количество данных, подтверждающих это положение. Ибо теперь уже ясно одно: предшествующие исследования, априорно ориентированные на то, что изменения в духовной сфере могут быть поняты только на «духовном» уровне («имманентная история духа»), с самого начала закрыли себе путь к обнаружению возможного проникновения социальных процессов в сферу «духовного». С потерей этой априорной уверенности все большее количество конкретных случаев с полной очевидностью свидетельствует о том, что:

a) постановку проблемы делает возможным только предшествующий ее формулировке жизненный опыт;

b) при отборе из множества данных присутствует волевой акт познающего субъекта;

c) на характер исследования проблемы оказывают значительное влияние жизненные силы.

Что касается этих жизненных сил и волевых установок, которые лежат в основе теоретических положений, то в результате упомянутых исследований становится все более ясным, что и они носят отнюдь не индивидуальный характер; это, другими словами, означает, что они коренятся в первую очередь не в осознанной, индивидуальной воле мыслящего субъекта, а в коллективной воле группы, стоящей за мышлением индивида, которое лишь следует предписанным ею актам. В этой связи становится все более очевидным, что мышление и знание в значительной своей части вообще не могут быть правильно поняты, если не принимать во внимание их обусловленность бытием и то обстоятельство, что они формируются внутри коллектива.

…

Тот факт, что социальные факторы все отчетливее выступают в качестве скрытых движущих сил сознания, позволяет нам на данной стадии прийти к следующему выводу: идеи и теории нельзя, как уже было указано, считать гениальными открытиями отдельных великих мыслителей. Даже наиболее гениальные открытия опираются на сложившийся, переданный мыслящему индивиду коллективный исторический опыт, который, однако, никоим образом не следует гипостазировать и субстанциализировать в качестве «духа».

…

Особый подход социологии знания. Два человека, которые ведут дискуссию в одной плоскости мышления, соответствующей одинаковым историко-социальным условиям, могут и неизбежно будут вести эту дискуссию иначе, чем два других человека, выступающих с различных социальных позиций.

Эти два типа дискуссии (между социально и духовно гомогенными партнерами, с одной стороны, и между социально и духовно гетерогенными партнерами - с другой) следует резко различать. И не случайно это различение стало эксплицитной проблемой нашего времени. Макс Шелер определил однажды наше время как «эпоху выравнивания», что в применении к нашей проблематике означает: если прежние социальные группировки существовали в большей или меньшей изоляции, при которой каждая из них стремилась абсолютизировать себя и сферу своего мышления, то теперь они в той или иной форме сталкиваются друг с другом. Не только Восток и Запад, не только различные народы западного мира, но и различные раньше более или менее замкнутые слои общества и, наконец, различные профессиональные группы внутри этих слоев, круги интеллектуалов этого резко дифференцированного мира, — все они выброшены теперь из своего само собой разумеющегося состояния незыблемого покоя и вынуждены бороться, чтобы отстоять себя и продукты своего духа от натиска гетерогенных групп.

Карл Манхейм. Идеология и утопия. Гл. 5 «Социология знания». 1929.

Манхейм К. Диагноз нашего времени. М.: Юрист, 1994. С. 219–233.

Заключение

Понимание науки, как метода познания, основанного на объективных процедурах не оставлял места для социологической проблематики. Постепенный отход под давлением фактов, не укладывающихся в раннюю модель науки, от представления о науке как о методе, появление представлений о том, что наука это социальная деятельность сделал социологию науки возможной. При этом сложились разные подходы. От представлений о том, что наука сочетает методологическое и социальное на разных уровнях функционирования таким образом, что социальные процессы не исключают объективности научного знания, а сами подстраиваются под требования научности, до идеи о том, что социальные процессы и явления составляют единственное содержание науки. Сегодня социология науки занимает заметное место среди отраслевых социологических дисциплин.

Вопросы для обсуждения

---

1. Является ли утверждение, что сумма углов в треугольнике 180 градусов истиной? При каких обстоятельствах она будет истиной?

2. Является ли сумма углов в треугольнике результатом соглашения? Как это можно показать?

3. Всегда ли теория, которая объясняет больше фактов лучше, чем теория, которая объясняет меньше фактов? Найдите контрпример.

Глава 3. Специфические методы социологии науки

Социология есть наука наиболее богатая методами и наиболее бедная результатами.

Анри Пуанкаре (1908)

Прежде чем обсуждать социальное устройство науки требуется рассмотреть способы, каким эти знания получены. Социологи, изучающие науку, используют весь набор основных социологических методов. Богатство социологии методами не позволит в этом учебнике рассказать обо всех методах изучения науки. Будет рассмотрена только специфика.

Наукометрия

Специфика науки как объекта изучения состоит в открытости науки, — это один из самых открытых социальных институтов. Ученым предписано не только делиться результатами своих исследований, но и описывать путь их получения. Это следствие принципа объективности, объективно то, что может воспроизвести каждый (в теории). Отсюда следует, что документы в сфере науки являются более богатым источником информации, чем в других социальных институтах. Соответственно особенностям объекта, особое значение для социологов, изучающих науку, приобретают методы исследования документов. Рассмотрим примеры.

Сатоши Каназава воспользовался энциклопедией для того, чтобы выяснить в каком возрасте ученые делают самые выдающиеся открытия (см. фрагмент 5). Это можно легко сделать потому, что почти все достижения ученых публичны, развитая система вознаграждений и взаимной оценки легко позволяет выделить крупнейшие достижения. Такой ситуации нет ни в какой другой сфере человеческой деятельности. Например, искусство и литература вполне открыты. Но очень трудно решить, что является, скажем, самым крупным творческим достижением Льва Толстого или Исаака Левитана. Художественные методы менее систематизированы и не имеют общепризнанных критериев качества, таких как надежность или погрешность измерения в науке. В других областях можно объективно измерить продуктивность, но данные не так доступны. Можно легко измерить у какого учителя ученики лучше знают предмет, но в этой профессии не принято публиковать отчеты о результатах своего труда. Вам придется сделать много рутинной работы самому.

Фрагмент 5

Сатоши Каназава. Гипотеза о связи научной продуктивности и тестостерона

Возраст, в котором ученые добиваются наиболее значительных достижений:

Средний возраст 35,4, медиана 34 года, квартильный размах 12 лет. Всего обработаны биографии 280 ученых (97,8% мужчины).

Быстрое достижение пика и медленный спад продуктивности навело Каназаву на мысль, что продуктивность ученых зависит от концентрации гормона тестостерона. Именно такое объяснение предложено девиантологами для очень похожей кривой насильственных преступлений у мужчин.

Так меняется уровень тестостерона в крови с возрастом у мужчин:

Чтобы подтвердить свою гипотезу, Каназава не мог использовать прямые измерения уровня тестостерона. Он использовал тот факт, что вступление в брак уменьшает выработку тестостерона. Это значит, что если гипотеза верна, то форма кривых продуктивности должны различаться для ученых состоящих и несостоящих в браке. Судите сами:

186 женатых ученых:

Средний возраст 33,9 года, медиана 32,5 года, квартильный размах 11,3 года.

72 ученых, не состоявших в браке:

Средний возраст 40 лет, медиана 38,5, квартильный размах 16,8 года. О возможных альтернативных объяснениях вам следует задуматься самостоятельно.

S. Kanazawa. (2003). Why productivity fades with age: The crime–genius connection // Journal of Research in Personality, 37, 257–27217.

Другой пример исследования. Нормана Сторера заинтересовали социальные нормы в научных дисциплинах. Сторер решил выяснить, различаются ли правила и нормы, регулирующие отношения ученых в разных науках. Обыденный опыт говорит, что такие различия существуют. Кажется, что гуманитарные науки и технические науки привлекают людей разного психологического склада. Что в науки различается не только объектами и методами, но также настроением и «атмосферой». В большинстве социальных институтов, чтобы измерить подобные вещи вам понадобилось бы проводить длительное и дорогое включенное наблюдение. Или полагаться на ненадежные данные интервью. Сторер нашел элегантное решение. Он использовал тот факт, что научные публикации содержат ссылки на работы других ученых. При этом существуют разные стили оформления ссылок: жесткий с указанием только фамилии и инициалов и мягкий с указанием полного имени (см. фрагмент 6).

Исследование Сторера стало возможно, потому что в науке сложилась традиция ссылаться в публикациях на предшествующие работы. И дело не только в вежливости. Писатели, например, редко указывают, кто повлиял на их творчество, но не потому, что они менее нравственны. Критерий объективности требует, чтобы исследование было воспроизводимым. Ученые должны полностью описывать все аспекты исследования, в том числе методы. Усложнения аппаратуры, техники, опытов и т.д. быстро привело бы невозможности что-либо писать вообще, поскольку в каждой последующей статье или книге пришлось бы предоставлять читателю все больше информации. Выход состоит в том, чтобы не писать всего, что положено, а сослаться на текст, где нужная информация уже опубликована. Традиция ссылок — неизбежное следствие открытости деятельности ученого.

Фрагмент 6

Норман Сторер. Жесткие и мягкие науки

Сторер предположил, что в более строгих науках, таких как математика или физика складываются более формальные и отчужденные отношения, чем в социальных и гуманитарных науках, где критерии качества научного труда менее четкие. Первые науки он назвал жесткими, вторые мягкими. В тех науках, где есть жесткие критерии, успех научной работы меньше за-висит от отношений с коллегами и может быть поставлен под вопрос любым специалистом. Все это создает большее отчуждение между исследователями. Следующая мысль Сторера состоит в том, что ссылка Овсянников В. Г. звучит гораздо более формально и отчужденно, чем Василий Григорьевич Овсянников. Осталось проверить есть ли связь между стилем цитирования, характеризующим атмосферу той или иной научной дисциплины, и степенью жесткости науки. В качестве индикатора жесткости Сторер использовал использование таблиц в тексте публикации. Таблица это самый простой и распространенный способ использования математики в публикации. Чем больше таблиц в статьях, тем больше используется математика в науке, тем наука жестче.

Результаты Сторера:

Штриховые линии — доля публикаций с таблицами. Сплошная линия — доля использования «жесткого» цитирования, только с инициалами. Классификация наук:

А. Жесткие науки: физика, химия, биохимия.

B. Науки средней жесткости: ботаника, зоология, экономика.

C. Мягкие науки: психология, социология, политическая наука.

Сторер сделал вывод, что его гипотеза подтвердилась.

Norman W. Storer. (1967) The Hard Sciences and the Soft: Some Sociological Observations. Bulletin of the Medical Library Association, 55, 75–84.

Изучать связь продуктивности и уровня тестостерона или психологической атмосферы и рода деятельности можно в любом социальном институте. Но в большинстве институтов мы не смогли бы в качестве основного метода использовать метод изучения документов. Эти два исследования — пример того, как специфика объекта социологии науки, его открытость, отражаются на выборе исследователями методов. Изучения документов в науке предоставляет нам больше информации, чем в большинстве других областей социальной жизни. По этой причине в социологии науки выделяют отдельное методическое направление: «наукометрия».

К наукометрии относят количественные исследования научных текстов.

Например, исследования, основанные на статистическом анализе массива публикаций (см. Фрагмент 5) или анализе цитат-поведения (Фрагмент 6). Список методов наукометрии постоянно пополняется. Использование наукометрических индексов для оценки результативности научного труда будет рассмотрено в главе 4.

Выделение наукометрии в отдельное направление оправдано и тем, что оно связано с важной проблемой научной деятельности: проблемой поиска информации. Посмотрите еще раз на фрагмент 3. Каждые 50 лет количество вновь основанных научных журналов возрастает в 10 раз! А в сутках по-прежнему 24 часа. Проблема понятна без дальнейших объяснений. Чтобы ее решить библиографы изобрели десятки инструментов: реферативные журналы, препринты, индексы цитирования, библиографические справочники, обзоры литературы, предметные указатели и авторские указатели, базы данных и базы знания, всевозможные шифры и индексы и, наконец, не забудем бурно развивающуюся область — методы автоматического поиска информации. Все эти инструменты можно использовать для изучения научной деятельности. Ни в какой другой сфере не существует столь удобной для ученого информации об информации. Бери и пользуйся.

Мы рассмотрим методы и результаты наукометрических исследований на примере книги, ставшей классикой для социологии науки.

Маленькая наука, большая наука

В главе 2 уже упоминалась работа историка науки Дерека де Солла Прайса18 (1922–1983) «Маленькая наука, большая наука». Книга вышла в 1963 году, и содержала текст лекций, прочитанных в 1962 году. Считается, что книга заложила основы наукометрии, продемонстрировав результаты, которые можно получить количественными измерениями параметров публикаций.

Джонатан Фернер19 проанализировал вклад этой книги в наукометрию и особо выделил следующие тезисы Прайса:

● Наука может анализироваться научно, т.е. с использованием строгих измерений

● Наука находится в состоянии экспоненциального роста (см. фрагмент 3).

● Ускорение роста науки неизбежно смениться замедлением и насыщением. Полная динамика должна описываться логистической кривой (рисунок 5 и 6).

● Все страны достигнут точки насыщения примерно в одно и тоже время. Этот вывод основан на данных показывающих, что страны, включившиеся в научную гонку позже других (Япония, Китай, Индия), стартуют более быстрыми темпами.

● Продуктивная наука растет медленнее, чем наука в целом. Прайс приводит данные, из которых следует, что продуктивность науки в целом зависит от числа ученых по степенному закону с показателем ½. То есть чтобы увеличить продуктивность в 2 раза придется увеличить число ученых в 4 раза. Вывод Прайса соответствует, известному к тому времени, закону Лотки (см. фрагмент 7).

● Цитирование можно использовать для оценки качества научных работ. Частота цитирования автора лучше выражает его научную значимость, чем количество опубликованных работ.

● Цитирование и статистика могут измерять актуальность научной публикации. Мерой устаревания отдельной статьи или издания, по мнению Прайса, может быть медианный возраст цитат, которые ссылаются на публикации. Если статья актуальна на нее будет много недавнего цитирования. По данным цитирования или д

...