Оглавление

Глава 1. Музыка за оградой кладбища

Джоя подменили в начале марта, когда только-только сошёл снег. Микаэля в тот день с утра не было дома, его отправили в кузницу за новой лопатой. Отец чинил крышу, мать ушла к роднику. Все знали, что не дело это — оставлять ребёнка одного, но ведь Джой не младенец, три года исполнилось, да и отец рядом.

Когда Микаэль вернулся, всегда шустрый и неугомонный Джой не побежал навстречу, даже не поднялся на ноги. Как сидел у порога на солнышке, так и остался сидеть. Трогал пальцем проклюнувшийся росток гусиного лука, смотрел на него, как на чудо. Отец слез с крыши, кивнул старшему сыну и подхватил на руки младшего.

— Чего куксишься? Описался что-ли?

Джой любил, когда его подбрасывают, а тут вдруг разревелся и укусил отца за палец. Сильно, до крови.

Потом было много шума и разговоров. Приходили соседи, выразительно качали головами. Шептали: «Подменыш, как есть подменыш». Джой вопил, не переставая. Его раздели и силой усадили на железную лопату. Он весь съёжился, кожа сморщилась и посерела. Мать зарыдала в голос, уткнувшись в ладони, чтобы не видеть треугольное остроносое личико, клочки бурых волос вместо рыжих кудряшек, полный рот мелких зубов.

Соседки крестились, стискивали в карманах кусочки железа.

— Джой-то красавчик был. Таких Добрые соседи и крадут, а взамен чурбан подкидывают или своих заморышей.

— Выпороть его надо! Огнём прижечь или к реке отнести.

— На кладбище-то оно вернее будет.

На Микаэля никто не обращал внимания. Он тихонько достал флейту, подаренную ему Хромым Олли, одиноким стариком, жившим на окраине деревни. Поговаривали, что он знается с Добрыми соседями. Хромого сторонились, и только Микаэль всю зиму бегал в его хижину на склоне холма, таскал украдкой хлеб и брикеты торфа, пока отец не поймал и не отлупил. До весны старик не дотянул, а будь он жив, знал бы, что делать.

Микаэль сел возле воющего подменыша и заиграл колыбельную. Не-Джой замолчал, уставился на флейту. Глаза у него были, как летние орехи — уже не зелёные, ещё не коричневые. Он робко улыбнулся и потрогал Микаэля, как трогал росток.

— Отойди от него, Мик! — Отец набросил на подменыша мешок, грубо завернул. — Неси лопату. На кладбище пойдём.

— Но ведь он живой! — Микаэль ухватил отца за рукав. — Нельзя его хоронить!

— Никто его хоронить не собирается. Просто положим в открытую могилу. Небось, как повопит ночь, сразу за ним явятся. И вернут нашего Джоя обратно.

— Там же холодно!

— Нашёл, кого жалеть! Или ты не хочешь, чтобы брат вернулся?

Микаэль хотел. Но ведь подменыш — не кукла из деревяшки, а настоящий ребёнок, просто другой. Мик попытался объяснить, но на него посмотрели, как на чумного. И он замолчал.

Могилу вырыли за северной оградой кладбища, на не освящённой земле. Копать было тяжело, земля ещё толком не оттаяла. Подменыш скулил, пытался отползти от могилы, но слабые руки и ноги подламывались. Микаэль старался на него не смотреть. «Пожалуйста, заберите его! — молил он про себя Добрых соседей. — Заберите поскорей!»

Когда они уходили, подменыш закричал — хрипло и отчаянно. Мик дёрнулся вернуться, но отец ухватил его за шиворот.

— Не смей жалеть эту погань!

Ночью Микаэль хотел сбегать, укрыть подменыша одеялом, но отец не лёг спать. Поставил у двери табурет, сидел и курил, а мать до утра шептала молитвы. Когда рассвело, они втроём поспешили на кладбище.

В неглубокой могиле скорчился неживой подменыш. Должно быть, он долго плакал — впалые щеки покрывал тонкий слой льда. Отец закопал его, как щенка, даже мешком не прикрыл. И они пошли домой. Мать торопилась, почти бежала, и всё повторяла, что Джой, должно быть, ждёт их. Проголодался, должно быть.

Джоя дома не оказалось. Он не вернулся — ни в этот день, ни потом…

***

— Истинная правда! Так оно всё и бывает, — матушка Грюла смахивает слезу уголком фартука. — Я-то по молодости тоже хотела с людьми породниться. Прослышала, что они детей своих грамоте учат, наукам всяческим, и захотела, чтоб мои оболтусы премудрости набрались. Взяла младшенького, отнесла на ближайший хутор и подменила на их детёныша. Вот уж я с ним намучилась! С рук не спускала, чтобы не замёрз, козьим молоком отпаивала. А люди мою кровиночку голодом морили, из дома выбросили на кучу навозную, да ещё ореховым прутом отстегали. Я как услыхала его рёв, мигом примчалась. «Вот вам, — говорю, — забирайте ваше отродье. Уж я с ним получше обращалась, чем вы с моим!» А люди на том хуторе зиму не пережили. Вот так-то.

Она ухмыляется, показывая крепкие тролльичьи зубы, и гладит меня по голове. Я вежливо мурлычу.

Нет, Грюла мне не хозяйка. Плюньте в глаза тому сплетнику, который вам такое скажет! Это собакам непременно требуется хозяин, а я Йольский Кот и гуляю сам по себе. Просто приятно знать, что есть дом, куда ты можешь прийти зимней ночью, когда ветер выдувает из шкуры, погреться у очага, получить миску мясной похлебки. Матушка Грюла отменно готовит. Вот и сейчас от котелка над очагом такой аромат расплывается, что в животе урчит. Разливать густое варево по мискам Грюла не спешит, ждёт, пока вернутся с охоты её тринадцать отпрысков. Посматривает на меня с хитрым прищуром.

— А дальше-то что было? Я ведь тебя знаю, ты короткие былички не рассказываешь. Небось, непростое там кладбище оказалось?

— Кладбище как кладбище, — я перелистываю когтем исписанную страницу тетради в коленкоровом переплёте, — но обитал там чёрный пёс-баргест. Из тех, кто обязан за порядком следить: людей с нечистой совестью преследовать, воздавать по справедливости. Не знаю, что он в Ирландии делал, вдалеке от родного Йоркшира. Должно быть, от работы отлынивал. Или прятался…

***

Самая лучшая лёжка — в кустах крапивы. А самая лучшая крапива — за оградой кладбища, где люди хоронят ведьм и некрещёных младенцев. Никто сюда не ходит, можно не скрываться.

Лохматый пёс-баргест потянулся, разминая лапы. Вечереет, скоро мальчишка с флейтой явится. Этот не в счёт, пусть приходит. Музыка у него душевная, слушал бы и слушал. Жаль, что не каждый вечер играет. Тот малец, что в могиле, уже извёлся весь, хнычет, не переставая.

Пёс насторожил уши. Ага, явился!

— Прости, что не приходил, — Микаэль опустился на колени перед едва заметным холмиком с камнем вместо креста. — Сенокос, работали дотемна. Но теперь полегче будет. Завтра Лугнасад, праздник урожая.

Пёс забеспокоился. Как это он забыл, что лето заканчивается? Не успеешь оглянуться, Самайн налетит, а этот флейтист так и будет сюда ходить! Ну, может, в самую страшную ночь догадается дома остаться. Только ведь двери между мирами, которые в эту ночь открываются, не закроются до конца Йоля.

Баргест беззвучно зарычал. Он не любил Йоль. Этот праздник принесли в Ирландию захватчики с северных островов. На кораблях с драконьими головами приплыли не только люди, но и тролли, и тамошние эльфы. С местными сидами они быстро замирились, установили общие правила и вместе летали на Дикую Охоту. Затравить мальчишку-флейтиста им только в радость. А что может сделать один чёрный пёс против целой своры красноухих гончих из-под холма? Стопчут и не заметят.

Флейта пела нежно и ласково. Рассказывала о тёплых стогах сена и ледяных ручьях, о том, как сладко пахнет клевер и горчит вереск. О том, что смерти нет и одиночества тоже нет. Хотя бы здесь и сейчас.

Пёс положил голову на лапы и заскулил. Такая музыка пропадёт ни за что! Нет, надо менять условия сделки. Тем более, что и сделки-то, как таковой, нет. Мальчишка сам решил, что должен приходить. Он ведь даже не слышит, что этот, в могиле, шепчет. Просто жалеет его.

Баргест дождался, пока мелодия закончится, и выполз из своего убежища. Микаэль ахнул, но не убежал. Достал из кармана горбушку хлеба.

— Хочешь?

Баргест опешил. Предложить хлеб псу размером с телёнка, с горящими глазами? Нет, это правильно, конечно, только не все люди правила помнят. Он вежливо слизнул угощение с подрагивающей ладони.

— Это ты провожаешь меня до дома? — спросил Микаэль. — Я думал, мне кажется.

— Глазастый какой! — недовольно рыкнул баргест. Он подзабыл, как разговаривать по-человечески. — Ты больше сюда не ходи. Осень на дворе. Чем длиннее ночи, тем больше охотников. А ты — добыча, понял?

Микаэль почти не удивился. Хромой Олли рассказывал про волшебных чёрных псов, про то, как они наказывают злых людей. Странно только, что пёс его защищает — с такой-то виной на душе.

— Я не могу не приходить, — сказал Микаэль. — Мы его убили, а ведь он ни в чём не виноват. Его самого бросили. Мне кажется, ему до сих пор холодно и страшно — там, под землёй. А я играю, и он засыпает.

— Это верно, — баргест поддел лапой камень. — Отойди, а то запорошу.

— Ты что делаешь?! Зачем?

— Праздник урожая, говоришь? Стало быть, пора выкапывать, что вырастил.

— Но ведь он умер!

— Фэйри непросто убить. — Баргест сунул нос в разрытую землю. — Похоже, твой подменыш из брауни, а они живучие. Нет, он бы помер, конечно, если бы не ты.

Пёс ухватил что-то зубами и потянул. Микаэль широко раскрытыми глазами смотрел, как из ямы вылезает маленькое существо, бурое и грязное, словно картофелина. Ну, точно брауни — весь коричневый.

— Пусти, псина слюнявая!

— Паршивец неблагодарный! — Баргест плюнул.

Подменыш покачнулся на тощих ножках, зябко обхватил себя за плечи. Микаэль снял куртку и закутал его.

— Как ты говорить научился?

— Ты ведь со мной разговаривал, — малыш задрал голову и улыбнулся. — Смотри, звезда полетела! Красиво.

— Кто-то звёздами любуется, а кто-то за всех работает, — проворчал баргест, закапывая яму. — Всё, забирай его и брысь отсюда, оба!

— Куда я его заберу? Он же… — Микаэль замолчал, заметив, как набухают слезами глаза подменыша. — Слушай, если ты брауни, значит умеешь становиться невидимым? Чтобы люди тебя не замечали.

— Не умею, — подменыш шмыгнул носом. — Не научили меня. Ты опять уйдёшь? Не уходи, Мики, я без тебя не смогу. Совсем не смогу!

— А родители твои где?

— Откуда я знаю? Мимо прошли, меня оставили, вашего мальчонку забрали. Я заморышем родился, так и так помирать. А у людей… — он запнулся, — ну, всякое говорят. Случается, подменыши выживают.

Баргест шумно вздохнул.

— Выживают, но только если человек примет подменыша в своё сердце. Честно примет, без лукавства. И больше не бросит. Ладно, пошли. Есть тут поблизости холм. Его обитатели мне должны. Они летние, на зиму своё жилище закрывают. Вам у них хорошо будет.

— Но я не могу уйти из дома! — Микаэль чуть не заплакал. — Кто без меня отцу поможет? И мамка опять в тягости.

— А я как же?! — Брауни обхватил его за ноги.

Микаэль погладил грязные волосы подменыша, вытащил запутавшегося червяка. Что же делать? Что?!

— Погоди, отец говорил, что какой-то чудак купил старый дом в долине — тот, где никто жить не хочет. Вроде, настоящий профессор из Дублина. Сказки собирает. Он работника искал, обещал хорошо заплатить, но никто не пошёл, боятся. А я бы нанялся. Если он любит сказки, может, и тебя не прогонит? Только с тем домом что-то неладно.

— Потому что нельзя строиться на дороге гоблинов! — рыкнул баргест. — Ладно, так и быть, помечу дом, как свой. Вас не тронут.

— А что ты возьмешь за свою помощь? — спросил Микаэль.

— Ты играй. Я буду приходить, слушать.

К дому в долине они пошли не спеша, приноравливаясь к неуверенным шагам подменыша.

— Я всё думаю, — помявшись, спросил Микаэль, — что с Джоем стало?

— А что с ним станется? — проворчал баргест. — Вырастет, женится на девице из брауни. Здоровых детишек нарожает. За тем его и украли.

— А Хромой Олли рассказывал, что Добрые соседи воруют детей, чтобы отдавать их демонам, вместо своих.

— В прежние времена и такое бывало, — баргест подтолкнул носом подменыша, замершего возле кустика цветущего вереска. — Но брауни никому дани не платили и не платят. Не переживай, не пропадёт твой братишка.

Микаэль глубоко вздохнул, напряжённые плечи расслабились, словно сбросили невыносимую тяжесть.

— Хорошо.

— Хорошо, — повторил брауни, остановился возле россыпи бледных грибов, сорвал один и сунул в рот.

— Нельзя! — Микаэль попытался отобрать гриб.

— Ему можно, — хмыкнул баргест. — Спать лучше будет. Ну, вот и пришли. Дальше без меня.

Он сел в тени каменной ограды. Микаэль с брауни поднялись на крыльцо добротного, хотя и неухоженного дома, затянутого плющом до крыши. Постучали. Баргест подался вперёд, всматриваясь в открывшуюся дверь. Профессор оказался невысоким толстяком в круглых очках. Они с Микаэлем о чём-то поговорили, потом профессор присел на корточки и протянул руку к брауни. Так в церкви касаются священной реликвии — бережно и с благоговением. Вот теперь, действительно, всё хорошо…

***

— Ишь, как у тебя ладно выходит! — Грюла одобрительно причмокивает. — За всех рассказываешь, словно в головы им заглянул и все помыслы узнал.

— Да чего там узнавать! — фыркаю я. — Люди — существа простые, а собаки — ещё проще.

— Ох, лукавишь! — Грюла грозит мне корявым пальцем. — А то я не знаю, что с простыми ты дела не имеешь. Баргест, небось, тот самый, об которого ты клыки обломал?

— Это он обломал, а не я!

— Ладно, ладно, не хорохорься. Садись лучше к столу. Мои что-то загулялись, не будем их ждать.

Я мигом подсаживаюсь к благоухающей миске. Поесть в тишине, пока не примчалась орда голодных троллей, не часто удаётся.

— А когда это всё случилось-то? — Грюла щедро подливает мне добавку. — До войны, небось?

— За полвека до Первой гибельной.

Она тяжело кивает. Человеческие мировые войны и троллей зацепили, но говорить об этом они не любят. Так что дальше мы ужинаем в молчании.

Когда детишки Грюлы вваливается в пещеру, я уже вылизываю миску. Матушка ворчит на своих лоботрясов, развязывает набитые награбленным добром мешки. Из одного выскакивает поросёнок, с визгом кидается под стол. Тролли, перекрикивая друг друга, устремляются за ним и, разумеется, застревают. Грюла костерит их от всей материнской души. Для моих ушей это уже слишком. Поднимаюсь и аккуратно, чтобы никого не задеть — при моих-то размерах я и троллю могу ногу отдавить — выхожу за порог. Потягиваюсь с наслаждением, вдыхая морозный воздух. Настала моя пора: зимнее солнцестояние, тринадцать ночей Йоля. И пусть волшебства в мире осталось с воробьиный нос, пока люди празднуют середину зимы, моя сила не убавится. И неважно, как они этот праздник называют.

Мои руки зябко потирают ладони, норовят зарыться пальцами в длинную шерсть на загривке. Откуда у кота руки, спрашиваете? По наследству достались от одного волшебника, с которым мы однажды повстречались на узкой дорожке. У него эти руки были в услужении. Что ни прикажешь, всё сделают, только драться не умеют. Когда я с волшебником разобрался, руки за мной увязались. Сначала я их гонял. Ну, сами посудите, разве это дело: шествует Йольский Кот, гроза и ужас всех людей и нелюдей, а над ним порхают белыми бабочками кисти рук! Машут всем встречным-поперечным, большие пальцы оттопыривают. Случается, что и средние. Вся солидность псу под хвост! Но потом я сообразил, какую пользу это порхающее недоразумение может принести. Есть у меня слабость — коллекционирование. Да не жуков-бабочек, на манер английских джентльменов, а таких, как Микаэль-флейтист. Тех, кто на своих сородичей не похож. Я давно мечтал их истории записать, вот и приспособил руки к делу. Записываю, понятно, не всё. Взять того же флейтиста с его брауни. Повстречались мы зимой, в моё законное время, но об этом я никому рассказывать не стану. Хватит и того, что сам забыть не могу, хоть и сто с лишним лет прошло.

Глава 2. Выкуп за друга

Чтобы попасть на Ярмарку гоблинов, нужно выполнить три условия: найти вход, открыть дверь и заплатить пошлину. Первые два условия для меня — не проблема. А вот третье… Ну где вы видели кота с кошельком? И защёчных мешков у котов тоже нет, а руки я в то время ещё не приобрёл. Так что три рубина изрядно натерли мне язык, пока я нервно перекатывал их во рту, опасаясь ненароком проглотить. Оно конечно, проще было позвать с собой матушку Грюлу — у неё и пояс есть, и кошелёк на этом поясе. Вот только конец декабря — время для матушки хлопотное. Чёртова дюжина её детишек каждый день на промысел отправляется. Тролли, они такие — тащат всё, что не прибито гвоздями. Железными, разумеется. Бронзовые гвозди тролли запросто перекусывают. Должно быть, поэтому люди и перешли на железо. Возвращаются сыночки матушки Грюлы непременно с добычей, но голодные. Всех напои-накорми, мешки разбери… В общем, воздухом подышать некогда, не то что на Ярмарку сходить.

Ночь выдалась студёная. Сначала мороз ударил, потом вьюга налетела. В общем, неудачное время выбрал мой злейший враг, чтобы помереть. Пока я у входа в гоблинский холм с лапы на лапу переминался, дожидаясь своей очереди, у меня на спине сугроб намело, и зуб на зуб уже не попадал. Так что я даже не стал торговаться, выплюнул под ноги сборщику пошлины самый маленький рубин, встряхнулся как следует, хвост трубой поднял и прошествовал мимо, пока он, ругаясь нехорошими словами, ползал в снегу, рубин искал.

В честь Йоля гоблины расщедрились — вместо дымных факелов под земляными сводами висели лампы с танцующими огнёвками. Под ними тесными рядами расположились торговцы: кто в настоящих палатках, увешанных зазывно мерцающими лентами, кто за открытыми прилавками из бочек и досок, а кто попросту расстелил на земле рогожу. Между рядами бродили ведьмы, увешанные снизками амулетов, брауни в коричневых сюртуках, водяные и болотники, закутанные в брезентовые дождевики, чтобы никого не намочить. Над головами пролетали, хихикая и корча рожи, пикси.

Мне вежливо уступали дорогу. Попробуй не уступи, если я, при желании, крупнее тигра могу стать. Откуда я про тигра знаю? Увидел однажды в зверинце. Стыд и позор такого красавца в вонючей клетке держать! Ну, посмотрели мы с ним в глаза друг другу… Мда… В общем, в ту же ночь зверинец сгорел — вместе с хозяином. А тигра я своими тропами на Ту сторону проводил. Там чудищ хватает, никто и не заметил, что одним больше стало, а мне теперь есть с кем мурлыкать. Но это я отвлёкся.

Слева донеслась музыка — кто-то играл на флейте. Я музыку люблю, так что задержался послушать. На удивление, музыкант оказался человеком, даже не человеком ещё, ребёнком. Лет десяти от роду. Щуплый, бледный, в чем душа держится. А играл отменно, всю эту самую душу вкладывал. В кепке у ног посверкивало серебро. Ох, зачаруют мальчишку, уведут в холмы! На Ярмарке-то его никто не тронет, а вот потом — пиши пропало. А может, оно и к лучшему — одёжка у музыканта старая, повстречай я его наверху, съел бы с полным правом. На Йоль следует в обновках щеголять. В добрых хозяйствах ещё по осени стриженую овечью шерсть вымыли, высушили, для всех домочадцев кофты, шапки и варежки связали. А если у тебя обновки нет, стало быть, либо сам лентяй, либо никому в семье не нужен. Таким одна дорога — в мою пасть.

А вы думали, почему брауни так радуются подаренной одежде, особенно на Рождество? Потому что в обновках они могут не прятаться по людским домам, а праздновать Йоль с волшебным народом, без страха повстречаться со мной. Сами виноваты, слишком с людьми сблизились. Как говорится, с кем поведешься… Для меня, что люди, что брауни — одним духом пахнут.

А по этому музыканту сразу видно — сирота и бродяга. Куртка с чужого плеча, башмаки не по размеру, верёвочками подвязанные, чулки драные. Откуда только флейту взял? Где играть научился? Да так, что даже прижимистые дварфы мимо не проходят, сыплют серебро.

Мальчишка доиграл мелодию, протёр флейту чистой тряпицей, поглядел вокруг и меня увидел. Глазищи серые, и так большие, в пол-лица расширились. Усмехнулся я, выплюнул в его кепку рубин. Для моей покупки и одного много. Второй я на всякий случай прихватил, как знал, что пригодится.

— Купи, — буркнул, — обновку себе. А то ведь встречу…

И дальше пошёл. Вслед мне музыка понеслась — весёлая, аж лапы заприплясывали. Ну, точно, уведут! И обновки купить не успеет. Да мне-то что, я здесь за другим делом. Рассказать кому — не поверят. Чтобы Йольский Кот на Ярмарку гоблинов явился пса выкупать! Да не простого пса — баргеста, злейшего своего врага. Так уж сложилось, что я всё больше в Исландии промышляю и на ближайших островах, но порой и в Англию заглядываю, и в Ирландию. Вот и пересеклись однажды наши с баргестом дорожки. Да так пересеклись, что только шерсть полетела! Силы у нас тогда равны оказались. Ну, и поклялся я, что только от моих клыков эта тварь сдохнет. Потом ещё не раз мы когти скрещивали и расползались в разные стороны раны зализывать. И вдруг слух прошёл, что сгинул враг мой заклятый. Вот уж пришлось мне побегать! Я ведь клятву дал, а наша клятва не то что человеческая — плюнул и забыл — нет, у нас и силы лишиться недолго, если не выполнишь обещанное. И неважно, по какой причине не выполнил. Так что я сон и отдых забыл, пока не разузнал, что случилось. Оказалось, баргест мой на какого-то не в меру ретивого святошу нарвался. А ведро святой воды на загривок и рябиновым крестом по лбу — это, доложу я вам, для любой нечисти не начихать. Вот такого — ослабевшего до полной потери сознания — и подобрали его гоблины. А что к гоблинам попало, то ищи на Ярмарке.

Впереди запахло кровью, послышались птичьи крики. Я с шага на трусцу перешёл, а то ведь перекупят моего врага, в жертву принесут. Ведьмы такое любят. Мимо клеток с белыми мышами и крысами я пробежал, даже глаз не скосив. Какофония ароматов в рядах с живым товаром оглушала, но могильный запах баргеста я учуял сразу и прямиком направился к палатке почище и повыше других. Ясно, хозяин непростым товаром торгует.

— Прошу прощения, госпожа! — промурлыкал я, огибая моложавую каргу, закутанную в пёструю шаль из птичьих перьев. — У меня срочное дело.

— Конечно-конечно! — ведьма подвинулась. — Небось, для Грюлы чего-нибудь вкусненькое ищешь? Как её драгоценное здоровьичко, кстати?

— Не жалуется, — машинально ответил я, обшаривая глазами тёмное нутро палатки.

Гоблин-хозяин радушно раскинул лапы:

— Господин Йольский Кот! Какая радость! Не поверите, как раз про вас думал! Извольте взглянуть, какой у меня упитанный кролик имеется. Вам для жарки или сырым предпочитаете?

Он поднял большую клетку. Сидевший в ней белый кролик выронил золотые часы на цепочке и хлопнулся в обморок. Я облизнулся. Действительно, в самом соку. Такого погонять — одно удовольствие.

— Сожалею, — я непритворно вздохнул, — но…

И тут я его увидел. Баргест чёрной неряшливой грудой валялся в глубине палатки, прямо под клеткой с птенцом феникса. Я моргнул. Подавил недостойное кота желание протереть глаза. Рядом с баргестом сидел маленький брауни, с головой замотанный в обтрёпанный шарф, и гладил моего заклятого врага по безвольной лапе. Шептал что-то в лохматое ухо.

— Э-э-э… — хозяин лавки замялся. — Ежели вы насчёт брауни… Не продаётся. Сам пришёл, никак выгнать не могу. Твердит, что они с приятелем выкупят эту дохлятину, как только деньги соберут.

— Задаток они тебе дали?

Гоблин понятливо ухмыльнулся.

— Никак нет, господин Йольский Кот. — И ладонь подставил.

Я выплюнул последний рубин.

— Сдачи не надо. Только найди кого-нибудь, пусть вытащат эту тушу наверх.

Я думал, брауни крик поднимет, но он молча губу закусил, потёрся мордочкой о шерсть баргеста и убежал куда-то. Вот и хорошо, а то обновки и на нём нет.

Когда гоблины-носильщики вытащили мою покупку наверх и бросили посреди вересковой пустоши, я всех богов помянул, лишь бы эта паскуда не сдохла в последний момент. Но нет, на воздухе баргест малость оклемался, даже глаза открыл. Метель стихла, луна за тучами видна стала. Идеальный момент для завершения пьесы.

— Ну, здравствуй, старый враг, — я шерсть вздыбил и когти выпустил. — Здравствуй и прощай.

Зря старался, баргест на меня даже не взглянул. Насторожил уши и заскулил, как щенок.

— Не трогай его!

— Это наша собака!

Я чуть не подскочил. Как эти пацанята умудрились незаметно ко мне подкрасться, ума не приложу! Брауни сразу к баргесту кинулся, а флейтист встал передо мной, поклонился и кепку на землю положил — с серебром и моим рубином.

— Вот, возьми. Это выкуп!

Я как стоял, так и сел на задние лапы. До сих пор мне в голову не приходило, что у баргеста могут друзья завестись.

— Да как вы посмели явиться перед Йольским Котом без обновок?!

Мальчишка отчаянно сжал на груди куртку.

— У нас всё было, честное слово! Мы продали… А новое купить не успели.

Я присмотрелся к нему. Похоже, не врёт. Руки и лицо чистые, соломенные волосы ровно подстрижены. Интересно, как он в эту компанию затесался? Впрочем, я здесь не для того, чтобы загадки разгадывать.

— Отговор-рки, — промурлыкал я и когтями поиграл. — Но дам вам шанс. Сейчас я с этого пёсика шкуру сдеру — как раз вам на обновки хватит. Обоим. Если наденете, отпущу.

— Беги… те… — баргест поднял голову. — Бр-рысь…

— Нет, мы с тобой! — запричитал брауни, силясь обхватить его за шею. — С тобой мы…

— Ты его не тронешь. — Музыкант отступил к ним поближе и вынул из-за пазухи флейту.

— Зачаровать меня хочешь? — я улыбнулся так, что Чеширский Кот удавился бы от зависти. — Малыш, у тебя силёнок не хватит.

Он заиграл. Я говорил, что люблю музыку? Снова сел, когти спрятал. Грех музыканта есть, когда он играет. Да и сколько этот доходяга продержится — на морозе-то?

Мальчишка доиграл колыбельную до конца, только потом всхлипнул и флейту из одеревеневших пальцев выронил. На меня, конечно, не подействовало, зато баргест тем временем на ноги поднялся. Пошатывался, но стоял. И рычал на меня, почти как раньше.

— Пор-р-рву!

Брауни у него из-за передней лапы выглядывал и что-то острое в кулачке поблескивало. На эльфийский наконечник стрелы похоже. Получить таким в бок — радости мало. Но со стрелой или без стрелы я всех троих одной лапой передавить мог, как мышей. И Баргест в этом не сомневался, по глазам видно. Вот и хорошо. Вот и разобрались.

— Ладно, — говорю, — весело с вами, детки, но мне пора. Следите за своим питомцем, как следует. И про обновки не забудьте, Йоль ещё не закончился.

Луна как раз прояснилась. Если знать, куда смотреть, можно увидеть между лунными лучами щель на Ту сторону. Я прыгнул и успел услышать, как залаял вслед баргест. Раз с врагом моим всё в порядке, пора и о друге подумать. На Той стороне всякие встречаются, драконы к примеру. Надо проверить, вдруг обидели моего тигра?

Как в воду глядел. Тигр на воле совсем ошалел, бегал, как котёнок, ловил всё, что движется. И добегался. На Той стороне много таких, кто бесстрашие как личное оскорбление воспринимают: мол, если не боятся, стало быть, не уважают. Как я тигра у Сфинкса отбивал — это особая песня. Эпическая, можно сказать, без лишней скромности. Потом пришлось учить полосатого оболтуса правилам, без которых на Той стороне не выжить. Понятливая зверюга оказалась. И привязчивая.

Когда я в Ирландию вернулся, здесь уже пять лет пролетело. По всему острову голод, люди мрут, как мухи. Деревня, в которой флейтист жил, совсем опустела. И ни брауни, ни баргеста, ни мальчишки, а я-то уже размечтался коллекцию свою пополнить.

Подумал я, подумал и навестил Благой Двор. А куда ещё мог деться талантливый музыкант, уже связавшийся с фэйри? Только под холмы, ко двору сидов. Они музыку больше всех любят.

Что такое Благой Двор? А так прозвали тех фэйри, которые не то чтобы добрые, но и зла без причины, развлечения ради, не творят. Есть ещё Неблагой Двор. Хуже них только Дикая Охота с Той стороны.

Король Благого Двора мне не обрадовался и намёки насчёт музыканта предпочёл мимо ушей пропустить. «Ладно, — думаю, — сочтёмся». Погулял по округе, послушал, о чём мелкий народец сплетничает. Ну, точно, привезли недавно сиды мальчишку-флейтиста, а за ним прибежал чёрный пёс, только его в холм не пустили.

Разыскал я баргеста, думал, придётся из него силой всю историю вытрясать, а он сам рассказал. Решил, почему-то, что я помогу и Микаэля выручить, и брауни разыскать, которого профессор в Дублин забрал.

И тут я промах совершил: объяснил баргесту, какой у меня интерес к его приятелям. А он, вместо того, чтобы оценить красоту моей коллекции, в горло вцепился. Схватились мы намертво, и совсем уже я его одолел, но тут налетели рыцари сидов на белых конях с золотыми гривами, подхватили пса и умчали под холм. Оценили, стало быть, защитника! А меня копытами так оглушило, что еле-еле до матушки Грюлы доплёлся.

Раб мстит сразу, трус — никогда, а я, когда месть созреет. Зачем спешить, если время на меня работает? Люди в холмах долго не выдерживают, лет через тридцать Микаэль сам с радостью на сделку пойдёт. Вот только не учёл я, как быстро Эта сторона может измениться.

Сначала одна война весь мир потрясла, потом вторая. Люди их мировыми называют, а мы — гибельными. Сколько троллей в те времена сгинуло — страшно подумать. Они ведь ума невеликого, грохота бояться, им что гроза, что взрывы — всё едино. Матушке Грюле я предложил на Ту сторону перебраться со всей семьёй, но она наотрез отказалась. Хоть и умнее своих сородичей, а всё равно суеверная. Для неё Та сторона — это мир мёртвых. Оно, конечно, не совсем так, но женщину не переспоришь.

В общем, обе войны я на Той стороне переждал. А когда вернулся… Мать моя, Великая Кошка! Весь мир изменился. Бомбами своими люди окончательно волшебство извели, только жалкие островки остались, возле которых жмутся последние фэйри, как замерзающие у чадящих костерков. Грюла со своими пережила лихое время — увела сыновей в глубину пещер, и залегла с ними в спячку. Говорю же, мудрая женщина!

Благой Двор поредел. Когда они из-под холма на Самайн выехали, я и сотни всадников не насчитал. Заодно убедился, что баргест жив-здоров. Он меня почуял, отстал от королевской кавалькады, рыкнул: «Пошли!»

Я даже злорадствовать не стал. Протиснулся следом за ним под холм через тайную дверь, встретился с Микаэлем. От флейтиста одна тень осталась. Бледный, волосы истончились, в серых глазах туман.

— Что, — говорю, — тяжко без солнца?

Он слабо улыбнулся:

— Я раньше думал, что под холмами волшебный мир, а здесь только земля и камень. И мороки…

Я покивал. Правда — вещь жестокая.

— Зато не стареешь.

— Да зачем нужна такая молодость! — глаза его на миг прояснились, стали почти прежними. — А мне совсем нельзя наверх? Или есть способ?

— Обмануть время хочешь? Оно тебя в момент скрутит, малыш, стоит только из-под холма показаться. Ну, может, часа три ты продержишься, а потом оно на тебе отыграется сполна. Был пятнадцатилетним парнем, станешь столетним старцем. Или вовсе в прах рассыплешься.

— Та сторона, — буркнул баргест.

Я прищурился на него. Хвостом из стороны на сторону махнул.

— Когда я это в прошлый раз предложил, ты мне что ответил?

Он молча оскалился.

— Я согласен, — сказал Микаэль. — Я знаю, что такое Та сторона, и что ты хочешь, господин Йольский Кот. И я согласен. Но только сначала разыщи брауни. Того самого, помнишь? Я хочу узнать, что с ним. Если он жив, повидаться на прощанье.

— А пёс твой что, нюх потерял?

— Я его не оставлю, — баргест потёрся мордой о плечо Микаэля. — Двор-то хоть и Благой, но над человеком так подшутить могут, что костей не соберёшь.

— И потом не оставишь? — уточнил я. — На Той стороне?

У баргеста глаза полыхнули двумя провалами в пекло.

— Не оставлю.

***

Вот так я и заключил сделку, о которой сто лет мечтал. Лучше бы не заключал. Я-то думал, что быстренько найду приятеля мальчишки, и буду тихо-мирно радоваться пополнению своей коллекции. А вместо этого почти пятьдесят лет искал чёртова брауни, чтоб у него земля под ногами горела!

В Дублине его не оказалось. Тот профессор давно умер, дом его трижды перепродавали, и никаких следов брауни не осталось. Я всю Ирландию обыскал, всех своих уцелевших должников на уши поставил. Нашли мне след. И вот тут я в голос взвыл — по всему выходило, что брауни подался в Англию, к холму Гластонбери. Туда, где обосновался Неблагой Двор, а кроме них ещё и парочка моих знакомцев-манурмов, с которыми я предпочёл бы дела вовсе не иметь.

Кто такие манурмы? Ну, представьте себе дракона, только без крыльев и без задних лап, зато с белоснежной гривой, вроде короны. За эту корону их и прозвали королевскими змеями. А ещё за ядовитую сущность и манеру грести в свои норы всё ценное, до чего хвост и лапы дотягиваются. Манурмы ещё и оборотни не из последних, умеют в людей превращаться, только глаза змеиные их выдают.

Колдуны и алхимики в прежние времена охотились на манурмов ради их мяса. Кто отведает суп из белого змея, тот начнёт понимать язык зверей и птиц. Ну, и прочее тоже в дело шло: шкура, клыки, яд… В общем, уже триста лет как ни одного манурма на северных островах не осталось. Но те двое, что обосновались в Англии, выжили. На мою голову.

***

Я встряхиваюсь, всполошив пригревшиеся руки. Сделка есть сделка, Микаэль ждёт, только это ожидание и держит душу в его тщедушном теле последние полсотни лет. Так что пора отправляться в долину Авалон, как люди прозвали окрестности холма Гластонбери, хотя настоящий Авалон находился далеко в море и затонул в незапамятные времена. Впрочем, сила Гластонбери-тора легендарному острову не уступала. Да и сейчас там есть, чем поживиться.

Я принюхиваюсь, ловлю кончиками усов сквозняк с Той стороны и проскальзываю в щель. С острова на остров я всегда путешествую по Изнанке, чтобы не мочить лапы в солёной воде. По шкуре пробегает дрожь предвкушения. Скоро я завершу эту историю так, что будет чем похвастаться перед матушкой Грюлой.

Глава 3. Безымянный день

Коллекционирование — это не просто увлечение. Это состояние души. Более того, — это судьба. Особенно, если ты дракон или манурм, хотя сравнение с драконами Лорну никогда не нравилось. Крылатые огнедышащие ящерицы-переростки раздражали его склонностью к излишнему эпатажу, неразборчивостью в средствах и бессистемностью в составлении коллекций. О пренебрежительном отношении ко всем остальным разумным видам и говорить не стоило. Так что о вымирании драконов Лорн не жалел нисколько. Впрочем, как и о сокращении числа собственных сородичей. Меньше конкурентов.

Манурмы не отличаются компанейским нравом, однако исключение из правил найдётся всегда. С Доном Эйриксоном, исландским змеем, перебравшимся в Англию шестьсот лет назад, Лорн дружил. Они были последними в своем роду на Британских островах, а может, и во всем Старом Свете. А истинному коллекционеру требуется ценитель-соперник, желательно, обитающий не слишком близко, но и не в другой части света. Тем более, что жизнь год за годом становилась, с одной стороны, безопаснее, а с другой — скучнее. В одиночку сам не заметишь, как сойдёшь с ума, а в дружеской беседе порой рождаются интересные идеи.

С тех пор, как люди построили ювелирные заводы, золото потеряло для манурмов всю свою притягательность. Оно уже не было редкостью, как и драгоценные камни, которые люди научились изготавливать в промышленных масштабах. Но волшебные змеи должны собирать клады — в этом смысл их жизни. Правда, клады бывают разные.

— Нам нужно перейти на что-то принципиально новое. — Дон, заехавший к приятелю в гости, перебирал рекламные проспекты, аккуратными стопками сложенные на столике у камина. — Может, начнём собирать редкие растения? Или животных?

— Редких животных следует держать парами, — резонно возразил Лорн, — чтобы они размножались. А как только они начинают размножаться, сразу перестают быть редкими. У меня и так стадо оленей Давида по парку кочует. Дриады замучили жалобами, что они кору с деревьев объедают. Нет уж, горилл и носорогов я содержать не намерен.

— Можно построить оранжерею, орхидеи разводить.

— Неоригинально. И кто будет за ними ухаживать?

— Дриад можно привлечь.

— Откажутся. Им тропический климат не подходит.

— Вернулись, откуда начали, — Дон начал перелистывать каталог аукциона Сотбис, но тут же отбросил. — Нет, археологические находки — это бесперспективно. Как ни старайся, всё равно перещеголять Британский музей невозможно.

— Ха, зуб нарвала! — фыркнул Лорн, ткнув ухоженным ногтем в страницу каталога не менее известного аукциона Друо. — Лет триста назад его бы продавали, как рог единорога.

— Вот кто действительно стал редкостью… — Дон задумчиво прищурился. — А неплохая могла бы получиться коллекция.

— Чучела, что ли? Не выйдет. После гибельных войн трупы волшебных существ стали разлагаться за полчаса или ещё быстрее, я проверял. Их даже глотать бессмысленно. Чувствуешь себя потом полным идиотом.

— Хочешь сказать, пустым?

Они посмеялись.

— Редкие насекомые? — без особого энтузиазма предложил Дон, рассматривая рекламу журнала «Чудеса природы». — Интересный у них способ хранения образцов, похоже на магические кристаллы.

— Это эпоксидная смола, — Лорн оживился. — Слушай, а ведь это вариант!

— Для консервации единорога? Много смолы понадобится. И во что их заливать?

— Почему обязательно единорога? Можно начать с мелких фэйри. Закажем пластиковые контейнеры. Их сейчас делают любого размера и формы.

Дон скривился. Он не любил новомодные полимеры, предпочитая стекло, дерево и, особенно, старую добрую глину. Но у Лорна уже загорелись глаза.

— Надо узнать подробности, — он вытащил из-под антикварного телефона блокнот. — Есть у меня один знакомый таксидермист. Полагаю, он не откажется нас проконсультировать.

Последовавший за этим разговор Дон слушал со второго телефона — из холла.

— Для начала необходимо сделать пол для ваших жуков, — увлеченно инструктировал Лорнов знакомец, — иначе образец либо всплывёт, либо утонет. Заливаете дно формочки и ждёте, пока подсохнет.

— Долго? — деловито уточнил Лорн.

— Смотря какая смола. Часов пять-шесть. Потом кладёте жука, расправляете, как надо и заливаете, но не целиком, иначе всплывёт или скособочится. Прикрываете крышкой и ставите в тёмное место. На солнце оставлять нельзя, а то смола закипит. Когда затвердеет, заливаете до конца.

— То есть, всего три этапа? А ускорить процесс нельзя?

— Не советую. Испортите всю работу.

— Ясно… — Лорн побарабанил пальцами по корпусу телефона. — А возможно залить кого-нибудь покрупнее? К примеру, ящерицу?

— Можно, если вас не останавливают расходы. Смола, знаете ли, недешёвая. Но, в любом случае, сначала образец высушивается.

— А если я хочу добиться эффекта, скажем так, остановленной жизни?

— Принцесса в хрустальном гробу? — в трубке хохотнули. — Тогда придется заливать чучело. Могу продать несколько штук. Какие животные вас интересуют?

— Я подумаю. Благодарю за консультацию. — Лорн повесил трубку.

— Заливать нужно живых фэйри, — Дон вернулся в кабинет. — Оглушённых или одурманенных. Тогда есть шанс, что они останутся такими навеки.

— Заодно проверим, поддаётся ли магия консервации. Ты в деле?

Дон задумчиво надул губы.

— Не знаю… Охотиться на фэйри — та еще морока. И король Неблагого Двора будет недоволен.

— Это едва ли, учитывая, что Айвор уже три года как погиб. На троне его сестра, а она мне задолжала. Мы просто подождём Безымянный день.

Дон кивнул. В Безымянный день Неблагой Двор, по давней традиции, приносит жертвы богине смерти Морриган. Правда, последние сто лет жертвоприношения всё больше напоминают казнь преступников, но сути это не меняет.

— Ладно, — вздохнул Дон, сдаваясь. — Если не придётся за ними бегать, я согласен.

***

Осень в этом году выдалась промозглая и хмурая, зато зима пришла редкостная для Сомерсетшира — светлая и хрусткая. Выйдя из машины, Дон с удовольствием потянулся, вдыхая вкусный ночной воздух. Город Гластонбери, расцвеченный праздничными гирляндами, уже затихал. До Рождества осталось три дня, а какая сегодня ночь, люди давно забыли.

Синего BMW поблизости не обнаружилось. Должно быть, Лорн подъехал с другой стороны кладбища, такого старого, что его граница давным-давно стёрлась. Дон покачал головой. Раньше люди умнее были, отделяли мир живых от мира мёртвых. А сейчас что кладбище, что парк для прогулок — никакой разницы. Самоубийственная беспечность — вот как это называется.

Пахло свежей землёй и фэйри. Дон шёл не скрываясь, похрустывая заиндевевшими палыми листьями. Он чуял затаившихся поблизости часовых Неблагого Двора, но его никто не останавливал.

— Счастливого Йоля! — послышалось с боковой тропинки. Сидящий на покосившемся надгробии Лорн помахал рукой.

— На третью ночь поздравлять не принято, — педантично поправил его Дон и неодобрительно покосился на новые туфли приятеля, сшитые из змеиной кожи. — Ты бы ещё табличку на грудь повесил: «Манурм, он же линдурм, король змей. Прием с полуночи до утра. Приходить со своими дровами и мешком для сокровищ».

— А чего зря добру пропадать? — Лорн полюбовался обновкой. — Можно подумать, ты свои выползки сжигаешь.

— Нет, я их в сейфе храню. — Дон прислушался к едва слышным кладбищенским шорохам. — Где вход?

— Третий поворот налево, седьмой склеп.

Среди облетевших тисов и ясеней мелькали редкие огоньки.

— Да, меняются времена, — пробормотал Дон. — Каких-нибудь триста лет назад здесь было бы не протолкнуться.

Лорн философски пожал плечами.

— Кладбищенская нежить — не то, о чём стоит жалеть. Да и без толпы зимних духов, если подумать, стало спокойнее. Мне и Неблагого Двора хватает.

— Ты у них частый гость, как я погляжу.

— Наведываюсь время от времени. — Лорн уверенно толкнул дверь увитого плющом мраморного склепа. Плющ зеленел, несмотря на зиму.

Дверь бесшумно отворилась. Дон услышал далекие голоса, музыку и смех. Неблагой Двор веселился. Как всегда. Сиды не менялись, отказываясь подстраиваться под новые правила людского мира, и в результате вымирали. Впрочем, вымирали и те фэйри, кто, казалось, сумел подстроиться. Должно быть, сам воздух изменился. Дон невольно задумался, сколько осталось жить им с Лорном, но тут же тряхнул головой. Не время и не место для таких вопросов.

Камни ступеней шатались под ногами, со стен осыпалась сухая земля. Шум впереди стал громче. Лорн отдёрнул пахнущую плесенью портьеру из облезлого бархата, Дон наклонил голову и шагнул вслед за приятелем в пахнущую волшебством и кровью залу. Большую часть полутёмного пространства занимал длинный стол, заставленный блюдами с мясом и фруктами, кувшинами с элем, винными бутылками, обтянутыми паутиной… На лавках по обеим сторонам сидели, скакали, дрались и обжимались фэйри всех мастей. Между ними мелькали чумазые человеческие дети. Под столом жизнь кипела ещё более бурно. Возле королевского трона играли музыканты, но их, похоже, никто не слушал.

— Лорни, какая радость тебя видеть! — королева Каридвен расцвела улыбкой. — И твоего друга тоже. Присаживайтесь, угощайтесь.

Дон вежливо поклонился, оценивающе рассматривая темноволосую королеву. На своего покойного брата она походила мало. Низкорослая, худощавая, с чересчур острыми скулами и раскосыми глазами. Примесь чужой крови налицо, особенно в сравнении с сидящими рядом высокородными сидами — золотоволосыми, стройными, сияющими в полутьме. Как ей удалось заполучить трон?

— Мы ненадолго. — Лорн посмотрел в тёмный угол, где стояли две большие клетки. Внутри каждой валялись скрюченные тела. — Кари, дорогая, я смотрю, в этот раз у тебя нет недостатка в жертвах. Сможешь выделить мне парочку? Живых и относительно здоровых.

Улыбка Каридвен увяла.

— Зачем они тебе?

— Для одного опыта. Не хочу утомлять тебя скучными подробностями.

Даррен, первый советник королевы, медленно поднялся со своего места справа от трона.

— Не в обычае Неблагого Двора выдавать своих подданных. Даже осуждённых на казнь.

Лорн его проигнорировал, продолжая смотреть на королеву.

— Мне ведь нет нужды напоминать тебе о небольшом долге, Каридвен?

— Нужды и в самом деле нет, — она небрежно махнула унизанной браслетами рукой. — Этой швали у нас больше, чем нужно. Забирай любых.

Сиды удивлённо переглянулись. Даррен прикусил губу, но смолчал. Дон прошёл вслед за Лорном к клеткам. Прутья из холодного железа надёжно удерживали осуждённых и не давали остальным раньше времени их замучить. Дон ностальгически вздохнул, вспоминая золотое время, когда даже сидов можно было остановить простой подковой. А сейчас правильно откованное железо днём с огнём не сыщешь. Но эти решётки выглядели новыми, стало быть, Каридвен нашла в окрестностях кузнеца и каким-то образом доставила холодное железо под холм. Уважение Дона к королеве-полукровке возросло. Он натянул кожаные перчатки и отодвинул засов. Придирчиво изучил бесчувственных пленников.

— Боггартов не берём, слишком уродливые. Гоблинов тоже, их на любой свалке найти можно.

— Согласен, — Лорн открыл вторую клетку. — А как насчёт пикси?

— У него крылья поломаны.

— На тебя не угодишь. А это кто?

— Сложно сказать… — Дон брезгливо отбросил бесчувственного, пахнущего дешёвым виски гоблина. Под ним обнаружилось израненное лохматое существо с рожками, как у косули. — Кто-то из лесного народца. Я думал, их уже не осталось.

— Редкость — это хорошо, — Лорн вытащил из соседней клетки похожее создание, но с круто закрученными рожками. — Премного тебе благодарны, Каридвен. Кстати, возможно, мне потребуется ещё… расходный материал.

— Обращайся в любое время, дорогой мой! — королева широко улыбнулась, показав острые клыки. — Доброй вам обоим дороги.

Она пощёлкала пальцами.

— Эй там, заприте клетки!

Когда занавес за незваными гостями опустился, Даррен склонился к Каридвен.

— Моя королева, как случилось, что ты задолжала манурму?

— В то время я ещё не была королевой. И не предполагала, что он потребует в уплату рабов. — Каридвен побарабанила острыми ногтями по подлокотникам трона. — Проклятье! С этим нужно что-то делать.

— Два змеиных короля в одном графстве — это чересчур, — подал голос Дилан, второй советник королевы. — Как они до сих пор не передрались?

— Дон живет в Глостершире, — ответил Даррен.

— Всё равно близко, — Дилан мечтательно сощурился. — А если попробовать их стравить?

Каридвен тяжело вздохнула.

— Не получится, они не первый век знают друг друга. Как жаль, что среди людей не осталось ни одного настоящего мага. В прежние времена любой алхимик душу бы отдал за шкуру манурма или за кусок его мяса.

— Я как-то ел суп из белого змея, — Дилан причмокнул пухлыми губами. — Вкусно, но бессмысленно. Зверей и птиц мы и без того понимаем.

— Однако от змеиного клада я бы не отказалась, — усмехнулась Каридвен.

— Не стоит начинать войну первыми! — Даррен предостерегающе поднял палец. — Они пережили охоту на ведьм и гибельные войны, а многим ли из нас это удалось?

— Предпочитаешь платить дань белобрысой рептилии?! — вскинулся Дилан.

— Отдавать осуждённых змею — не худший вид казни. Возможно, это приведёт к снижению преступности среди бродяг.

— Предпочитаю казнить сама. — Каридвен вдруг побледнела. — О боги, а ведь Лорн так и не объяснил, зачем ему пленники! Вдруг он их вылечит? Надо было языки этой падали вырвать!

Дилан кокетливо поправил заплетённые в косы волосы и подался ближе к трону.

— Моя королева, но ведь сила Той Самой Флейты наверняка справится даже с самым могущественным манурмом.

— А кто рискнет на ней сыграть? Ты?

— О нет! — Дилан отшатнулся. — Настолько древняя магия по силам разве что Даррену.

Первый советник одарил его мрачным взглядом.

— Нет, это слишком опасно. Даже если получится уничтожить одного, второй может отомстить.

— Не успеет, если навестить его в ту же ночь, — возразил Дилан. — До Глостершира рукой подать.

— Это если на машине. А я не люблю эти пропахшие бензином чудовища! Внутри них только и думаешь, как бы удержать гламур.

— Только в один конец, Дар, — ласково сказала королева. — Обратно вернёшься своим ходом.

Она достала из складок мантии деревянную флейту и протянула ему.

— Ты ведь знаешь подходящую мелодию?

Даррен дотронулся до инструмента кончиками пальцев и тут же отдёрнул руку.

— Нет. Ты не понимаешь, Каридвен! Эта флейта слишком много забирает у музыканта. Я не готов столько отдать.

— Какое возмещение ты хочешь?

Даррен заколебался, что-то мысленно прикидывая.

— Один клад мне.

— Половину!

— Хорошо, но я сам выберу, что взять.

— Договорились, — Каридвен ярко улыбнулась. — Это будет достойный подвиг для завершения Безымянного дня.

«А если вы оба сгорите вместе с проклятой флейтой, это будет идеально», — добавила она про себя. Даррен верно служил её брату, и всем известно, что он остался при дворе только ради того, чтобы узнать истинную причину смерти Айвора.

Даррен взял флейту, встал и молча поклонился. Наблюдая, как он пробирается между пирующими к выходу из залы, Дилан едва слышно прошептал:

— Что, если он погибнет, а Лорн выживет?

— Ничего страшного, — Каридвен погладила его по щеке. — Ты ведь не проговоришься, верно? А я скажу Лорну, что Даррен узнал о его роли в убийстве короля и попытался отомстить — на свой страх и риск.

— Восхищён твоим умом, моя королева! — он пылко поцеловал ей руку. — Кстати, когда Даррен вернётся, он будет полностью измотан, верно?

— О да… — Каридвен усмехнулась и подняла свой кубок. — А мы приготовим ему угощение.

Глава 4. Та Самая Флейта

Вонь была настолько резкой, что чесалось в носу. Но если чихнуть, утихшая боль наверняка снова проснётся. А ещё дико раздражал гудящий звук, как от застрявшего в щели шмеля. Кунла слышал такое в человеческих домах, значит, он больше не в подземелье Неблагого Двора. Рядом кто-то насвистывал «Зелёные рукава» — старую мелодию, известную только фэйри, а не ту, что украли и испортили люди.

Кунла самую малость приподнял ресницы. Высокий потолок, обшитый светлыми досками, светильники такие яркие, что режут глаза. Слева — большое окно, одна створка приоткрыта, рядом крутится вентилятор на длинной ножке. Снаружи темно, значит, ночь ещё не закончилась. А лежит он на чём-то твёрдом, вроде стола. Кунла скосил глаза вправо. Спиной к нему стоял и размешивал в жестяном ведре что-то вонючее высокий человек в чёрной рубашке с закатанными рукавами. Густые белоснежные волосы падали на расстегнутый ворот неровными прядями. На колдуна не похож — на бледной коже предплечий ни одной татуировки. Да и перевелись колдуны давным-давно. Но откуда он знает правильную мелодию?

Кунла не любил людей, особенно таких — холёных и упитанных. Живёт, небось, сытно и спокойно. Кунла последний раз ел три дня назад, а что такое покой, знал только понаслышке. От вони глаза начали слезиться, заболела голова. При этом, как ни странно, тело ощущалось лёгким и прыгучим. Даже чистым.

Человек перестал свистеть. Кунла тут же закрыл глаза.

— Так, это готово, — произнес приятный голос. Таким рассеянным тоном обычно ведут разговор с самим собой. — В следующий раз надо купить смолу подороже, а то рехнуться можно от запаха. Ну-с, малыш, готов сыграть роль прекрасного принца?