Карточки

К каждой главе приложен список полезных практик для экспериментирования с возможными способами управления тревогой. Их цель не предложить решения, а сопроводить читателя по тексту, позволяя приобрести некоторые инструменты для начала работы над собой.

Все карточки объединяет необходимость связать понимание и опыт. Каждой предшествует короткое теоретическое описание, рассказывающее о том, что происходит, когда вам плохо. Тревожных людей часто пичкают разной информацией, но одно только знание механизмов тревоги не дает существенных изменений, а наоборот, часто приводит к самокритике и разочарованию в себе («Почему я не могу делать то, что легко другим?»). Поэтому ядром каждой карточки является обращение к своему опыту.

Для их создания я использовала различные теоретические модели и свой профессиональный опыт.

PNEI

Психо-нейро-эндокрино-иммунология (англ. Psychoneuroendocrineimmunology, PNEI) – это теоретическая парадигма, которая возвышается над уже устаревшим разделением разума и тела, описывая организм как сеть, в которой все регуляторные системы неразрывно связаны. Как пишет Летиция Ферранте в своей книге «Emoziònati. Libro esperienziale»: «Исследования PNEI подтверждают, что здоровье является результатом тонкого баланса между разумом, телом и окружающей средой, а его сохранение связано с влиянием друг на друга и многофакторностью всех основных регуляторных систем организма, в том числе и нашей психики, чье значение не стоит недооценивать».

Из этой парадигмы следует, что лечение может быть только комплексным и должно учитывать сложную роль эмоций в нашем здоровье.

Майндфулнесс

Английское слово «mindfulness» лучше всего перевести как «осознанность». Все практики, на которых основан майндфулнесс, имеют целью развивать способность присутствовать в настоящем моменте и внимательно к нему относиться, сосредотачиваясь на «здесь и сейчас» и отказываясь постоянно осуждать свой опыт.

Развитие умения прислушиваться к своему организму и возможности «находиться» там, где мы есть в данный момент, – начальный этап на пути к управлению всеми эмоциями, и особенно тревогой, которая по своей природе тесно связана с хаосом в мыслях и непрерывным ожиданием чего бы то ни было.

Терапия, сфокусированная на сострадании

Терапия, сфокусированная на сострадании (англ. Compassion Focused Therapy, CFT) – это психотерапевтический подход, разработанный Полом Гилбертом с целью помочь людям справиться с дискомфортом от чувства вины, стыда и чрезмерной самокритики. В эту терапию входят практики осознанности с целью понять, насколько важно «примириться» с самим собой. Я решила предоставить достаточно места CFT, потому что когда речь идет о симптомах и проблемах, связанных с тревогой, я редко находила детальную информацию о том, какие эмоции ее сопровождают. С другой стороны, мне никогда не попадался человек, который, будучи очень тревожным, не осуждал и не критиковал себя.

Ненасильственное общение (NVC)

Ненасильственное общение (англ.: Nonviolent Communication, NVC) – это набор инструментов, разработанных Маршаллом Розенбергом в шестидесятые годы с целью распространения более эффективного способа общения, основанного на честности, эмпатии, слушании себя и других. NVC позволяет избегать неосознанной передачи друг другу «насильственных» сообщений (требований, суждений). В данных карточках NVC применяется также к внутреннему диалогу.

Клинический опыт

Мой клинический опыт вдохновил меня на создание конкретных упражнений. Не думаю, что можно рассматривать тему тревожности, не касаясь внутриличностного конфликта и порочного круга, создаваемого постоянным столкновением страха и гнева.

Сопровождая сотни людей на пути к выходу из конфликта с самими собой, я поняла, что за тревогой часто скрывается невероятных размеров тоска. Действительно, состояние тревоги во многих случаях эффективно отвлекает от слез, которые не хочется проливать.

Наконец, я обнаружила, что жизнь людей с тревожностью слишком наполнена страхом, чтобы найти в ней место для удовольствия, которым легко пожертвовать ради безопасности.

Примечание. Перед тем, как начать

Карточки представляют собой только отправные точки для работы. Их недостаточно, чтобы преодолеть тревожные расстройства, и они никоим образом не заменят вмешательство специалиста. Очень важно, чтобы готовность погрузиться в процесс шла рука об руку с большим запасом уважения к себе.

Добросовестность ни в коем случае не должна быть обязательством. Дисциплина важна для выхода из таких ситуаций, но если она не сопровождается глубокой любовью к себе, то легко может перерасти в жесткость.

Если, пробуя разные предложения, вы столкнетесь с трудностями или дискомфортом, – смело переворачивайте страницу. Доверьтесь своей интуиции и, когда вам захочется, попробуйте еще раз, обращая внимание не на то, правильно ли вы выполняете задание, а на ощущения в теле. Если вы позволите себе услышать самого себя, то обнаружите, что во время путешествия периодически будете сталкиваться с нетерпением и скукой.

Лаура Бонджорно – психолог, консультант и гештальт-терапевт. Она начала работать психологом в Институте Королевы Елены в Риме, где практиковала терапию, занималась исследованиями и преподавала там же и на Факультете сестринского дела. Она прошла подготовку по онкопсихологии и методам управления стрессом. Посвятила себя обучению психо-нейро-эндокрино-иммунологии, эннеаграммам эмоциональной зависимости и арт-терапии. Долгое время преподавала в государственном и частном секторах, работая в разных городах Италии. С 2002 года посвятила себя практикам осознанности, а с 2011 стала инструктором протоколов, основанных на майндфулнесс. В течение некоторого времени работала также в области терапии, сфокусированной на сострадании.

Она входила в состав управленческого комитета разных ассоциаций, в том числе SIPNEI (Итальянское общество психо-нейро-эндокрино-иммунологии). В данный момент является вице-президентом ассоциации Майндфул Сицилия (Mindful Sicilia) и спустя много лет работы создала специальную десятинедельную программу для тех, кто хочет примириться с собой (и с другими). Любит свою работу, которая позволяет ей объединять свое «я» с тем, что ей нравится.

Девушки из чулана решили закатить вечеринку и, поверьте, они действительно наделали много шума

1

Треск ломающегося мира

Никто не знает, что есть люди, прикладывающие колоссальные усилия, чтобы быть нормальными.

Альбер Камю

Тьма наступает

Сегодня мой последний день на работе, но я об этом еще не знаю. Скоро я прислоню свой пропуск к турникету, сяду в машину и более года не буду возвращаться в этот офис.

Покоряясь молчаливому инстинкту, решаю навести порядок на столе. Мои руки двигаются быстро: проверяю документы, кладу их в пластиковые пакеты, наклеиваю этикетки. С трудом передвигаю большие досье из картона, наполненные делами, письмами, спецификациями, регистрационными номерами, датами, статьями закона, печатями, цифрами, графиками, контрактами, договорами.

На самом деле, у меня есть дела поважнее, чем наводить порядок. Только вчера я подготовила список задач, которыми должна заняться, и он весьма приличный. Нужно начать с первого пункта, выполнить его за разумное время и перейти к следующему. Ничего особенного, вот только я не могу этого сделать.

У меня сумбур в голове, и кажется, что я больше ни на что не способна.

В последнее время все кажется трудным. Я не могу сосредоточиться и постоянно раздуваю из мухи слона.

Я работаю в одном крупном государственном учреждении. Занимаюсь административными вопросами в достаточно деликатной сфере. Это неплохая работа, не на что жаловаться, хоть меня и тяготит иерархия, бюрократия, отсутствие самостоятельности и постоянное давление, вся эта спешка и бесконечная срочность. Иногда чувствую, что со мной обращаются как с компьютером, который нужно только включить и дать команду. До недавнего времени мне хорошо удавалось справляться со всеми заданиями, но теперь я не могу этого сделать. Я устала, постоянно раздражаюсь, ненавижу все и всех и хочу только положить голову на подушку и спать до следующего года…

Недавно во время обеда я потеряла сознание – один из моих недостатков. Это длится уже два года. Страдаю от тревожности: головокружение и потеря равновесия сопровождают меня каждый день. Еще я похудела за последние месяцы, а поскольку я и была очень худой, то теперь стала практически ходячим скелетом. Мало ем, потому что постоянно тошнит и не работает желудок, а еще потому что трудно жевать из-за лечения зубов. Последние несколько недель даже не спала: просыпаюсь среди ночи, думая о работе. Иногда боюсь, что забыла что-то важное, или кажется, что где-то совершила грубую ошибку. При отсутствии еды и сна хорошо уже и то, что вообще стою на ногах.

Чувствую слабость и сегодня. Когда шла в столовую, так закружилась голова, что я испугалась. Положила руку на плечо коллеги, которая была со мной, и попросила остановиться, пока не рухнула на стенку.

– Я теряю сознание, – сказала ей.

Она некоторое время смотрела на меня, не зная, что делать, потом, когда я не встала, встревожилась:

– Ты очень бледная, хочешь, я вызову скорую? – спросила она.

– Нет, подожди, скоро все пройдет, вот увидишь.

Эти недуги я хорошо знаю, и в большинстве случаев они проходят через несколько минут. Но нужно поговорить с врачом, я слишком долго это откладывала. Сегодня пойду к нему.

Поэтому сейчас я тщательно перебираю эти бумаги. Затем я попрошу разрешения уйти на полчаса раньше, чтобы попасть к врачу. Собирая пластиковые пакеты в большую коробку, я понимаю, что расставляю их так, будто с ними будет работать кто-то другой на моем месте. Наводя порядок спокойными и точными, почти любящими движениями, отпускаю это место, эту работу, эту жизнь. Это происходит само собой, непреднамеренно, и я все еще не до конца это осознаю.

Возможно, у нас всех есть переломный момент, мой наступает сегодня, в среду, почти в середине ноября. Когда выхожу из офиса, испытываю только странное чувство, что что-то сломалось.

Я думаю, что никогда в жизни не чувствовала себя такой уставшей и что действительно должна попросить у врача несколько дней больничного.

Девушки из чулана действуют без моего ведома. Я только знаю, что не могу это больше терпеть и должна навестить врача. Они же, наоборот, решили, что завтра все будет не так, как раньше.

Девушки из чулана

Я даже не знаю, какое название дать этому чулану. Возможно, психоаналитик сказал бы, что я говорю о бессознательном.

Отчасти это так: я в самом деле не сомневаюсь, что где-то там, в глубине, есть темные, пыльные уголки, где двигаются таинственные существа, о которых ничего не известно – фактически бессознательные. Но также правдиво и то, что в этом подвале живут люди, которых я знаю достаточно хорошо, они часто со мной разговаривают и поэтому не совсем бессознательные. Это части меня, которые пытаются достучаться до меня. Некоторые из них дружат, другие, наоборот, ненавидят друг друга и только и делают, что спорят.

Психологи говорят, что гармоничная личность осознает все свои стороны и знает, как заставить их общаться друг с другом. Ну это точно не про меня. Наоборот, слишком часто, пытаясь быть рациональным человеком, способным правильно поступать, я пробую заставить замолчать все свои внутренние голоса и получаю, мягко говоря, сомнительные результаты.

В последнее время я часто слышу Малышку, которая ничего не делает, кроме как плачет и кричит, потому что утверждает, что я не забочусь о ней. Никогда не понимала, чего именно она хочет, но отдаю себе отчет в том, что она одинока и напугана. Сидит на земле, вся в пыли, прислонившись спиной к стене и обняв руками свои колени. Знаю, что должна что-то сделать, чтобы помочь ей, но не знаю, что.

Рядом с ней всегда подросток Бунтарка. Я плохо вижу ее лицо, потому что оно почти полностью закрыто длинными и вьющимися волосами. На ней шерстяное пончо с бахромой и рисунком в перуанском стиле. Она странная и постоянно взвинчена, курит одну сигарету за другой. Смягчается только тогда, когда идет успокаивать испуганную Малышку.

Есть еще три девчонки постарше: Перфекционистка, Судья и Бухгалтер. Они дружат между собой и всегда готовы напасть на тех двух. Госпожа Перфекционистка ходит со вздернутым носиком, двигается раскованно, носит безупречное изумрудно-зеленое платье и непрерывно нудит. У нее ничего не бывает хорошо, ничего ей не нравится. «Все должно быть идеально, – говорит она, – потому что иначе никто нас по-настоящему не полюбит».

Судья ее лучшая подруга, вместе они непобедимы: госпожа в зеленом все критикует, Судья кивает и соглашается. Бухгалтер, наоборот, держится немного отстраненно. Она все высчитывает, все измеряет и никогда ничего не упускает из виду. Сегодня закончили работу вовремя? Плюс один! Руководитель косо на нас посмотрел? Минус три! Субботу провели на диване вместо того, чтобы убраться в доме? Пожизненное заключение!

Они работают в команде. Перфекционистка постоянно жалуется, что ничего не оправдывает ее ожиданий. Бухгалтер оценивает каждый предмет, ситуацию, личность, обстановку. Потом приходит Судья и выносит приговор. В последнее время все вокруг были осуждены без права на амнистию.

В центре чулана располагается Ее Величество Мудрость, властительница королевства «Поступай Правильно». Она стоит на старом перевернутом ящике и с высоты своего трона полагает, что может управлять остальной чернью. Иногда ей это даже удается, но в последнее время она теряет контроль.

Наконец, есть Старушка с седыми волосами. Она покачивается на старом деревянном стуле в темном и пыльном углу. Старушка умна и достаточно мила, но всегда остается в тени. Она из тех, кто пытается всех помирить, верит в это, и время от времени у нее появляются хорошие идеи, как привести в порядок дела в чулане. Но говорит она редко, и когда делает это, никто не слышит ее голос, больше похожий на шепот.

Девушки в чулане постоянно готовы воевать: иногда во весь голос одна спорит с другими, иногда тайно они дразнят друг друга. Это их образ жизни, и в конце концов я почти привыкла к их непрерывному сражению на фоне.

Но в один прекрасный момент кое-что случилось: Малышка и Бунтарка решили взять на себя руководство. Возник действительно большой переполох. Они кричали, дрались, и никак не получалось их успокоить.

Ее Величество, повелительница рационального выбора, которая обычно в таких ситуациях повышает голос, пока не заставит их повиноваться, сказала, что ей надоел весь этот шум: пусть хоть раз сами разберутся. Старушка закуталась в шаль и пробормотала: «Я тебе уже много лет говорила, но ты никогда меня не слушала, поэтому теперь делай что хочешь».

Наконец, подросток вытащила из-под пончо пистолет и выстрелила в воздух.

– Здесь командую я! – заявила она. Потом взяла на руки девочку и прошептала ей: «Не волнуйся, с этого момента я позабочусь о тебе. А пока немного отдохнем».

Остальные потеряли дар речи. Перфекционистка и Судья дрожали от гнева, а Ее Величество, казалось, вот-вот упадет в обморок. Выстрел напугал всех, и казалось, что по крайней мере в этот момент они могут только наблюдать, что произойдет дальше.

Врач

Выхожу из офиса, еду в район, где живу, паркуюсь и иду к врачу.

Зал ожидания переполнен, все сидения заняты, кто-то даже стоит. Это точно займет больше часа, и я не понимаю, как можно так долго ничего не делать. Я напряжена, как пружина, мысли носятся с головокружительной скоростью, и я не знаю, как успокоиться. Звоню своей подруге Катерине, надеясь скоротать время. В тысячный раз говорю ей, что устала, что не могу справиться, хочу уволиться.

При слове «уволиться» Ее Величество Мудрость убегает в угол, где ее рвет, в то время как маленькая девочка и подросток радостно обнимаются. Слышу свой голос в телефоне и почти пугаюсь: не могу поверить в то, что говорю. Катерина тоже немного обеспокоена и берет с меня обещание, что пока я просто возьму пару дней больничного.

Наконец подходит моя очередь. Я оказываюсь на стуле перед врачом, сижу неестественно прямо, выгляжу как чайник, который вот-вот закипит.

Рассказываю врачу, что чувствую себя плохо, кружится голова, все время боюсь упасть в обморок – все, что уже говорила в прошлый раз. Затем перехожу к теме веса.

– Я похудела. Забочусь о своих зубах, недавно сделала операцию и какое-то время не могла нормально есть. Так и похудела.

Замечаю, что он хмурится и немного щурит глаза. Понимаю, что полностью завладела его вниманием, и это вызывает беспокойство.

– Сколько ты весишь?

– Сорок два килограмма.

Он хмурится еще больше.

Я всегда была очень худой, он это знает. Но сорок два килограмма, как сейчас, – такого не было никогда.

– И долго? – поинтересовался он.

– С конца марта, – ответила я.

Он мысленно считает, я тоже. Прошло восемь месяцев. Это много. Почему я столько ждала, прежде чем сказать врачу? Проверяет что-то на компьютере, и на его лице мелькает тень сомнения.

– С марта? Но я вижу, что вы приходили сюда в октябре с гриппом. Почему вы мне тогда ничего не сказали?

Я задаю себе тот же вопрос.

Почему я промолчала? Почему в течение восьми месяцев у меня были очевидные проблемы с питанием, но я об этом не позаботилась? Не знаю, не могу дать нужного ответа и начинаю чувствовать надвигающийся страх.

Я всегда думала, что могу позаботиться о себе. Мои проблемы с тревожностью начались более двадцати лет назад, но я тогда как-то их решила, и долгое время все было в порядке. Иногда бывали небольшие панические атаки по ночам, но я не обращала на них особого внимания.

С весны 2012 года ситуация начала ухудшаться. Но я всегда думала, что способна с этим справиться. Это было утомительно, больно, доводило до изнеможения, но не ставило под сомнение мою жизнь и мою работоспособность.

А что, если все не так, как раньше? Если на этот раз ситуация более серьезная? Насколько опасно то, что я потеряла способность заботиться о себе и даже не осознала этого?

Уже восемь месяцев я вешу сорок два килограмма. Иногда весы показывали мне даже сорок один. И, клянусь, я никогда не сидела на диете, не делала ничего, чтобы похудеть, наоборот, каждый вечер, становясь на весы, надеялась увидеть лишний килограмм, но этого никогда не случалось. Прошлым летом купила две пары новых джинсов, потому что те, что у меня были, стали слишком велики. Я беспокоилась об этом, но не шла к врачу. Я продолжала день за днем терпеть постоянный дискомфорт и надеяться, что все само встанет на свои места.

Врач прямо сказал, что сорок два килограмма – это недопустимо мало.

– Если ты еще хоть немного похудеешь – придется вмешаться, – заявил он мне. Затем добавил, чтобы я не переживала, и посоветовал какие-то питательные смеси, которые принимают пожилые люди, чтобы получить нужное количество калорий.

Не буду в это углубляться, потому что уверена, что нет необходимости заходить так далеко. Если некоторое время не ходить на работу, можно было бы сохранить какое-то количество энергии на то, чтобы снова встать на ноги. Последние месяцы я направляла все свои силы на то, чтобы снижать тревожность, особенно в офисе.

Мне приходилось вести с самой собой утомительный диалог. – Я сейчас упаду в обморок. – Нет, не упадешь. – Мои руки трясутся, я не могу этого сделать. – Нет, можешь. – Я ничего не могу есть, меня тошнит. – Заставь себя. – Я иду домой, сегодня больше не могу. – Останься еще ненадолго.

Мне нужен перерыв, и все тут. Хоть немного времени, чтобы поспать, поесть, почитать глупые романы и пощеголять по дому в пижаме. А потом все вернется на круги своя.

Врач тем временем назначил Ксанакс два раза в день, чтобы немного ослабить симптомы. Это мой обычный анксиолитик: я всегда держу его при себе на случай панической атаки. Последние годы я использовала его так редко, что иногда выбрасывала полные упаковки, потому что истек срок годности. Но в последнее время я пью его все чаще, каждые два или три дня.

Кроме Ксанакса врач назначил анализы крови, но я знаю, что это еще не все. Наконец он говорит:

– Я бы хотел, чтобы вы сходили к психиатру.

Я знала, что он это скажет, просто ждала.

– Понятно, что вы вероятнее всего похудели из-за операции на зубах, но с тех пор должны были уже набрать вес. Раз этого не случилось, дело не только в операции. Нужно поговорить с психиатром.

Врач знает, что мне не нравится эта идея, но он также знает и то, что я все сделаю… Ее Величество в чулане чувствует себя лучше. Может быть, я не совсем сошла с ума и в этот раз поступлю правильно. То есть перестану думать об увольнении и пойду к психиатру. Врач пишет номер телефона на листочке и прощается со мной. Слегка наклоняет голову набок, пожимая мою руку, и улыбается.

Мой доктор очень красивый. Я вспомнила, как впервые пришла к нему. Уже тогда меня мучила тревожность. Прошло более двадцати лет, мы оба постарели, я так же испытываю тревогу, а у него стало больше морщин вокруг глаз.

О чем я говорю, когда говорю о тревожности

Когда по разным причинам я говорю, что страдаю от тревожности, то часто получаю в ответ что-то среднее между смущением и недоверием. Смущение, потому что о психических расстройствах до сих пор не принято говорить. Можно очень подробно рассказать о своей колоноскопии, но о душевных заболеваниях говорить нельзя. Сумасшедшие – это отдельная тема, и не случайно в прошлом мы надежно их прятали за заборами психиатрических клиник. Недоверие, в свою очередь, связано с тем, что тревожность встречается очень часто, и людям, никогда ее не испытывающим, трудно объяснить разницу между нормальной и патологической тревожностью.

Многие заблуждаются, считая, что можно вылечиться с помощью силы воли. Как если бы сказать человеку, лежащему в постели с гриппом: «Ну ты же можешь постараться, мне кажется, ты прилагаешь недостаточно усилий, чтобы выздороветь!» Предрассудки те же, что и в случае с депрессией. С другой стороны, тревожность и депрессия – «сестры», и если вы будете страдать от тревоги довольно долго, то обязательно побудете и в депрессии.

Любой, кто страдает от тревожности, депрессии или иного расстройства, сам виноват в своей болезни: общество склонно рассматривать его проблемы не как патологию, а как слабость характера. Хорошенькое дельце: мало того, что вам плохо, в конечном счете вы чувствуете себя еще и беспомощным, негодным, неадекватным.

Чтобы каждый день выдерживать тревожность и депрессию, необходимо иметь более чем сильный характер. Если бы кто-то, кто никогда этого не испытывал, хотя бы на несколько часов оказался на месте человека с серьезной тревожностью, думаю, он бы испугался до смерти.

Каждый день – это маленький ад. Простые вещи кажутся сложными, каждая проблема, даже самая незначительная, превращается в непреодолимое препятствие. Тем не менее, пока вы знаете, что ничего не случилось и это «всего лишь» тревога, вы продолжаете нормально работать (или по крайней мере пытаетесь). Другие ничего не замечают, потому что тревожность со стороны не видно. Может быть, вы выглядите хмурым или замкнутым, иногда слишком возбужденным, но не более того. С того времени, как у меня началось генерализованное тревожное расстройство, мне часто казалось, будто я живу внутри панциря. Замкнута в себе, подавлена тысячей мыслей и забот, изолирована от всего вокруг и не способна вернуть контакт с внешним миром. Провожу большую часть своих дней в состоянии чрезвычайной психофизиологической тревоги, но наружу почти ничего не прорывается.

Как объясняет Джозеф Леду в своей книге «Anxious: Using the Brain to Understand and Treat Fear and Anxiety», слово «тревога» (англ.: «anxiety») происходит от латинского «anxietas», которое, в свою очередь, имеет греческий корень «angh». В Древней Греции он использовался прежде всего для обозначения напряжения, стеснения, дискомфорта в теле. Другими словами, тревога – это физиологическое ощущение. Конечно, чувства тревоги, мнительности, беспокойства относятся к душевному состоянию, эмоциям и мыслям, но истинный дискомфорт проявляется главным образом на физическом уровне. Боль чувствуется в мышцах, сердце, желудке, дыхании, горле.

Эти ощущения мы все испытываем время от времени: сжатие желудка, несколько учащенное сердцебиение, сухость во рту, легкая тошнота. Ночь перед экзаменами, ожидание результатов медицинских анализов, предстоящие трудные испытания, внезапный шум сзади в темноте. Все это чувствовали время от времени.

Более того, когда все хорошо функционирует, такая тревога даже полезна: она помогает оставаться в ясном сознании и сохранять тот уровень напряжения, при котором получается решить все проблемы. Когда же это случится, тревога исчезнет, расслабленность возьмет верх, тело и разум успокоятся, напряжение растает.

Но у тех, кто страдает тревожными расстройствами, этот механизм заклинивает: напряжение сохраняется, тело остается в состоянии постоянной тревоги, без отдыха и передышки.

Все мои дни с тревожностью начинаются с небольшой травмы: стоит только выйти из сна и прийти сознательным мыслям, меня охватывает страх и дискомфорт.

Думаю о предстоящем дне, который полон угроз, движущихся в тенях страшных вещей, и не могу противостоять им. Каждое утро мне всегда нужно время, чтобы развеять этот туман и привести мысли в порядок.

Едва начинаю завтракать – меня тошнит. Чищу зубы, сопротивляясь рвотным позывам. Прекрасный способ начать день. Затем наступает головокружение – постоянное ощущение нестабильности. Идешь по улице и чувствуешь, что не можешь идти ровно. Пока пьешь кофе с коллегами, появляется четкое ощущение, что вот-вот упадешь в обморок. Поэтому улыбаешься сквозь стиснутые зубы и делаешь вид, что следишь за разговором, а про себя молишься, чтобы не рухнуть на землю.

Дыхание также нарушено. Кажется, что вся дыхательная система сжалась, онемела, заблокировалась. Дыхание останавливается на полпути, будто легкие утратили свою естественную эластичность.

И снова онемение. Был период в прошлом году, когда ноги немели каждый день, пока я не доходила до кровати. К утру это проходило, но после обеда быстро возвращалось. Через несколько недель также пропала чувствительность в нескольких участках стоп: казалось, что вместо кожи пластиковые пузырьки. Сходила к неврологу и на МРТ, где, конечно же, ничего не обнаружили. Дискомфорт длился несколько месяцев, а затем исчез так же внезапно, как и появился.

Потом проблемы со зрением, необходимость постоянно ходить в туалет, и все время учащенный пульс. Часто у меня колотится сердце без причины, а пульс поднимается выше ста, даже если я отдыхаю. Однажды прошлым летом после работы я потащилась в аптеку, чтобы измерить артериальное давление, которое, как мне казалось, было низким. Фармацевт сказала мне: «С давлением все в порядке, а вот с сердцебиением нет, сто двадцать ударов в минуту – это ненормально, нужно поговорить с врачом».

Я ушла, не сказав ей, что за последние два года сделала минимум четыре электрокардиограммы, две из которых были стресс-тестами, и все было в норме.

Некоторые люди думают, что те, кто страдает от тревожности, сами придумывают себе симптомы, сами их изобретают. Пульс действительно учащен, проблемы с пищеварением действительно есть, покалывания, холодные руки, постоянное напряжение мышц. Сила воли или слабость характера здесь ни при чем. Это невозможно контролировать или изменить сознательными усилиями. Нельзя вмешаться в работу сердца, которое бьется слишком быстро, унять тряску рук или расстройство желудка.

Это и есть страдание от тревожного расстройства. Есть мозг, который живет в постоянном напряжении, как будто на вашу голову направили пистолет и приказывают телу так себя вести.

Есть метафора, которая, как мне кажется, хорошо передает эту мысль. Представьте, что вы держите в руках стакан воды: сколько он весит? Около двухсот – трехсот грамм, но если присмотреться, объективный вес не имеет большого значения – важнее то, как долго нужно его держать. Если минуту, то стакан покажется легким, даже стараться не придется. Но за час – стакан отяжелеет, заболит рука. А если держать его весь день? Это будет еще тяжелее, вплоть до того, что вам покажется, будто рука парализована.

Тревожные расстройства в чем-то похожи на эту ситуацию. Если не считать панические атаки, ничего действительно невыносимого не происходит.

Что такого в слегка повышенном сердцебиении, одышке, покалывании в теле или тошноте? Но если эти симптомы не проходят и длятся несколько недель, месяцев, лет, они становятся тяжелыми, изматывающими, невыносимыми. Понимаешь, что «ничего страшного», но жизнь все равно превращается в ад.

И, как при осаде, сначала баррикадируешься и проверяешь, хватает ли запасов для сопротивления, но если это длится слишком долго, то наступает момент, когда силы кончаются, и терпеть становится невозможно.

КАРТОЧКА

У всех нас есть свой тайный чулан

Возможно, не все знают, что у каждого из нас есть «чулан», населенный разными персонажами, которые часто друг с другом общаются. Кому-то это более очевидно, кому-то менее, но у каждого есть такое пространство. В чулане обитают разные части нас, и, как и в настоящей семье, они могут мирно сосуществовать или постоянно конфликтовать.

Осознание этого внутриличностного конфликта нужно для того, чтобы работать с тревожностью, которая часто и возникает из-за этих постоянных «дебатов».

Можно сказать, что наше спокойствие зависит от того, как хорошо эти персонажи между собой взаимодействуют. При их конфликте до нас будут доходить эмоции каждой из частей или, что тоже часто бывает (например, когда мы чувствуем себя зажатыми), даже нескольких одновременно.

Возьмите лист бумаги и попробуйте описать (или нарисовать) свой «чулан».

Если вы не привыкли к такого рода упражнениям, возможно, вам помогут следующие вопросы:

Как вы представляете себе это место? Для вас это тоже чулан или скорее подвал, чердак, секретная комната?

Подумайте о ситуации, в которой вы чувствовали себя «заблокированными», и попробуйте вспомнить: какие фразы и мысли звучали тогда в вашей голове? (В момент блокировки обычно вращаются по крайней мере два варианта действий. К примеру, один подталкивает что-то сделать, другой говорит, что боится.) Кто эти главные герои, которые постоянно спорят внутри вас и комментируют ваши действия, и сколько их?

Если бы эти персонажи имели голос, как бы они звучали?

Назовите одно важное свойство каждого из этих персонажей.

Только после того, как закончите, – даже если это покажется трудным, – понаблюдайте за частями, которые вы обнаружили внутри себя, стараясь не становиться ни на чью сторону.

Будьте любопытны и постарайтесь понять, какая часть за что отвечает. Даже если не совсем ясно, зачем та или иная часть нужна сейчас, она несомненно играла роль в какой-то момент вашей жизни.

Например, вы обнаружили персонажа, который требует, чтобы вы никогда не совершали ошибки, его задачей может быть защита от неудач. Возможно, в какой-то момент своей жизни вы решили, что не можете ошибаться (потому что вас кто-либо критикует, родители расстраиваются, некому утешить и т. д.). Не обязательно отыскивать реальную причину: если что-то проявится – хорошо, нет – не тратьте времени. Постепенно, когда вы научитесь мягче к себе относиться, воспоминания будут проявляться сами.

Когда закончите, спросите себя:

Как повлияло на вас это упражнение? Кем вы чувствуете себя теперь?

Что стало с вашими персонажами в чулане после всего этого?

Упражнение может показаться слишком сложным, но не волнуйтесь – вы вправе его изменить или дополнить более точной информацией по мере чтения этой книги.

На данный момент вполне сгодится и маленький набросок, даже неполный.

2

История врачей и лекарств

Без сомнения, проблема тревоги является узловой точкой многих важнейших вопросов; разрешение загадки тревоги прольет поток света на всю психическую жизнь человека.

Зигмунд Фрейд

Мужчина в полосатой рубашке

Я сижу на сером пластиковом стуле на верхнем этаже районной поликлиники. В конце коридора открывается дверь в психиатрическое отделение. Когда я позвонила, чтобы записаться на прием, психиатр сказал мне сидеть здесь, на этих стульях, прямо перед входом. Пока жду, меня раздражает свет: кажется, что нахожусь на засвеченной фотографии.

Подходит врач с приятной улыбкой, протягивает мне руку и ведет в свой кабинет. Он молод, бородат, лицо открытое и выразительное. Он движется с непринужденностью уверенных в себе людей, которым я очень завидую – они будто всегда на своем месте.

Я сажусь, оглядываюсь, но не замечаю, что вокруг меня – слишком волнуюсь. Врач спокойно сидит и ждет. Когда я начинаю говорить, сердце кувыркается в груди. Я словно воды в рот набрала и много жестикулирую. Черт возьми, что мне сейчас сказать этому человеку?! Он меня не знает, первый раз меня видит, а я не знаю, что надо говорить. Там, в чулане, госпожа Перфекционистка нервничает: она хотела бы знать, как ведет себя хороший пациент у психиатра, чтобы произвести нужное впечатление.

Говорю психиатру, что меня направил врач, и перечисляю свои симптомы. Рассказываю, что много лет назад страдала от сильных панических атак, о том, как я их преодолела. Он кивает и периодически задает вопросы. Он хочет знать, грустно ли мне, плачу ли я без причины.

– Нет, без причины не плачу, – отвечаю. – Наоборот, если честно, я не могу плакать, даже если причина есть.

Жду, что он спросит, каковы могут быть эти причины, но кажется, что ему это не интересно, он уходит от темы.

Спрашивает, где работаю, чем занимаюсь, в чем проблема. Пытаюсь объяснить, что в последний год работать все труднее, дела, которые приходится выполнять, вызывают тревогу, я живу в страхе совершить ошибку и чувствую себя неадекватной. Он останавливает меня взмахом руки – даже это, похоже, его не очень интересует.

Потом он хочет узнать, бывают ли у меня навязчивые мысли. Прошу объяснить, что он имеет в виду, отвечаю отрицательно, не думаю, что они у меня бывают. Мои мысли темны, полны беспокойства и тоски, но я не определила бы их как навязчивые.

Трудно говорить, такое чувство, будто дыхание останавливается на полпути и никогда не хватает воздуха. Белизна стен впечатляет. Врач носит полосатую рубашку. Белый кажется слишком белым, даже фосфоресцирующим. Хочу закрыть глаза или хотя бы прикрыть. И цвета, и свет – все неправильное.

Психиатр приходит к выводу, что мне нужно принимать лекарства – антидепрессанты. Я не понимаю, у меня вроде нет депрессии. Я волнуюсь, злюсь, мучаюсь постоянным чувством боли, но не чувствую депрессии. Точнее, мне кажется, что состояние депрессии – это следствие, но не причина. К тому же, у меня есть много дел, которые мне нравятся и интересны, но вместе с тем изматывает тревога, бороться с которой я не могу.

– Вы хотите сказать, что у меня депрессия? – спрашиваю. Он делает жест рукой, как бы говоря: «Ну, немного». Потом объясняет, что у меня нет «серьезной депрессии», но нужно лечиться и принимать эти лекарства.

– Не обращайте внимания на то, что написано. Их называют антидепрессантами, но они подходят и при проблемах с тревожностью вроде вашей.

После приема я чувствую себя сломанным роботом. Будто бы дело не в моем здоровье, благополучии или счастье. А в том, что я взрослый и работоспособный член общества, который перестал функционировать. Сломанная шестеренка. Нужно привести себя в порядок, чтобы поскорее вернуться и занять свое место в обществе.

Если вы здоровы, то делаете, что должны: заботитесь о себе, своей семье, работе. Если вы перестали питаться и говорите, что нужен длительный отпуск – значит перестали функционировать и нуждаетесь в починке.

Но я не хочу, чтобы меня чинили. Я думаю, что вся эта тревожность уйдет, как только получится исправить пару вещей в своей жизни, которые идут не так, как хотелось бы. Моя жизнь, а не мозг, нуждается в лечении.

Хотелось бы сказать это врачу, но понятно объясниться не получается – меня продолжают беспокоить свет и белые полоски на его рубашке.

Фыркаю, потом нервно смеюсь и выдаю:

– Я не уверена, что действительно больна. Пойди я завтра же в отпуск, мне бы скоро стало лучше. Мне просто нужно остановиться и подумать о своей жизни.

Он качает головой:

– Если вы начнете принимать эти лекарства, то вскоре почувствуете себя лучше, мысли тоже поменяются. Вы увидите вещи под другим углом, вернется аппетит и желание ходить на работу.

Такая установка звучит лучше, и я убеждаю себя, что он, наверное, прав. Приму таблетки – и все пройдет. Тошнота, тревожность, тоска, дрожь в ногах, головокружение, страх. Я снова почувствую голод, поем, стану сильнее, даже захочется работать – мир снова мне улыбнется. Это специалист, и он видел десятки таких, как я, поэтому, если он говорит, что решение проблемы в лекарствах, то у него есть на это свои причины. Кто я такая, чтобы подвергать его сомнению? В конце концов я занимаюсь психотерапией два года, а дела становятся только хуже. Почему я должна бороться с таблетками? Почему бы не попробовать? Потом, когда станет лучше, подумаю над тем, как исправить в своей жизни то, что идет не так.

Я почти убеждаю себя, что принимать антидепрессанты – правильно, но тут врач сообщает небольшую деталь: сначала от лекарств станет еще хуже – возникнет больше беспокойства и возбужденности.

Пройдет две, три, ну, может, четыре недели перед тем, как я войду в рабочий режим. А пока надо принимать Ксанакс, чтобы нейтрализовать первоначальный эффект.

Мне любопытно, как лекарство от тревожности вызывает еще большую тревогу. Что это значит? К тому же это вопрос не дней, а недель. Успею ли я? Ведь ощущение, будто я уже нахожусь на краю пропасти. Как мне преодолеть первоначальное ухудшение? Эта перспектива ужасает, но врач утверждает, что альтернативы нет.

Что ж, говорю себе, проходить ли через дантовский ад, чтобы увидеть свет в конце тоннеля? Терпение, я это сделаю. Даже если у меня будут приступы паники каждый день, я уверена, что как-нибудь справлюсь.

Психиатр пишет моему врачу записку с названием лекарства, которое я должна принимать. Называется сертралин, торговое название: «Золофт». В записке говорится о сильных панических атаках и очевидных трудностях в повседневной жизни. Черт возьми, это мерзко читать черным по белому, но не могу сказать, что это ложь. Там же написано, что мне нужно взять больничный на три недели, а потом предстоит оценить ситуацию. Тогда решено – сделаю. Благодарю врача и прощаюсь. Ожидаю, что он назначит еще встречу или что-то в этом духе, но он просто прощается со словами:

– Если что-нибудь понадобится – звони.

Проклятье! Он оставляет меня одну вместе со своим сертралином, загадочной штукой, которая должна заставить меня чувствовать себя сначала ужасно, а потом прекрасно. Может, это хороший признак, и я не так уж больна, во второй встрече нет необходимости. Я просто приму лекарство, и все будет хорошо.

Все будет хорошо?

Моя дружба с леди Сертралиной, которая замужем за Золофтом, длится очень недолго – даже не было времени узнать друг друга. После пяти дней лечения, в один вечер, когда я ужинала со своим мужем, почувствовала, что теряю сознание. В этот раз это было не обычное качание, которое через какое-то время сходит на нет. Все вокруг померкло, мир исчез, и я поняла, что дальше будет только хуже. Успела положить ложку на тарелку и предупредить мужа, что сейчас потеряю сознание. Потом все темнеет, и я проваливаюсь в небытие.

На полу моей кухни лежать не очень удобно, особенно зимой. Едва прихожу в себя, первое, что осознаю, – это холод – мне никогда в жизни не было так холодно. Мои ноги приподняты, лежат на стуле. Делаю вывод, что это муж положил меня так, пока я была без сознания. Пол твердый, и у меня ощущение, что я деревянная кукла, к тому же полузамерзшая.

Муж спрашивает, нужно ли кому-то звонить. Я не знаю, нервничаю, боюсь, мне холодно и страшно. Говорю всякую чушь, вроде того, что умру, а потом опять теряю сознание. Когда я открываю глаза, муж говорит по телефону, по номеру 118[1].

– Они хотят знать, принимаешь ли ты лекарства, – говорит он.

На мгновение я так растерялась, что даже не поняла, о чем это он, потом сообразила и назвала свой антидепрессант. Вскоре он кладет трубку.

– Сейчас приедут, – говорит он и больше ничего не добавляет. Я остаюсь вот так, на полу, с ногами на стуле, очень замерзшая и очень напуганная, пока мы ждем скорую.

Приезжают двое: мужчина и девушка. Очевидно, что эти люди привыкли видеть всякое. Быстро осмотрели меня и, хвала небесам, пришли к выводу, что ничего серьезного: все жизненные показатели в норме.

 Ура, в этот раз я не умру. И снова падаю в обморок.

Они помогают мне встать, потихоньку. Это занимает не менее пяти минут, но как только меня сажают на стул – я теряю сознание. Опять темно, холодно, лежу на полу. Когда прихожу в сознание, говорят, что лучше мне отправиться в реанимацию.

В машине скорой помощи я опять собираюсь потерять сознание, но сообразительная девушка начинает засыпать меня вопросами, пока окончательно не прихожу в себя.

В больнице меня относят на носилках к какому-то мужику в приемной. Девушка из скорой помощи поясняет: «Она принимает антидепрессанты в течение недели. Никаких проблем нет, но все время теряет сознание». Вижу, как мужчина делает жест, как бы говоря: «Хорошо, понял, снова та же история». Хотелось бы расспросить этого джентльмена, который принимает людей на носилках в отделении скорой помощи. Несомненно, он знает что-то хорошее, но я напугана и обессилена, поэтому молчу и жду, когда они придут и заберут меня.

Мне сделали анализы крови, электрокардиограмму – все в порядке, – но все равно оставили на ночь под наблюдение врача, в палате, являющейся своего рода чистилищем для тех, кого привезли на скорой помощи, но еще не решили, отпустить домой или госпитализировать. Здесь нет комнат, только ряды коек, разделенных между собой белыми ширмами. Рядом с моей кроватью находится большая стойка с парой компьютеров. Дежурные медсестра и врач проверяют медицинскую документацию, прежде чем совершить обход прибывших пациентов. Не возражаю оказаться рядом с ними. В этот момент я не хотела бы остаться одна, тем более в темноте. Предпочла бы не спать этой ночью, чувствуя, как вокруг меня кипит жизнь. Мне страшно, я очень нервничаю, но нахождение в больнице позволяет чувствовать себя в безопасности.

Врач подходит к моей кровати и садится на стул, держа мою карту в руках. Она очень вежливая. С заботой в голосе осведомляется, что именно произошло. Настаивает, чтобы я детально описала, на что были похожи эти обмороки, что чувствовала до этого, как долго оставалась без сознания. Рядом со мной муж, который помогает ответить на вопросы.

Затем доктор спрашивает, были ли раньше обмороки, и я несколько раз говорю: «Да!» Рассказываю ей, как ездила маленькой в горнолыжный лагерь. Мы, закутанные и замерзшие дети, стояли в ряд, когда я почувствовала, как мир удаляется. Хорошо помню, как хотела крикнуть об этом инструктору, но смогла только прошептать перед тем, как упасть. В следующий раз такое произошло через несколько лет в церкви, во время мессы. Потом – когда старшеклассницей лежала утром в постели после небольшого происшествия. И опять: одним субботним утром дома, когда порезала палец ножом. Два года назад потеряла сознание в офисе, но там, по крайней мере, была причина: малокровие. Потом было два полуобморока при очень сильных панических атаках. Еще в прошлом году у ветеринара, который лечил кота от тяжелой травмы (я в курсе, что зря тогда посмотрела).

Врач внимательно выслушала меня и в конце сделала вывод: «Возможно, когда вы чувствуете себя одиноко и испуганно, то теряете сознание». Это нельзя назвать диагнозом, но я согласна с ней. Поражает ее материнский тон, учитывая, что она лет на десять моложе меня.

 Многие люди, которые страдают от тревожности и панических атак, боятся упасть в обморок, но обычно этого не случается.

Насколько я знаю, нет какой-то связи между страхом и реальной потерей сознания.

Однако со мной периодически это случается. Иногда простуда, иногда слабость, иногда анемия, иногда страх – и я падаю на землю.

Но еще никогда не было так, чтобы я три раза подряд теряла сознание и чувствовала панику, накрывающую волнами. Доктор должна принять решение о курсе лечения сегодня вечером или завтра утром. Говорит, что мне дадут еще Ксанакса, а завтра утром нужно будет возобновить прием «Золофта». Ее тон вызывает сомнения, поэтому в этом месте я сразу же перебиваю. Заявляю, что больше не хочу принимать «Золофт», кажется, из-за него мне и стало хуже. Врач настаивает. Я тоже. Наконец, я побеждаю.

– Тогда я оставлю это под вопросом, – говорит она, – завтра утром пусть решает дежурный психиатр.

Потом добавляет:

– Но я бы хотела увеличить дозу анксиолитика. Мне кажется, это то, что вам нужно.

Я киваю. Лошадиная доза бензодиазепина меня устраивает, может, хотя бы перестану трястись и немного отдохну. Не нужно бояться, думаю, в больнице со мной уже ничего не случится. Говорю мужу идти домой и ложиться спать. Он соглашается, дотрагивается до моего лба губами и уходит. Всегда восхищалась его способностью оставаться спокойным в любых ситуациях. Мне не нравится оставлять его дома одного, в нашей кровати, но по крайней мере сегодня я предпочла бы быть здесь.

Я должна чувствовать, что не одинока, поэтому мне нравится свет на стойке передо мной, гудение включенных компьютеров, разговоры рядом со мной. Позволяю себя убаюкать этой кипящей вокруг меня жизни, которая окутывает, словно утроба матери. Периодически я засыпаю, а потом просыпаюсь с накрывающими и отпускающими, словно приливы и отливы, волнами паники. Ощущаю дрожь по всему телу, которая похожа на электрический разряд, она начинается от основания позвоночника и проходит через ноги.

Наутро дежурный врач нервничает. Она спорит с медсестрой, и даже когда они говорят тихо, я прекрасно все слышу. Она раздражена на всех, кто был здесь раньше. Непонятно почему злится на врача, которая осматривала меня прошлым вечером. Начинает обходить койки, а когда подходит к моей, спрашивает: «Так, а здесь что случилось?» Я ненавижу эту интонацию. Жеманный и снисходительный тон, который некоторые взрослые используют с детьми и пожилыми людьми. И с больными, конечно же.

Отвечаю:

– Вчера вечером три раза теряла сознание, – теперь я ненавижу еще и тон своего голоса. Позволяю говорить маленькой плаксивой девочке из чулана: она напугана, сердита и очень хочет, чтобы доктор стала повежливее. Рано или поздно я должна объяснить ей, что не нужно ныть, если хочется, чтобы нас воспринимали всерьез.

Врач с кислой миной, даже не взглянув в лицо, сказала:

– Что ж, раз вы три раза теряли сознание, отправляйтесь в клинику и сдавайте анализы.

«Да пошла ты!» – думаю. Она не должна позволять себе так со мной разговаривать. Но ничего не говорю. Даже когда здорова, я не из тех, кто спорит, а тем более лежа на больничной койке.

Ничего не сказав, врач поднимает мою рубашку и дотрагивается до живота в двух или трех местах. Не понимаю, зачем это делается, но она и не пытается мне ничего объяснить. Хватает, как кусок мяса, а затем уходит, даже не попрощавшись. Медсестра смотрит на меня смущенно и следует за ней.

Они идут осматривать женщину на соседней кровати, у которой воспаление внутреннего уха. Тон доктора другой, в нем еще слышно раздражение, но она становится уже не такой грубой. Говорит, что головокружение – это плохо, нельзя делать резких движений и что пациентку скоро переведут в палату.

Что ж, думаю я, ей повезло. Не в том смысле, что мне тоже хотелось бы иметь воспаление внутреннего уха, но успокаивает, что кто-то знает название вашей болезни и способ лечения. Уверена, что если бы у меня была не такая туманная болезнь, то и врач была бы менее грубой.

 Иногда я думаю, что некоторые врачи – только некоторые – нервничают с такими, как я, потому что не знают, как нас лечить, и, чтобы не выглядеть беспомощными, ведут себя так, будто это наша вина.

В любом случае, сейчас главная проблема в том, что я не хочу отправляться в клинику и сдавать анализы. Я уже была в ней два года назад и все пять дней плохо спала и мало ела. Это не то, что нужно в моем состоянии. Старушка из чулана тихо шепчет то же самое, и я намерена прислушаться к ней. Нужно оставаться спокойной и прежде всего питаться. Убеждена, что у меня ничего нет, анализы бесполезны, за последние годы я сдала их тысячи. Это просто тревожность. Беспощадная тревожность, которая, возможно, проявилась таким жутким образом из-за волшебных таблеток психиатра. Которые, кстати, я больше не стану принимать. Мой план таков: вернуться домой, выбросить все антидепрессанты, накачаться анксиолитиками и попытаться выжить. Знаю: это дурацкий план, но сейчас он выглядит лучше, чем идти в больницу сдавать анализы.

Старушка уже высказалась, остальные девушки из чулана молчат. Только Малышка пытается немного протестовать: «Не безопаснее ли пойти в клинику?» – но и она в этом не очень уверена. Невероятно, но в этот раз они все согласны.

Мой муж считает так же, он сразу сказал, что в госпитализации смысла нет. Но я не хочу спорить с этой гарпией – дежурным врачом. Как только меня переводят в больницу, я заявляю, что хотела бы вернуться домой.

Там врач очень молодая. У нее очень длинные, черные и блестящие волосы, макияж нанесен со вкусом, одета элегантно. Кажется, что она насколько возможно старается привнести немного изящества и красоты в это место, пахнущее заброшенностью и средствами для дезинфекции. А может, таким образом она очерчивает границу, отделяя себя от печальных ситуаций, которые здесь происходят каждый день.

Разговаривает она очень официально, но есть ощущение, что глазами она пытается сообщить, что мне действительно нет причин оставаться здесь.

– Итак, вы в этом уверены? – спрашивает она наконец. Я никогда ни в чем не уверена, тем более когда нужно оспорить авторитет врача. Но сквозь туман начинаю мельком замечать проблески света.

 Начинаю понимать, что не могу делегировать свое здоровье никому, даже самой современной и оборудованной больнице, даже величайшему светиле в истории. Некоторые решения принимаю только я сама.

И я знаю, что в данный момент оставаться здесь – не самая лучшая идея.

Поэтому отвечаю ей, что хочу вернуться домой и что уверена в этом. Она дает подписать мне документ, что я выписываюсь вопреки совету врача. Бунтарка из чулана очень мною гордится.

На мне все еще тапочки, в которых была вчера, когда упала в обморок. Встаю на ноги, выхожу из клиники под руку с мужем и сажусь в машину. И снова повторяю себе: «Все хорошо, все будет хорошо».

Придя домой, бросаюсь под душ и нахожусь там до тех пор, пока кончики пальцев не покрываются морщинами, а спина обжигается. Потом беру эти старые тапочки и выбрасываю их в мусорное ведро.

Ожившие страшилки

Дальше мне пришлось нелегко. Каждое утро я просыпалась в панике. Мысли носились по кругу с огромной скоростью, словно белка в колесе. В голове одна и та же картина: я в психиатрической клинике, напичканная лекарствами, под капельницей. Неужели такое будущее меня и ждет?

Просыпаюсь всегда в панике, в голове рой спутанных мыслей, полно необоснованной тревоги и теней. Еще в кровати принимаю первый за день анксиолитик и жду, когда он подействует. Мало-помалу волны паники спадают, тошнота проходит, мысли будто успокаиваются. Когда перестаю представлять себя в больничной палате с решетками на окнах, понимаю, что пора вставать и завтракать.

 Хотя ситуация совсем не радужная, кое-что все-таки дарит надежду: я ем, и я сплю.

Аппетит возвращается, в том числе благодаря Ксанаксу, каждую ночь сплю по восемь-девять часов подряд. Сон напоминает черную дыру, из которой я пытаюсь вырваться каждое утро, но я говорю себе, что раз могу есть и спать – дела идут не так уж и плохо.

После завтрака сажусь на диван и включаю телевизор. Это не лучший способ провести утро, но телевизор меня успокаивает. Мелькают образы каких-то историй о преступниках и полиции, а затем разум успокаивается, как ребенок, укачанный в колыбели. Я не одна, и это действительно счастье. Муж смог организовать работу из дома на несколько дней, ходит за покупками, готовит, немного убирается и присматривает за мной.

Потом ко мне приходит отец и мачеха, тоже с приготовленным обедом. Первое время я даже не могла с ними есть, потому что слишком нервничаю за столом. Остаюсь на диване с включенным телевизором. В любом случае, горячий суп и их разговоры из кухни меня подбадривают, помогают чувствовать себя лучше.

На следующей неделе, пусть и с трудом, я смогла с ними пообедать. Бывает еще Клаудия, старшая дочь мачехи, вместе с мужем. Немного стыдно, что они видят меня в таком состоянии, но я благодарна, что они приходят.

Иногда приходит мама, приносит сладости с миндалем из центрального магазина. Пьем горячий чай на кухне и немного разговариваем. Все еще не могу настроиться на частоты других людей, плохо соображаю и тревожусь. Двигаюсь осторожно, часто тошнит и кружится голова. Выхожу из дома только с кем-то и только к врачу. Даже встречи с психотерапевтом прекратила, в таком состоянии не было сил приходить на прием.

 Нужно понять, как заботиться о себе, и кажется, что это не так уж просто. Выслушав четырех разных психиатров, получаю довольно запутанную картину.

Врач, назначивший мне «Золофт», категорически отрицал, что меня может из-за него тошнить. Он посоветовал увеличить дозу Ксанакса и попробовать другой антидепрессант. На мое недоумение ответил: «Конечно, вы имеете право не принимать антидепрессант, но вашу проблему можно решить с помощью него, и если не хотите так лечиться – нет смысла возвращаться сюда». Другими словами, он захлопнул дверь прямо перед моим носом. Ему вряд ли показалось, что он повел себя грубо, но я от этого раздражаюсь не меньше. Разве не в обязанности врачей искать лучшее лечение своим пациентам? Нельзя ли назначить еще одну встречу, чтобы углубиться в произошедшее и вместе обсудить ситуацию? Он повторил несколько раз, что мне нужно было сдать анализы, потому что, как он сказал: «Я никогда не слышал, чтобы от «Золофта» падали в обморок». Вероятно, он прав, и это не укажут среди побочных эффектов, но после трех обмороков подряд я бы хотела быть осторожнее.

Другие психиатры допустили, что так плохо мне стало от этого препарата. Я слишком худая, по их словам, поэтому начинать прием надо было с меньших доз, практически детских.

Двое посоветовали мне перейти на другое вещество – пароксетин, принимать его в каплях, чтобы начать с очень низкой дозировки и, уменьшая побочные эффекты, постепенно дойти до полноценной дозы.

Четвертый психиатр вообще предложил выбросить все антидепрессанты и анксиолитики и попробовать «Цветы Баха». А еще посоветовал физиотерапию, чтобы перестроить мышцы, участвующие в дыхании, и немного двигаться каждый день.

Я растерянна и не знаю, что делать. Пересказываю все своему врачу, но он тоже, кажется, сбит с толку, и, если я правильно понимаю его настроение, его несколько раздражают эти противоречивые указания. Наконец, мы с ним принимаем решение. «Золофт» отправляется в унитаз, и никаких больше антидепрессантов. Продолжаю принимать Ксанакс – я его уже использовала и думаю, что справлюсь без последствий. Это не первый раз, когда я так крепко сталкиваюсь со стеной тревоги, делала это в прошлом – сделаю и снова.

Начало

Мои проблемы с тревожностью начались около двадцати лет назад, с ужасной панической атаки, которая поразила внезапно, когда я ехала на автобусе из Римини в Мизано. Даже сейчас, когда прохожу мимо автовокзала в Римини, меня охватывает дрожь.

Это случилось неожиданно, как гром среди ясного неба, но после, вспоминая предшествующие недели и месяцы, я поняла, что было несколько предупреждающих сигналов.

 К сожалению, совсем ничего не зная об этих проблемах, я не смогла их растолковать и ничего не делала, пока беспокойство не стало настолько невыносимым, что его нельзя было больше игнорировать.

То лето было действительно странным. В двадцать четыре года я как будто снова стала ребенком: боялась оставаться одна и только при мысли о поездке в автобусе или поезде или походе в супермаркет меня начинало трясти, как осиновый лист.

Так я провела пару месяцев в компании отца и его семьи. Привязалась к его жене Даниэле, которая каким-то образом помогала мне почувствовать себя в безопасности. Там жили еще их дочери: Клаудия, которой тогда было девять лет, и трехлетняя Анна. Симона родилась несколько лет спустя. Мне нравилось жить с ними. Я чувствовала себя хорошо в их семье, рядом с девочками, когда вместе ужинали, проводили вечера за компьютерными играми, попивая тоник. Все было обыденно, умиротворенно, и это меня успокаивало. Я пропустила летнюю сессию в университете и несколько месяцев не виделась с друзьями. У меня был молодой человек, но его я тоже не хотела видеть.

Тогда я тоже сходила к психиатру, который назначил мне на месяц анксиолитик и легкий трициклический антидепрессант вдобавок к множеству витаминов и минеральных солей. Несколько встреч спустя, видя, что лучше мне не становится, он предложил подождать до конца лета, а потом начать психотерапию.

В сентябре мне стало лучше, и я вернулась домой. Панических атак больше не было, но на их месте появился целый букет симптомов тревожности, которые я совсем скоро начну очень хорошо различать. Утром я шла в университет на занятия или отправлялась учиться в читальный зал. Много времени проводила в баре, общаясь с одногруппниками.

После жуткого лета с бесконечными паническими атаками то, что я смогла вернуться к себе и возобновить свою жизнь, уже казалось успехом. Я верила или, скорее, надеялась, что это ужасное приключение в прошлом, однако скоро оказалось, что это не так.

Мои будни на факультете превратились в невыносимый труд. Во рту постоянно было сухо, появилась одышка. Приятное общение с друзьями стало утомительным: в животе всегда возникало чувство сдавленности, и казалось, что слова постоянно спотыкаются на языке.

Следуя совету психиатра, я начала психотерапию. Психолог сразу же прямо сказал мне, что терапия не будет направлена на устранение симптомов. Мы поговорили обо мне, моем прошлом, моих трудностях, о том, что он не может вылечить мои симптомы, а аспирин снимает головную боль. Еще он сказал мне, что не является врачом и не будет выписывать или советовать лекарства, но если я принимаю какие-то препараты, то должна сообщить ему. Все это было частью нашего «врачебного договора», и я с радостью приняла его – это казалось разумным.

Но мне все еще было плохо, я чувствовала слабость, и тяжело было дышать, голова кружилась. Каждую неделю по пути к психологу я проходила по длинной улице в центре, усеянном колоннадами. Иногда казалось, что дорога наклонена в одну сторону и что я могу потерять равновесие, упасть и перекатиться на другую.

Я была молода, и впереди меня ждало многое: я хотела закончить учебу, писать рассказы, развлекаться, знакомиться с новыми людьми, путешествовать. И вот со мной случилось нечто очень странное и непонятное, что не проходит от небольшого отдыха или пары таблеток аспирина. Это постоянное давление свело меня с привычного пути. Впервые в своей жизни я столкнулась с проблемой, которую было нелегко решить. Болезнь, протекающая нелинейно, при которой, возможно, и становилось лучше, но затем снова наступало ухудшение со странным развитием, логика которого от меня ускользала.

Одним днем, на пике раздражения и страха от этого непрерывного танца, я пошла к своему врачу, у которого наблюдаюсь и сейчас. Рассказала ему, что происходит, и тот без колебаний ответил, что это тревожность.

– Вы уверены? – спросила его.

– Абсолютно. Я это понял, только взглянув на вас.

 Я так и не поняла, что он имел в виду: может, то, как я сидела или дышала, а может, волнение при разговоре. В любом случае его вывод меня поразил, и сегодня, спустя много лет, я прекрасно помню тот визит.

Врач посоветовал мне Ксанакс, сказав, что он достаточно хорошо помогает в таких случаях, как мой, при тревожности и панических атаках. Я сомневалась, боялась, что препарат может мне навредить.

– Бывают случаи, когда гораздо хуже было бы не принимать его, – ответил он.

Все лето во время самых острых панических атак я принимала лекарства, не протестуя, но была убеждена, что это лишнее. Допустим, со мной случилось что-то плохое, это длилось немного дольше, чем грипп, но уже прошло, и теперь таблетки не нужны. Так я считала.

Признаться, что это не так, что все гораздо серьезнее и не разрешится в скором времени, было трудно. Но я начала с этим смиряться. Психотерапия и Ксанакс, который я могла принимать, следуя указаниям врача, мне помогли. Разумеется, я не так мечтала прожить свои двадцать с лишним лет, но трагедии не произошло.

Итак, через полчаса я была в квартире, которую делила с другими студентками. В тот вечер я осталась одна. Несколько поколебавшись, приняла таблетку и через какое-то время стала готовить ужин. Вскоре я почувствовала спокойствие, чего со мной не происходило уже очень долгое время. Я чувствовала себя полностью в настоящем моменте, получалось сосредоточиться на простых повседневных вещах: я поставила воду для макарон, расстелила скатерть, достала тарелку с полки и столовые приборы из выдвижного ящика. Никуда не торопилась, время перестало бежать и вернулось в нормальный ритм. Я снова ощутила полный контроль над своей жизнью: время ужина, я готовлю еду, потом убираю со стола и смотрю телевизор. Не было повода для беспокойства: никакой бабайка не прятался под кроватью, сердечный приступ не надвигался.

В тот раз я поймала себя на мысли, что мне не было бы так плохо, если бы внутри меня появилось некое успокаивающее место, где нет страхов, огорчений, переживаний. Спокойное место, откуда можно было бы безмятежно смотреть на жизнь. Мое спокойное место находилось где-то внутри меня. Ксанакс помог его найти, но я была уверена, что это место существует и без лекарств. Это нормальное состояние, которое я чувствовала в своей жизни много раз до того, как начала страдать от панических атак.

Когда вы ребенок и вас только уложили спать, вы слышите, как в соседней комнате родители смотрят телевизор, и уверены, что ночь будет спокойной, потому что они здесь, они о вас позаботятся. Или когда приходите домой после напряженного дня, садитесь на диван, включаете телевизор и смотрите глупую передачу, пока едите пиццу. Или когда зимой укутываетесь в плед, чтобы почитать книгу с дымящейся чашкой чая на тумбочке.

Это спокойное место, сказала я себе тогда, существует как некая часть внутри меня, и пока оно есть, я не потеряна, не больна, не сумасшедшая. Все, что нужно сделать, – это узнать, как туда попасть, остаться там как можно дольше и иметь представление о дороге обратно.

Ксанакс помог мне добраться туда, но я не была уверена, что смогу вернуться самостоятельно.

Лекарства для гиперактивного мозга

Такие препараты, как Ксанакс, относятся к бензодиазепинам. Они были изобретены в конце 50-х годов и сразу же стали доминировать на молодом тогда рынке так называемых «транквилизаторов».

До этого единственными доступными анксиолитиками были барбитураты: лекарства с сильным седативным эффектом, очень опасные при передозировке.

В 1955 году в США в продажу поступил новый препарат, который был обозначен как «транквилизатор». Он назывался Милтаун[2] и был настолько успешным, что стал культурным феноменом, о чем пишет Андреа Тон в книге «Эпоха тревоги». Он стал наркотиком для кинозвезд и знаменитостей. Он был у всех на слуху, о нем часто писали в газетах. В 1958 году в романтическом мюзикле «Портофино» очень известная тогда актриса Хелен Галлахер произнесла такую фразу: «Когда я представляю, что он меня целует, то не знаю, упасть в обморок, сесть или принять Милтаун».

 Олдос Хаксли, известный своим романом-антиутопией «О дивный новый мир», утверждал, что открытие мепробамата стало одним из самых важных и революционных событий времени.

Фармакология, как он считал, вскоре обеспечит человечество чем-то очень ценным: добротой, покоем и радостью.

Учитывая огромный успех Милтауна, фармацевтические компании затратили много усилий на поиск новых, более эффективных веществ с меньшим числом побочных эффектов. Так, в 1957 году в лаборатории Хоффманн-Ля Рош исследователь Лео Штернбах открыл первый бензодиазепин: транквилизатор и анксиолитик, гораздо более эффективный, чем Милтаун, и с меньшим количеством побочных эффектов.

История открытия бензодиазепинов имеет один забавный аспект, который хорошо объясняет Скотт Стоссел в книге «My Age of Anxiety: Fear, Hope, Dread, and the Search for Peace of Mind». Руководство Хоффманн-Ля Рош назначило Штернбаха ответственным за разработку нового класса транквилизаторов, но после нескольких лет безрезультатных исследований проект закрыли, а исследователя перевели на изучение антибиотиков. Через два года, убирая лабораторию, ассистент нашел небольшое количество одного из соединений транквилизатора, которое тестировал еще Штернбах. Чтобы ничего не оставлять неиспользованным, он решил провести несколько испытаний, и первые же результаты оказались удивительными: эксперименты на лабораторных крысах показали, что это вещество обладает большими расслабляющими свойствами и очень маленьким количеством побочных эффектов.

Через несколько лет на рынок вышел первый бензодиазепин под торговым названием «Либриум» (от лат. «equilibrium» – «равновесие»), и в течение трех месяцев он превзошел Милтаун в продажах.

В последующие годы исследования бензодиазепинов увеличились в разы, в результате чего появились такие известные препараты, как Валиум, Тавор, Лексотан и, наконец, Ксанакс, выпущенный в продажу в 1981 году. Вскоре он стал самым продаваемым и самым популярным анксиолитиком в мире, единственным препаратом, разработанным специально для помощи при панических атаках. Сегодня, конечно, кинозвезды не хвастаются употреблением транквилизаторов, но рынок этих лекарств точно не уменьшился. Бензодиазепины использовались широко, хотя никто не знал механизма их действия. Экспериментально доказано, что они оказывают успокаивающее и анксиолитическое действие[3], но многие годы никто не понимал, почему.

Нашел ответ Эрминио Коста, итальянский нейробиолог, в конце семидесятых. Коста обнаружил, что бензодиазепины усиливают действие нейротрансмиттера ГАМК (гамма-аминомасляной кислоты): вещества, которое вырабатывается в мозге и обладает тормозящими функциями в центральной нервной системе. Проще говоря, ГАМК – это наш внутренний транквилизатор: он замедляет частоту активации нейронов и успокаивает мозговую активность. Коста понял, что бензодиазепины соединяются с рецептором ГАМК и усиливают его тормозящее действие на деятельность нервной системы.

Этот краткий обзор того, как работает мозг, заставил меня задуматься, как можно представить метафорически тревогу и действие бензодиазепинов.

 У людей, страдающих тревожностью, нервная система перевозбуждается: мы похожи на двигатель, который постоянно заведен.

Тревога заставляет все ускоряться, мысли похожи на карусель, мчатся очень быстро и не дают передышки. Но не только мысли – учащается дыхание и сердцебиение. Нервная система перегружается, как и компьютер, в котором запущено слишком много программ. Я могу примерно вообразить, как все эти нейроны включаются и начинают контактировать друг с другом, активируя синапс за синапсом в бесконечной эскалации. Бензодиазепины могут замедлить эту гиперактивность, как ведро воды, которое выплеснули на огонь.

Ощутимый эффект в том, что все замедляется и начинает двигаться с приемлемой скоростью. Мысли, дыхание и сердцебиение возвращаются в норму, и если до этого мы чувствовали себя на краю пропасти, то теперь как будто находимся в безопасности и можем успокоиться.

Если бы на этом все заканчивалось, проблемы с тревожностью уже были бы решены: принимаем транквилизатор каждый раз при тревоге – и все: наша нервная система убеждается, что нет повода для беспокойства, все в порядке.

К сожалению, это так не работает. Это было бы слишком хорошо. Такие лекарства, как Ксанакс, могут помочь преодолеть критические моменты, но они не решают проблему целиком. Таблетки работают быстро и снижают самые сильные симптомы тревожности, но потом проблема возвращается. И нет, нельзя просто принимать таблетку всякий раз, когда мы чувствуем в этом необходимость, потому что бензодиазепины вызывают привыкание и зависимость. Привыкание означает, что со временем придется увеличивать дозу, чтобы получить тот же эффект. А при зависимости резкое прекращение может вызвать абстинентный синдром.

По этим причинам уже много лет научное сообщество все больше выступает против использования бензодиазепинов для лечения тревожности в долгосрочной перспективе. Ксанакс должен быть препаратом неотложной помощи, использоваться для остановки панических атак или противодействия за короткий период при особенно сильной тревожности, но не превышать двенадцать недель непрерывного приема (что также указано в инструкции). Для лечения тревожных расстройств в более долгосрочной перспективе лучше использовать другой класс препаратов, так называемые антидепрессанты, такие как Золофт, который мне назначил психиатр. Речь идет о селективных ингибиторах обратного захвата серотонина (СИОЗС). Первой обнаруженной молекулой категории СИОЗС стал флуоксетин, который стал продаваться в конце восьмидесятых под названием «Прозак», который прозвали «таблеткой счастья».

Потом появился сертралин (Золофт), циталопрам, эсциталопрам, пароксетин (Сереупин и Паксил).

Что делают все эти препараты? Они влияют на биохимию мозга, в частности на серотонин – нейромедиатор, играющий важную роль в регулировании нашего настроения. Их создали для лечения депрессии, но после того, как несколько тестов показали их транквилизирующий эффект, стали использовать и для лечения тревожных расстройств.

Последние тридцать лет депрессию чаще всего лечили именно медикаментами на основе комбинации бензодиазепинов и СИОЗС. Бензодиазепин служит для того, чтобы контролировать побочные эффекты от СИОЗС, которые на ранних стадиях лечения приводят к ухудшению симптомов тревоги, как мне говорил психиатр. Потом, через несколько недель, прекращают прием анксиолитиков (если условия это позволяют) и продолжают только антидепрессанты. По крайней мере год. Дальше – по ситуации.

Таким образом, мое решение отказаться от приема антидепрессанта и продолжать лечиться исключительно Ксанаксом оказалось большой глупостью. Я отвергла единственное правильное лекарство от своей болезни и вдобавок подвергла себя риску зависимости от бензодиазепина. Это совсем не разумно.