Люди из «Лагеря девять»

Красная лента, вплетенная в волосы Наен, развевалась на ветру. Она была такой яркой, что я не могла оторвать взгляд. Похоже, что саму Наен, следующую за Чансоком, все устраивало. Удачно, но одновременно я не могла сдержать досаду. Я не знала, на кого было обращено это горестное чувство – на Чансока, Наен или Сангхака, который не возражал против моего решения. Чансок шел впереди, слегка склонив голову. Так мало-помалу он отдалился от меня.

Шедшая вслед за Сангхаком, я остановилась и огляделась. Было отчетливо слышно, как поют вокруг птицы. Щебет доносился из леса, с деревьев и ветвей неведомых мне растений. Ветер был нежным и мягким, красные и желтые лепестки колыхались на деревьях. У меня возникла безумная фантазия, что «Лагерь девять» может оказаться большим птичьим гнездом.

«Как же оно называется?» Наклонив голову, я посмотрела на большое дерево, ветви которого свисали до самой земли. Мой взгляд проследовал от его корней до бесконечных, растущих во все стороны ветвей. Тут так много всего, что мне следовало бы знать: цветы, травы, деревья и фрукты, которых я никогда прежде не видела. Казалось, потребуется уйма времени, чтобы выучить их названия. А сколько, интересно, времени нужно, чтобы узнать человека?

Сангхак, который шел впереди, повернул голову в мою сторону:

– Место, где расположен наш лагерь, называется «Эва» – это означает «запад».

Сангхак широко взмахнул рукой. Его чисто выбритый подбородок выглядел свежо. Я кивнула в ответ.

Действительно ли мое решение было верным для нас четверых? Смогут ли все из нас быть счастливы? Меня всю дорогу преследовала только одна эта мысль. Внятного ответа так и не было. Как только я сказала, что выйду за Чхве Сангхака вместо О Чансока, второй просто хлопнул дверью и ушел. Наен же отвернулась, спрятав лицо в руках. А Сангхак и вовсе просто глядел на меня. Что он хотел этим сказать? «Согласиться не могу, но и возражать не стану»? Сможем ли мы вчетвером быть счастливы одинаково? Будто пытаешься по справедливости разделить рисовый пирог на равные части.

Я не могла забыть удаляющийся силуэт Чансока, который шагал с недовольным выражением лица. На нем была рубашка с рисунком в виде листьев. Я была не в силах оторвать взгляд от него.

Место, где располагалась кухня, куда меня привел Сангхак, было похоже на просторный склад. Она находилась между четырех хижин, поэтому, скорее всего, ею пользовались и другие жители. Меня немного расстроили ветхая крыша и стены в этой так называемой кухне. Я пошаркала ногой по грязному полу. Бурого цвета земля выглядела странно. Почва была совсем сухой: только дунь – и разлетится пылью. Но разве мне кто-то говорил, что, когда я приеду на Пхова, полы на кухне и в туалете будут настолько чистыми, что хоть босиком ходи? Видимо, от жизни в «Лагере девять» не стоит ожидать подобного.

Сангхак познакомил меня с женщиной, которая готовила ужин. Ее звали Пак Сунре, и улыбка ее была яркой и естественной. Сунре выглядела словно женщина, которая проживает свою жизнь, не проливая слез. Несмотря на то что на ней была пожелтевшая от пота и пыли одежда, она не выглядела измученной. Сунре сказала, что ждала меня, и поприветствовала:

– Добро пожаловать. Жарковато, не так ли? – и она протянула мне чашку с водой, хотя я этого даже не просила.

Глаза Сунре были необычайно темными и глубокими, похожими на ягоды корейского винограда. Стройная, с яркой улыбкой и сияющими глазами, она показалась мне женщиной, которая не постареет никогда. Я сразу почувствовала к ней особое расположение – возможно, только лишь из-за того, что она стала первым человеком, которого я встретила после прибытия в лагерь.

Я осушила чашку. Вкус воды на острове почти ничем не отличался от домашнего. Мне сразу стало легче, и жажда прошла. И меня впечатлила доброта Сунре. Сангхак тоже выпил воду и вытер рот.

– Что ж, я пойду немного поработаю.

– Ты возвращаешься на плантацию? Сейчас?

– Надеюсь, заплатят хотя бы за полдня. Хотя нет так нет.

Сангхак выглядел как человек, который хотел поскорее отправиться по делам, потому что чувствовал себя неловко и даже отчасти неуютно.

– Да ладно, ты же так долго дожидался свой невесты! Отдохни хоть немного.

– Я не был на работе уже три дня, – он сказал это так, будто впервые взял такой долгий перерыв.

– Что ж, раз у тебя в семье пополнение, придется теперь работать усерднее, – заметила Сунре, отворачиваясь.

Корзина, которую дала мне Сунре, была наполнена знакомыми овощами – тыквой, салатом. Ощущение, что я все еще где-то в родном городе, не уходило. Когда я вышла на задний двор кухни, там обнаружился небольшой колодец, вблизи которого росли разные овощи.

– Сколько тебе лет?

– Восемнадцать.

– Ах, именно в этом возрасте я приехала сюда.

Сунре закивала, словно вспоминая то время. Она сказала, что прошло уже три года с тех пор, как она очутилась на Пхова.

Вода, набранная из колодца, была прозрачной и холодной. Я вымыла овощи и сложила в корзину. Сунре встряхнула ее обеими руками. Капельки воды разлетались в воздухе как мыльные пузыри: в каждом играла маленькая радуга. Сунре все хихикала, тряся корзину, совсем как ребенок.

– Я готовлю еду трижды в день для работников здесь, на плантации. То, что женщины работают здесь, абсолютно нормально. Пускай и получаем мы меньше мужчин. Иногда попадаются не очень хорошие люди, но и они платят.

За чисткой овощей Сунре без умолку рассказывала разные истории. Казалось, она истосковалась по беседе. Слушая ее, я представляла себе лица людей из «Лагеря девять», с которыми мне вскоре предстоит встретиться.

Женщина приоткрыла крышку большой кастрюли с супом. Кислый и пикантный аромат разжигал во мне голод. От запаха домашней еды меня начало клонить в сон, как после долгого путешествия.

– Почему мужчины такие невнимательные?.. Следовало бы хоть показать тебе сперва новый дом. И не стыдно ему было бросать тебя вот так?

Сунре взяла меня за запястье и повела куда-то. Она сказала, что нам нужно сходить посмотреть на комнату, в которой живет Сангхак. Это была вторая комната справа после выхода из кухни. Сунре сказала дождаться еды, но я чувствовала такую усталость, что готова была лечь прямо на пол.

Сунре вернулась на кухню, а я оглядела комнату. Койка у одной из стен казалась слишком маленькой, чтобы на ней могли уместиться два человека. В комнате стоял ветхий стол и тут же – моя сумка с вещами. Сложно было назвать это спальней новобрачных. Мне понравились только большие окна. Зеленые листья укладывались на подоконники, как будто хижина стояла посреди леса. Я не могла хорошо рассмотреть окрестности, потому что деревья закрывали весь вид, но чувствовала, что со своей любовью к зелени в «Лагере девять» мне будет хорошо. Отныне это место, где я буду жить, сказала я себе. Отныне здесь мой дом.

Я долго лежала на полу. Именно тогда я осознала, что проделала долгий путь, чтобы попасть сюда, в эту комнату. Как там Наен и Чансок, интересно? Что эти двое сейчас делают? Мою голову наполнил рой мыслей. Внезапно веки опустились сами собой.

«Как долго я сплю?» Снаружи слышались разговоры людей. От удивления я открыла глаза и осмотрелась. Казалось, я уснула, как только вошла в комнату. Каждый раз, когда я делала вдох, запах травы, заполнявший помещение, достигал моего носа. Прохладный и чистый воздух отличался от дневного.

Я распаковала сумку. Первое, что бросилось мне в глаза, это теплая накидка, в которой я покидала Чемульпо. Я поднесла вещь ближе и полной грудью вдохнула морозный аромат зимы. Внезапно с незримой силой на меня обрушилась тоска по моей матери. Ей было бы тяжело, узнай она, что место, куда мы прибыли, проделав весь этот долгий путь, представляло собой маленькую вонючую каморку. Накидка была тяжелой и нелепой. На острове она была мне больше не нужна, поэтому я затолкала ее обратно вглубь сумки. Так же глубоко, как запрятала тоску и по родине, и по лицу своей матери.

Я вспомнила день, когда покинула Чемульпо. Мы собирались было садиться на паром, но моя мать расплакалась. Она была не похожа на себя. «Вскоре я смогу и тебя забрать на Пхова, они так говорили, мам», – повторяла я то, что слышала и во что сама верила. Мама кивнула в ответ. Зимний ветер был резким. В тот день я впервые осознала, что моя мама – маленькая и хрупкая женщина.

Я закончила распаковывать вещи. Мое внимание привлекли светло-зеленый чогори, красная юбка и белый хлопчатобумажный носовой платок. Все эти вещи мама шила для меня несколько дней. Мама сказала, что они обязательно мне понадобятся, и уложила все в сумку своими грубоватыми, шершавыми на ощупь руками.

Сунре открыла дверь со словами: «Эй, седек!» Она назвала меня «седек» – «молодая невеста». Я опешила от непривычного обращения.

– Все очень ждут, когда ты к ним выйдешь.

Выглянув через щель приоткрытой двери, я сначала увидела лицо Сангхака. То, как он взглянул на меня, а затем резко повернул голову, выдавало неловкость. На извилистом стволе высоченного дерева, покрытого листвой, сидели люди. Все мужчины были в длинных брюках. Они сняли сапоги до колен и небрежно отбросили в сторону. Видно было, что мужчины только вернулись с работы на плантации. От них пахло потом и грязью.

Сунре усадила меня рядом с Сангхаком и представила как его новоиспеченную невесту. Наен и Чансока нигде не было видно. Я понимала, что если бы мы встретились с ними, то всем могло бы стать неуютно, но не могла унять любопытство. Люди смотрели на меня. Загорелые, улыбающиеся лица.

– Отличный выбор, Сангхак хен! [6] Я сам как сейчас помню свою первую встречу с невестой. Ее кожа, такая мягкая, и гладкие молочно-белые бедра все никак не шли у меня из головы, когда я срезал тростник на плантации… Я тогда аж полоснул себя несколько раз по пальцам вместо тростника!

Супруг Сунре, господин Пхен, похлопал Сангхака по плечу и захихикал. Этого будто было недостаточно, поэтому он закатал длинный рукав и прижал загорелое предплечье к тонкой белой руке жены. Смущенная Сунре отпихнула мужа, хотя мне показалось, что на деле его игривость не вызывает у нее возражений.

– Это похоже на темную корягу, в которую несколько раз била молния, рядом с белыми рисовыми лепешками, – произнес кто-то, указав на загорелую руку Пхена. Люди рассмеялись и захлопали в ладоши.

Господин Пхен, низкорослый для мужчины, выглядел намного старше Сунре. Было ощущение, что громкий голос совсем не подходит его маленькому телу. Единственной мужественной чертой в нем показался мне громкий командный голос. Однако я изменила мнение, взглянув на его руки. Они были необычайно большими для его тела и выглядели загрубевшими, как у человека, трудящегося без продыху. Каждой ладонью он с легкостью мог бы закрыть лицо Сунре. Он частенько приобнимал своей лапищей хрупкие плечи жены. То, как жители «Лагеря девять» поглядывали на них, говорило, что здесь все давно привыкли к игривым отношениям в этой паре. Господин Пхен казался человеком, который смеялся так же много, как и сама Сунре.

– Только послушай себя! Что за вульгарные разговоры при нашей молодой невесте? Я и так знаю, что икры твоей жены бледны, как белая редька, и нечего тебе тут дразнить холостяков, – с недовольным видом произнес мужчина по фамилии Хон. Его лицо было хмурым, будто он и впрямь завидовал счастью господина Пхена.

– Так, а когда это ты успел разглядеть ноги чужой жены? – с недовольным видом вопросил господин Пхен. – Не грабеж ли это средь бела дня, а?

Голос Пхена стал тяжелым и серьезным: всю игривость как ветром сдуло. Сангхак вмешался, сказав Пхену, что это была просто шутка, и похлопал его по плечу. Хон поскреб в затылке, сказал, что извиняется, и улыбнулся.

– А куда делся Чансок? У него уже первая брачная ночь началась?

Шутка человека с хриплым голосом заставила всех разразиться хохотом.

Кто-то предложил уже наконец поесть. Женщины, услышав это, встали одна за другой и прошли на кухню. Я также последовала за Сунре. Уходя, она сказала, что в субботу состоится свадьба. Сунре пояснила, что торжество собираются устроить совместное, на две пары. Только тогда до меня постепенно начало доходить, что означают принятые мной решения. О Чансок становится мужем Наен. Они будут жить вместе как мужчина и женщина. Вот что это означает.

Белый ханбок [7], который надевали все новые невесты по фотографии, выглядел совершенно новым. Посадка и длина были подходящие. Сетчатый чогори доходил мне до талии. Ткань его была белой и слегка шершавой. Каждый раз, когда я смотрела на ханбок, мне казалось, что он ослепительно красив. Я провела по материалу рукой. Кто-то сшил этот наряд, увидев, в чем выходят замуж американки. Искусно сшитый и украшенный вручную искусственным жемчугом и стеклянными бусинами, он выглядел неотразимо. Никогда раньше я не видела ничего настолько шикарного.

Сунре донимала меня, требуя, чтобы я примерила наряд. Она сжимала в руке несколько свежих цветов – сказала, что украсит ими мою фату. Лепестки цветов были белыми, а сердцевина – темно-розовой. Я инстинктивно сунула туда нос и почувствовала запах меда.

– Это плюмерия, – прошептала мне на ухо Сунре, словно раскрывая секрет.

На кончиках лепестков дрожала чистая утренняя роса. Я произнесла про себя название цветка. Оно было легким и красивым, как имя птицы, неторопливо летящей по голубому небу. Подходящее имя для птицы, подумалось мне.

– У тебя такая красивая кожа цвета слоновой кости. Но, к сожалению, за год солнце на Пхова испортит ее, – цокнула языком госпожа Чхве.

Она представилась мне как женщина, которая поможет мне с прической и макияжем в день свадьбы. Госпожа Чхве была плотно сбита, круглолица, и всякий раз, говоря что-то, показывала ровные зубы, свидетельствующие о хорошем здоровье.

– Когда ты впервые появилась здесь, вся замерзшая, тоже была симпатичной беляночкой, – прибавила госпожа Чхве, наблюдая за Сунре, и засмеялась.

Сунре улыбнулась в ответ, будто припомнила то время:

– Так и ваша кожа до сих пор бела, госпожа. Что это вы такое говорите?

– Это ты так говоришь. Но что толку, если мой муженек так не думает?

– Ваша кожа лучше моей: вы же шьете, а не на воздухе работаете.

– На Пхова даже ветер обжигает лицо. Так какая разница, где работать: внутри или снаружи?

– Тебе, седек, тоже следует беречь лицо и стараться работать в тени. Будешь пренебрегать этим – в конечном итоге станешь как я или вот эта моя сестра по несчастью.

Я кивнула, соглашаясь с Сунре.

Госпожа Чхве, которая была старше меня на тринадцать лет, сказала, что у нее трое детей. Она прибавила, что прибыла сюда на первом иммиграционном корабле вместе с Чхве Сангхаком и О Чансоком.

– Ты приехала с японским паспортом, седек?

– Да.

– Невелика важность, но, знаешь, я-то из поколения, которое гордо привезло с собой паспорт Корейской империи. Ведь и ты, Сунре?

Сунре кивнула, как будто это само собой разумелось. На ее лице все еще сияла яркая улыбка.

– Ну, это теперь колония другой страны… Подлецы. В любом случае я рада твоему прибытию. Добро пожаловать.

– Я еще не видела жену Чансока, но ей тоже повезло перебраться сюда, – произнесла госпожа Чхве без малейших сомнений.

Мечты о рае

– Я и подумать не мог, что так обернется. Похоже, именно это люди зовут судьбой. А с судьбой как поспоришь?..

Сангхак потушил сигарету. С его лица не сходила гримаса, словно ему было трудно обсуждать этот вопрос.

– Да уж… – ответил Чансок коротко, как воспитанный младший брат, который со всем соглашается.

Чансок по сей день свято верил в Сангхака как в человека, который всегда говорит правильные вещи. Когда тот сказал, что зайдет к Чансоку, чтобы кое-что обсудить, последний немного напрягся. В его голове возникали самые разные мысли. Если бы сейчас Сангхак попросил его взять Канхи с собой и уехать на другой остров, он без промедления выполнил бы указание. Сангхак, которого он знал, был человеком рассудительным. Однако слово, которое вылетело из его уст, было «судьба». Он хотел смириться и жить дальше. И пусть Сангхак был ему как старший брат, сердце Чансока все равно сжалось и застыло.

– Не знаю, что там подумали бы другие, но вам двоим, мне кажется, будет не по себе… Ты вроде бы планировал торговлей заняться, не лучше ли тебе поскорее оставить плантацию и уехать?

– Да, но у меня были планы в Гонолулу.

– У меня такое чувство, что ты опасаешься начинать новую жизнь теперь, когда приехала твоя невеста. – Сангхак закурил еще одну сигарету. Морщины, залегшие между его бровями, снова зашевелились.

– Все, что я получил, это ее имя, фотография и одно письмо. Не больно-то надежные основания для того, чтобы планировать будущее.

Чансок говорил так, как будто упрекал себя. Он все еще дорожил письмом от Канхи. Неожиданно получив его, он перечитывал послание снова и снова. Он не мог передать словами, насколько был благодарен и какую радость испытывал. Это письмо казалось ему еще более ценным из-за того, как оно добиралось к нему из Чосона.

Двое мужчин опустошили свои стаканы, пытаясь разрядить атмосферу неловкости. После слов Сангхака «все должно было быть не так» Чансок вспомнил растерянное лицо Канхи. Как она могла быть такой хладнокровной?

Свадьба была назначена через три дня.

Чансок проводил Сангхака и бесцельно побрел куда-то. Спокойный полуденный солнечный свет падал на зеленые поля сахарного тростника. Чансок шагал, оставив лагерь за спиной. Он брел мимо полей сахарного тростника высотой с него самого, а внутри него разгоралось пламя гнева. Он даже не знал толком, на что злится. Чансок, конечно, верил другу, но вся эта ситуация была абсурдной.

Как можно было разбить уже сговоренный союз всего несколькими словами? У Чансока было такое ощущение, что Сангхак настолько спокойно принял слова Канхи из-за того, что почувствовал, что она не хочет расставаться с Наен. Но Чансок ненавидел себя за то, что последовал за другом. Он чувствовал, что Канхи предала его, но предательство Сангхака, который принял такое решение, а теперь вел себя так, словно ничего особенного не случилось, было куда больнее.

Когда Чансок услышал о Синчхонджи [8], он, даже не раздумывая, принял решение отправиться на остров Пхова. У него не было ни родителей, ни братьев, ни сестер. Не было ничего, что бы держало его на родине. Даже когда Чансок работал ночи напролет, он едва мог позволить себе есть хотя бы трижды в день. Если же работы не было, ему приходилось каждый раз искать себе пропитание. Все его мысли были лишь о том, как бы выжить. Совершенно не похоже на нормальную жизнь для человека – о такой он уж точно не мечтал.

– Вы сказали «Пхова»?

– Верно. Так этот остров называется. Говорят, что там тепло круглый год и можно не бояться холода до конца своей жизни. И фрукты валяются прямо под ногами.

Когда он впервые услышал это, ему захотелось отправиться на остров, пусть бы даже он находился в самой преисподней. Нет, это был тот самый рай, о котором он мечтал всю свою жизнь. Заработная плата, медицинские льготы и даже дом – эти условия были неслыханными в его родной стране. Боясь упустить шанс, он был нетерпелив. Когда Чансок пришел попрощаться со своим единственным кровным родственником, дядей по материнской линии, тот подарил ему потертый костюм и сказал:

– Это новое место, так что тебе придется зажить там новой жизнью. Мужчине нужно быть уверенным в себе, когда он отправляется в другую страну.

На пароме, направлявшемся на Пхова, Чансок все размышлял над словами дяди. Где-то он слышал, что жизнь иногда подбрасывает тебе возможности, и теперь осознал, что у него появилась возможность жить по-человечески. Двадцатилетний крепкий организм – бояться ему было нечего. Он решил, что накопит денег и построит дом на том острове, где круглый год все цветет и щебечут птицы. Где-то около десяти комнат. Да, этого было бы достаточно, чтобы создать семью и зажить счастливо. Он мечтал построить большой гостевой дом, чтобы люди, чей путь лежит в Чосон из Пхова или наоборот, могли остаться и переночевать. Чансок был настолько полон фантазий о новом месте, что ему казалось, что паром еле тащится.

Чансок бросил взгляд на свой наряд: соломенные сандалии и парадный костюм в западном стиле. Выглядело совершенно неправильно. Он подумал, что первой вещью, которую он купит на зарплату, будет новая обувь, сделанная из кожи. Ему было достаточно просто представить это. Лишь немногие из людей на борту были одеты в костюмы. Конечно, когда на тебе соломенные сандалии, облачаться в костюм глупо, но Чансок с удовлетворением прикоснулся к его лацкану.

22 декабря 1902 года японское судно «Гэнкаймару» покинуло порт Чемульпо. На борту находился сто двадцать один человек. Это были первые корейские эмигранты, направляющиеся на остров Пхова. Сначала 24 декабря корабль прибыл в Нагасаки, проплывая через Мокпхо и Пусан. Пройдя медосмотр и вакцинацию на карантинной станции в Нагасаки, корейцы дождались прибытия американского судна «Гэлик», следовавшего транзитом через китайский город Шанхай. В общей сложности девятнадцать человек не прошли медицинский осмотр. Выбыли те, кто поднялся на борт в одиночку. Люди в один голос говорили, что это счастье, что семьи не пришлось разлучать. Выбывшие затем вернулись в Чосон, и некоторые из них даже решили дождаться следующего корабля. Всего на борту осталось сто два человека. В основном это были мужчины среднего возраста, а также несколько женщин и детей.

Сангхак наблюдал за молодым человеком, стоящим на борту и смотрящим на море. Он казался смельчаком, ел быстрее всех и во время раздачи еды всегда просил добавки. Несмотря на впечатляющий аппетит, он был воспитанным молодым человеком, который всегда аккуратно убирал за собой после трапезы. Его наряд сразу привлек внимание многих: странное сочетание парадного костюма и соломенных сандалий. Мало кто был одет похожим образом. Коротко остриженные волосы освежали его образ. Кажется, он был примерно того же возраста, что и младший брат Сангхака, который остался в Чосоне. Глядя на то, как юноша с неизменным почтением здоровался с проходящими мимо взрослыми людьми, Сангхак подумал, что манеры у него хорошие. Он выглядел по-настоящему славным человеком, с которым можно сблизиться. Когда отправляешься на Пхова, нужно быть готовым, что придется с кем-то делить ночлег. Само собой, такое волей-неволей сближает, и, поскольку эти двое плыли на одном корабле, можно было назвать их товарищами.

Сангхак подошел к молодому человеку:

– Чхве Сангхак.

Чансок замер, когда мужчина внезапно протянул ему руку. В его глазах отражалась такая серьезность, что Чансок, сам того не осознавая, подал руку в ответ. Впервые за все время пребывания на борту кто-то поздоровался с ним настолько почтительно. Он почувствовал себя странно: к нему давно никто не относился подобным образом. Он крепко пожал Сангхаку руку и ощутил тепло и силу. Мужественная, одновременно мягкая и мощная рука.

– Меня зовут О Чансок.

– Вы плывете один?

– Обращайтесь ко мне на «ты». Полагаю, вы намного старше меня… и да, я один.

– Ты просто напоминаешь мне моего брата. Это, наверное, судьба.

В тот момент, когда Сангхак, увидев О Чансока на судне, заинтересовался им, молодому человеку было двадцать лет. Чем больше старший за ним наблюдал, тем больше юноша привлекал его. Чансок обладал необычайным обаянием, которое влекло людей. В отличие от Сангхака с его мягкими чертами лица, Чансок обладал мужественной внешностью. Он будто всем своим существом излучал мужскую силу. На первый взгляд он казался спокойным и чуть отстраненным, так что Сангхак подумал, что, наверное, его жизнь была полна трудностей – этого было не скрыть. Двое мужчин сблизились быстро.

Прошло больше недели с тех пор, как паром покинул порт Нагасаки после двухдневной стоянки. Судно шло посреди бескрайнего моря. Все вокруг то и дело говорили, что место под названием Пхова уже совсем близко. Воздух становился теплее.

Чансока раздражал неприятный запах, исходивший от мужчины, сидевшего рядом с ним. Когда стало жарче, запах усилился. А Сангхаку не понравился его багаж, который был необычно объемистым по сравнению с багажом других пассажиров. Естественно, людям, которые всю свою жизнь оставили позади, сев на этот корабль, было тяжело смотреть на такое обилие поклажи. А пассажир еще и все время носил багаж с собой, чуть ли не сидел с ним в обнимку. Наконец терпение Чансока истощилось:

– Боже, что за зловоние…

Мужчина ничего не ответил на это, что раздосадовало Чансока еще сильнее. Но он сдержался, смолчал и отошел с Сангхаком в сторонку.

– Вы когда-нибудь разговаривали с этим человеком?

Сангхак поглядел на пассажира, на которого указывал Чансок, и склонил голову набок.

– Ну, это одиночка. Поговаривают, что он жил в России до девятнадцати, а потом вернулся в Чосон. Он должен неплохо говорить по-русски, хотя я не уверен, что слухи эти правдивы.

– Но почему он всегда таскает с собой сумку, которая пахнет не пойми чем?

Глаза Сангхака сверкнули любопытством при словах Чансока. После ужина они пошли туда, где сидел мужчина. Ветер, гулявший по палубе, был довольно слабым. Море колыхалось и было темнее ночного неба. Звезды мерцали над головой, словно вот-вот начнут падать вниз.

– Чхве Сангхак.

Мужчина обернулся.

– Ли Тэхо. Я из Вонсана, но некоторое время провел в районе Северного Кандо [9] и в России.

Сангхак пожал руку, протянутую мужчиной: его исчерпывающее представление располагало к себе. Хотя Ли Тэхо был невысокого роста и коренастый, выражение лица его было приятным. Подошел Чансок, и все трое пожали друг другу руки.

– На первый взгляд представляется, что господин Сангхак – старший из нас троих, а господин Чансок – младший, – заметил Ли Тэхо.

Все трое переглянулись и засмеялись.

Чансок, не в силах сдержать любопытство, наконец спросил:

– Вы что-то взяли на борт… Что-то сильно пахнущее.

Тэхо поскреб в затылке:

– Это меджу [10].

Чансок и Сангхак не могли поверить собственным ушам.

– Вы сказали «меджу»? – переспросили они хором.

– Я взял его с собой, потому что он напоминает мне вкус соевой пасты из родных мест.

Услышав это, Чансок и Сангхак схватились за животы. Хохот мгновенно прогнал тоску долгого и скучного путешествия. Им бы просто и в голову не пришло, что за драгоценность Тэхо прятал в своей сумке.

Все трое без устали беседовали до поздней ночи. Хоть они и познакомились на этом же судне, мужчины чувствовали некое родство друг с другом. Это была одна из таких ночей, когда кажется, что протяни руку – и ухватишь звезду с неба. Ночные небеса были глубокими и темными, словно их будущая жизнь, но и исполнены звезд, вселяющих надежду. Те пассажиры, кто уже спал, тихонько похрапывали. На борту все было мирно.

Трое продолжали переговариваться, понизив голоса: им не спалось. Чансок был поражен тем, что Тэхо, казавшийся простоватым и замкнутым, оказался настолько красноречивым.

– Несмотря на официальный статус иммигранта, меня беспокоит мое будущее на Пхова.

Тэхо был первым из троицы, кто открыто высказал свои сомнения относительно трудовой иммиграции и работе на плантациях сахарного тростника.

– Прежде чем приехать в Чосон, я некоторое время прожил в Китае, и оттуда уезжало много рабочих. Я уже бывал на острове, и люди рассказывали мне, что им пришлось столкнуться со множеством трудностей.

Он говорил как человек, который много где побывал, много видел и слышал до того, как сесть на паром.

– Тяжелым трудом меня не напугать. Посмотрите-ка!

Чансок снял пиджак и напряг мышцы рук. Сангхак и Тэхо подняли пальцы в знак одобрения: так держать, младший братец! Чансок ощутил прилив воодушевления. Затем лицо Сангхака сделалось серьезным, и двое приятелей подсели ближе к нему.

– Как вы все знаете, судно, на котором мы плывем, является официальным иммиграционным кораблем. Возможно, наше будущее кажется неустойчивым, но я считаю, что разводить панику раньше времени не стоит.

– Я слышал, что китайцы, живущие на Пхова, составляют более половины всего населения острова?

– Верно. Так и есть, ведь Китай уже давно поставляет туда рабочую силу. Их стало слишком много, это начало создавать социальное напряжение. Поэтому владельцы плантаций стали искать рабочих из других стран, вроде Японии. Вы же знаете: японцы прибыли на Пхова почти на двадцать лет раньше нас.

Тэхо покивал, показывая, что тоже знал об этом.

– В любом случае эти ребята действуют быстро.

– Но почему они выбирают наших, а не японцев?

Чансоку было любопытно: он впервые слышал об этом. На их паром поднялось множество иммигрантов, стремящихся избежать голодной смерти. Чем больше Чансок слушал товарищей, тем большую неловкость испытывал от собственного невежества.

– Потому что так дешевле.

Ответ Сангхака был прост. Тэхо снова кивнул, соглашаясь, и прибавил:

– Похоже, было уже немало случаев, когда японские рабочие сбивались в союзы и противостояли плантаторам.

– Противостояли? – Чансок был расстроен: об этом он совсем ничего не знал.

– Я не в курсе подробностей, но думаю, они требовали повышения заработной платы или лучшего обращения.

Чансок и Тэхо покивали.

Глядя на Сангхака, Чансок подумал, что его товарищ – человек умный, рассуждающий логически и знающий все о событиях внутри и за пределами страны.

Первое впечатление говорило, что его семейство принадлежало к высшему классу, янбан.

Хотя Чансок не чувствовал по этому поводу неловкости: они находились на полпути к новому миру, где, насколько он знал, разницы между высшими и низшими сословиями, сангном, не было. По слухам, на острове все трудились плечом к плечу и делились друг с другом. Тем не менее слова о повышении заработной платы и обращении звучали для Чансока чужеродно.

Все, что он мог, это внимательно слушать своих новообретенных старших брарьев, смутно догадываясь, что все это означает. Чансок еще сильнее напряг слух. Он не хотел пропускать ни единого слова или вздоха. Речи о возможности жить новой жизнью на новой земле были драгоценными и обнадеживали.

– Тогда эти китайские и японские рабочие, должно быть, сделались для плантаторов настоящей головной болью. – Голос Чансока был полон уверенности, как будто юноша действительно понял, о чем говорят эти двое. Он был горд тем, что смог быстро сформулировать вывод из этой запутанной истории.

– Вот именно. Но важно в итоге лишь то, что нынешняя ситуация, при которой рабочие из Чосона едут на Пхова, выгодна для нас. Плантаторам понадобится рабочая сила.

Чем больше Чансок слушал, тем сильнее его убеждали соображения Сангхака насчет того, что ситуация складывается в пользу корейских рабочих. Похоже, страх перед неведомой землей Пхова постепенно исчезал. Они втроем устроились в углу и решили поспать. Чансок же принялся считать звезды на ночном небе: уснуть он не мог – не тогда, когда внутри расцветала надежда. Прежде чем он успел это осознать, на горизонте уже забрезжил новый день.

Ходили слухи, что после обеда на судне состоится богослужение. Также было сказано, что они прибывают на Пхова завтра. Люди разволновались. Мигрантов набирали в основном американские миссионеры-методисты, которые часто посещали Чемульпо, поэтому большинство из них состояли в одной церкви. В ходе богослужения даже те, кто не относился к христианам, из любопытства подходили поближе и в итоге один за другим занимали места. Даже люди, не присутствовавшие на службе, все равно наблюдали лежа или сидя поодаль.

– Великое переселение израильтян в Ветхом Завете также можно назвать примером иммиграции. Иммиграцией можно считать и тот факт, что ваши предки, народ Пэкче [11], уехали в Японию и поселились там. Было действительно интересно разгадать характер иммиграции, глядя на иероглифы. Например, первый иероглиф в слове «иммиграция» означает «много риса». Другими словами, иммигранты – это люди, которые покидают свой родной город в поисках пропитания, они добывают его. Теперь мы – одна семья, плывущая на этом судне с общей целью. Мы – воссоединившиеся братья и сестры.

Сангхак, Чансок и Тэхо сидели поодаль и наблюдали за молящимися. Все трое были согласны с тем, что покинули родину, чтобы добыть себе пропитание. Если подумать, Тэхо был даже дважды эмигрантом: ведь он сперва уехал во Владивосток и только потом отправился на Пхова.

Среди людей, присутствовавших на службе, особенно выделялась одна женщина по имени Со Симен, сидевшая с двумя маленькими девочками. Она заметно отличалась от всех мигрантов на борту. Ее раскосые глаза и глубокий взгляд, аккуратно уложенные волосы и прямая спина производили впечатление домохозяйки из благородного рода.

Наблюдая за службой вместе со множеством других, Симен испытывала неописуемое воодушевление. Вера, которую она обрела, посещая церковь тайно от родственников, стала ее опорой в трудные времена. В родном городе мужчины и женщины были отделены друг от друга во время богослужения плотной занавесью. Однако на первой службе, проходившей на пароме, направлявшемся в новую землю, не было ни разделения, ни различий между мужчинами и женщинами. Это ее взволновало. Она решила выкинуть за борт свои воспоминания о том, как ее ругали за рождение двух дочерей. К счастью, оглядевшись, женщина увидела несколько знакомых лиц из церкви. Симен подумала, что сесть на борт этого парома было хорошим решением, и крепко обняла двух дочек за плечи.

– Разве это не земля? – крикнул кто-то.

Все вокруг зааплодировали и сбежались к самому борту. По мере приближения зеленая точка становилась все больше и больше. Сердце Чансока колотилось. Ему казалось, что он уже чувствует запах суши, так что он задышал поглубже. Точка превращалась в сушу, и люди приветствовали ее криками. Небо было чистым, без единого облачка, и казалось, видневшийся вдали зеленый остров встречает гостей с распростертыми объятьями. Чансок закрыл лицо руками, не в силах поверить, что прибыл на Пхова, о котором только слышал ранее. Легкая дрожь пробежала по его телу.

Им сказали, что необходимо заполнить иммиграционные документы, прежде чем судно войдет в порт Гонолулу. Все документы были на английском языке, так что пришлось обратиться за помощью к переводчику господину Со. У них спрашивали имя, пол, возраст, семейное положение, род занятий, последнее место жительства, пункт назначения, размер приданого и уровень грамотности.

Люди стояли, ожидая своей очереди. Сангхак помогал господину Со заполнять бланки. Он передавал документы, написанные на корейском языке, Со, а тот быстро переводил их на английский.

Настала очередь Чансока. Сангхак спросил, грамотен ли его друг. Чансок признался, что не умеет ни читать, ни писать. Он чувствовал себя так, будто совершил большой грех. Лицо его резко покраснело. Чансок взглянул на Сангхака с легкой завистью, ведь тот мог легко записать то, что ему сказали.

– Первым делом тебе нужно освоить грамоту. Я буду учить тебя.

Сангхак подмигнул, и Чансок кивнул в знак благодарности. Возможность научиться писать – это то, о чем он даже и мечтать не мог.

Настала очередь Симен. Она шла медленно, вероятно потому, что сверток в ее руках был тяжелым. Две девочки, следовавшие за ней, держась за подол ее юбки, оглядывались с полными любопытства глазами. На первый взгляд Симен, четко отвечавшая на вопросы Сангхака, выглядела как деловая женщина. Когда ее спросили, как ее зовут, она на мгновение закрыла глаза и произнесла:

– Пожалуйста, напишите фамилию моего мужа Пак и мою фамилию Со на английском языке перед именами моих дочерей как Паксо.

Сангхак наклонил голову в ответ на ее неожиданные слова. Люди, ожидающие своей очереди, тоже глядели на женщину с выражением абсолютного непонимания. Симен снова заговорила твердым голосом:

– Я растила их как мать-одиночка. На этой новой земле у них начнется новая жизнь. Я могла бы указать только свою фамилию, но не хочу прерывать цепочку их биологической связи.

Ее голос звучал непоколебимо. Сангхак сказал, что у него нет выбора, и записал фамилию с ее слов. Маленькие дочери Симен стояли, держась за ее руки и, похоже, намеренные не выпускать их вовсе. В их искрящихся глазах и полных внимания позах сквозили ум и изящество, говорившие о том, что к воспитанию девочек подходили с должным тщанием.

Сто два человека, сошедших с парома, выстроились в очередь. Все выглядели измотанными долгой дорогой. Только полуденное солнце оставалось бодрым. Люди выходили из очереди один за другим, услышав свои имена, названные переводчиком Со. Хозяин плантации распределил людей по повозкам и рассадил. К счастью, все отправлялись на одну плантацию. Говорили, что Ассоциация плантаторов, выращивающих сахарный тростник, проявила заботу о первых корейских иммигрантах.

Чансок втайне боялся, что ему придется расстаться с Сангхаком, и, когда этого не произошло, почувствовал облегчение. Люди, которые думали, что их разлучат, держались за руки, обнимали друг друга и похлопывали друг друга по плечу, когда слышали, что все собираются на одну планатацию. Все эти люди за несколько дней на судне стали близкими друзьями. Они сделали один и тот же выбор и вместе пересекли Тихий океан. Сангхак крепко обнял Чансока, прежде чем сесть в повозку. Тэхо тоже подошел и раскрыл объятия. На их глазах выступили слезы – возможно, потому, что все трое почувствовали себя счастливцами уже из-за того, что поедут в одно место.

Немало прошагав пешком, Чансок взглянул на небо. Густой лес мешал определить, который сейчас час. По пути Чансок вспоминал отношения с Сангхаком и сам не заметил, как оказался на вершине горы, нависавшей над «Лагерем девять». Отсюда весь лагерь целиком был виден как на ладони. Там он грузно опустился на землю.

Перед глазами Чансока встал тот момент, когда он впервые увидел Канхи. Он узнал ее с первого взгляда. Нет, наверное, правильнее сказать – почувствовал. Все, что он получил, это фотография и письмо, но он безумно ждал встречи с этим человеком. Конечно, Наен с ее западной внешностью привлекала внимание, но сердце Чансока с самого начала остановилось на Канхи. Если бы ему пришлось назвать причину, по которой это произошло, он бы ответил, что дело в ее взгляде. Такой мог быть только у человека, который уже давно ждет кого-то. Может быть, и у него самого был такой же взгляд – ведь он так долго ждал Канхи.

Было ли это причиной? Когда из уст Канхи вылетели слова о том, чтобы поменяться партнерами, Чансок был ошеломлен. Как будто кто-то ударил его по голове тупым предметом. Предложение было совершенно неожиданным. Сам Чансок изначально решил, что, если Наен будет упрямиться до конца, он сделает все возможное, чтобы ее переубедить. Дело было не только в деньгах. Было глупо возвращаться на родину. Как она сюда попала? Насколько он слышал, получить паспорт становилось все труднее. Не означало ли это, что Чосон уже потерял свой суверенитет? Чансок был потрясен безрассудством Наен, собиравшейся вернуться в голодный и холодный край.

Однако понять предложение Канхи было еще труднее – а ведь она выдвинула его, ни с кем не посоветовавшись. Чем больше он об этом думал, тем более бесчувственным казалось ему это решение. Даже если бы Наен и уехала, он считал, что Канхи-то точно останется. А досаднее всего было вспоминать то, каким образом повел себя Сангхак. Тот факт, что Сангхак, которому он доверял и за которым во всем следовал, принял предложение Канхи без единого слова возражения или колебания, по-настоящему его поразил. Чансоку хотелось плюнуть себе в лицо за то, что он напрасно доверял Сангхаку и слушался во всем, как собственного брата. Теперь Канхи будет женой Сангхака, и Чансок должен относиться к ней так и только так.

Он больше никогда не хотел возвращаться в «Лагерь девять».

Трое мужчин

Среди блюд, которые готовил Тэхо, самым популярным были пельмени, слепленные вручную. По вечерам в выходные дни он иногда стряпал русскую еду и приглашал людей из лагеря. У пельменей было более толстое тесто и более жевательная текстура, чем у манду [12]. Однако в отличие от традиционных пельменей, в состав которых входит только мясо, манду все же были вкуснее, ведь в них добавляли различные овощи.

С наступлением ночи женщины и дети уходили один за другим, оставляя мужчин беседовать. На самом деле истории Тэхо нравились его товарищам больше, чем блюда, которые он готовил.

– Тэхо, расскажи-ка нам историю о любви, столь же прекрасную, как это восхитительное приготовленное тобой кушанье, – шутливо произнес господин Хон, чье лицо раскраснелось.

Он налил Тэхо выпить, и остальные мужчины, сидевшие вокруг, захлопали, поддерживая его предложение. Тэхо откашлялся, делая вид, что уступает давлению:

– Мне было девятнадцать, и в то время я гулял по ночам. Я даже представить себе не мог, насколько холодны русские зимы. В день, когда я почувствовал, что все мое тело промерзло с головы до пят, я выпил несколько рюмок водки и пошел домой. Может, я был пьян, но все никак не мог найти собственный дом. Я закоченел… Затем я просто остановился перед каким-то домом. Он был маленьким и обшарпанным, и казалось, что в нем никто не живет. Я несколько раз постучал в дверь, но никто не вышел. Думая, что умираю, я кое-как собрал последние силы и закричал по-корейски: «Люди, спасите!»

Тэхо вдруг попросил налить ему вина, на одном вдохе влил жидкость в горло и крякнул. Впечатленные мужчины подсели поближе, нетерпеливо ожидая продолжения истории. В это время усталость рабочего дня исчезала. Все просто улыбались в ответ на любые слова. Ночное небо в лагере было синим и ясным.

– И представьте себе: человек, открывший дверь и поприветствовавший меня, оказался невероятно красивой девушкой.

Когда он дошел до этой части своей речи, некоторые мужчины сухо сглотнули – да так звучно, что сидевшие рядом услышали. Тэхо же взволновался и заговорил быстрее. Выражение лица изменилось, как у профессионального артиста. Наверняка никто уже и не помнил, что на пароме, идущем на Пхова, Тэхо когда-то проявлял невежливость да еще и тащил с собой вонючие соевые бобы.

– И знаете, что она сказала мне по-корейски? «Пожалуйста, заходите». Хотя там, где я жил, проживало несколько корейцев, я никогда не видел такой красивой девушки. В камине ярко горели дрова, в воздухе витал запах копченостей, как будто варили солянку. Это такой русский мясной суп. Мне было так голодно и холодно…

– Так, понятно, это все про еду, а ты давай дальше рассказывай…

Сидевшие вокруг мужчины подбадривали Тэхо. В то время из десяти мужчин на плантации жены были только у двоих-троих.

– Ну, дальше она прямо передо мной сняла с себя одежду.

– Полностью?..

– Что, совсем всю?..

– Полностью. Совсем. А потом раздела меня.

При словах Тэхо некоторые мужчины, которые и без того выглядели взъерошенными, улеглись на пол и начали кататься по нему.

– Кожа у нее была такая белая и искрящаяся, и янтарное пламя очага отбрасывало на нее отблески. Не знаю, как так вышло. Я всю ночь занимался любовью с этой девушкой, а наутро, пообещав встретиться с ней на следующий день, ушел домой.

– Все мужики одинаковые. – Пожилая женщина, выходя из кухни, покачала головой.

– Нужно было тебе остаться в том доме и жить с ней.

– Точно. Зажил бы славно и не страдал под этим палящим солнцем.

Мужчины бросали эти замечания, как будто история Тэхо отпечаталась у них в памяти. На лицах было написано разочарование, словно всем втайне хотелось, чтобы рассказ был длиннее.

– Слушай, а действительно ли тот дом был заброшен?

– Говорю же! Я сам не мог в это поверить. Я долго спал после этого, а днем сразу же помчался туда. Но я не смог найти дом. Никак. Словно дьявол меня заморочил.

– Вы что, даже не обменялись ничем на память?

– На память, говоришь… Мое тело помнит. С тех пор я так и не мог сблизиться ни с одной женщиной. Тело не откликалось… – пожаловался Тэхо с весьма серьезным выражением лица, и мужчины вокруг снова захохотали, катаясь по полу.

Тэхо закончил свою печальную историю любви, сообщив, что однажды в России его приняли за японца и чуть не забили до смерти. Никто так и не спросил, правда ли то, что он рассказал.

Первым, кто поднял вопрос невест по фотографиям, был Чансок. Он собирался покинуть плантацию и отправиться в Гонолулу. Окружающие часто говорили, что ему пора бы жениться. Каждый, кто знал его, знал и то, что Чансок – перспективный, способный и трудолюбивый молодой человек. Люди в «Лагере девять» верили, что он, мечтавший стать бизнесменом, однажды добьется большого успеха.

Но прежде чем заводить бизнес, Чансок хотел жениться. Когда он услышал, что любой, кто хочет взять невесту из Чосона, может подать заявку, его сердце затрепыхалось. Радость наполняла его при мысли, что он наконец сможет своими руками построить то, чего у него отродясь не было, – семью. Однако Сангхак с Тэхо, которые были ему как братья, тоже должны были принять в этом участие. У Чансока совсем не было желания жениться в одиночку.

– Хен, я оплачу расходы. Давайте подадим заявку вместе.

Чансок говорил с Сангхаком осторожно. Лицо товарища, вернувшегося с работы на плантации, выглядело еще старше, возможно из-за усталости. Он казался намного старше своих тридцати.

– Спустить столько денег ради женитьбы? – отозвался Сангхак. – Нет уж, спасибо, мне и так хорошо.

– Я слышал, что в твоей комнате каждый вечер проходят попойки, – заявил Чансок, нацелившись на серьезный разговор.

– Да нет же – ну и преувеличение!.. Всего лишь разговоры нескольких одиноких людей о прошлом.

Легкая тень на лице Сангхака выдавала его. Он был чрезвычайно благодарен, что Чансок заботится о его благополучии, но в то же время чувствовал себя униженным. Столько сил я вложил в то, чтобы переехать на Пхова, подумал он, и вот – трачу время впустую. Перед глазами всплыло лицо его сына, Сеука. Он оставил его на воспитание старшего брата, но не было никакой гарантии, что Сеок все еще живет в том же доме.

Люди, с которыми он был знаком, уезжали один за другим из лагеря в центр города, а число филиппинских рабочих на ферме увеличивалось. Даже Чансок обучался вести бизнес и больше времени проводил в магазинах Гонолулу. Господин Пхен, который был с ним близок, женился и стал меньше времени проводить в компании Сангхака. И тот завидовал, потому что Пхен выглядел счастливым. Господин Квак и его семья, которые так и не смогли привыкнуть к работе на плантации, в конце концов снова уехали в родной город. Сангхак завидовал и им, кто выбрал возвращение домой. День за днем после работы Сангхак чувствовал себя одиноким и угрюмым. И это была правда: чтобы отвлечься, он присоединялся к попойкам то тут, то там и играл в азартные игры.

Он не раз засыпал, даже не снимая пропахшую потом одежду. Иногда Сангхак просыпался посреди ночи из-за жажды, не мог снова заснуть и ворочался до самого утра. Он тосковал по запаху женского тела, его теплу. День, когда Сангхак пошел в бордель в Чайна-Виллидж, не принес ему ничего хорошего. Азиатские рабочие могли себе позволить не так много женщин. Женщина не могла понять его, а он не мог понять женщину. Казалось бы, не так уж это и трудно: разделить постель друг с другом. Сделка была оговоренной, условия просты. Тело женщины было теплым, и ему было хорошо внутри него. Но в те дни, когда Сангхак приходил домой из борделя, он почему-то выпивал больше. Однако за все это время у него не возникло ни единой мысли о женитьбе. Он просто ощущал, что быть одному тяжело и обременительно.

Сангхак взял сигарету и закурил.

– Я слышал, что в церкви есть кто-то, кто поедет на родину в следующем месяце, – не сдавался Чансок.

Его сердце сжималось каждый раз, когда он слышал, что Сангхак по ночам пьет, играет в азартные игры и нарывается на стычки с рабочими из других стран. «В кого он превратился?» Ведь этот человек помог Чансоку не только научиться грамоте, но и сохранить бодрость духа. Он был ему как старший брат и отец. Много раз Чансок тайно подражал мимике Сангхака и даже его голосу, потому что хотел быть похожим на него.

– О чем вы говорите, когда собираетесь в твоей комнате, хен?

Когда Сангхак не ответил на его слова о церкви, Чансок сменил тему. Друг, который только что затушил сигарету, наконец открыл рот, как будто ему задали вопрос, которого он ждал.

– Тебе тоже стоит узнать, почему мы приехали на остров в качестве рабочей силы сразу после японцев.

– Не потому ли, что мы обходимся дешевле?

Чансок говорил таким тоном, как будто тоже теперь во всем этом разбирался.

– Слушай, японские рабочие знали, что труд на апельсиновой ферме в Калифорнии в два раза выгоднее, чем здесь. Они просто не захотели оставаться. Местным плантаторам попросту не удержать их. Эти плантаторы – они не дураки. Они понимали, что потеряют деньги, и просто нашли кого-то на замену.

– Но разве наш хозяин так плох? Он построил нам церковь, верно? – вспомнил Чансок о церкви Эва на территории «Лагеря девять».

– Им выгоднее, чтобы послушные работяги, не требуя повышения зарплаты, ходили в церковь вместо того, чтобы пить, играть в азартные игры и драться. Таких легче контролировать. Вполне естественно, что, если ты религиозен, ты не будешь ввязываться в неприятности. Объединенными усилиями мы заработали им около шестисот тысяч долларов, и под влиянием момента они решили построить церковь.

Взгляд Сангхака на мир по-прежнему оставался проницательным и правильным. Чансока это поражало до глубины души, но в то же время он испытывал благодарность к другу. Его позиция сильно отличалась от позиции самого Чансока, который думал только о том, как бы уйти с плантации и заработать больше денег.

Тогда Чансок подумал, что Сангхаку было бы здорово жениться, и решил постараться его как-нибудь уговорить.

Для корейцев жизнь японских рабочих была объектом зависти. Место, где они жили, было просторнее и роскошнее, чем «Лагерь девять». Каждому хозяйству был предоставлен отдельный дом, причем дома были разной формы. Даже женщины однажды заглянули на их кухню и обалдели настолько, что рты у них потом не закрывались:

– У них на полу паркет! Как же я завидую людям, которые ходят из комнаты в комнату и на кухню без обуви!

Корейские рабочие получали меньше, и обращались с ними хуже, чем с японцами. Только спустя долгое время Чансок понял, что умелость, организованность и национальная сплоченность определяют заработную плату рабочего. Поехав в центр Гонолулу, можно было увидеть множество японских магазинов, где корейцы закупали предметы первой необходимости. Японцы жили гораздо лучше, чем корейцы, работавшие на плантациях. Вот причина, по которой Чансок хотел заняться бизнесом.

Ему хотелось делать деньги. Он хотел завладеть большим участком земли, построить дом, обзавестись хозяйством, подобно плантатору, и вырастить детей. Утром ему хотелось наливать в кружку кофе и прогуливаться по зеленым полям, где рос сахарный тростник, хотелось ступать по земле, которая была записана на него, и ладонями щупать зерна, прорастающие в ней. Ему хотелось получить возмещение за все то время, когда его угнетали и подавляли. Поскольку тут был новый мир, ничего невозможного в нем не было.

– Но владельцы плантаций ведь хвалят корейских рабочих за честность и усердие по сравнению с китайцами, которые вечно грубят, или японцами, которые бастуют всякий раз, когда им что-то не нравится, разве не так? – осторожно спросил Чансок, обеспокоенный тем, что он может оказаться единственным в этом мнении.

– Не означает ли это, что нами легко управлять? Это вовсе не комплимент. – Тон Сангхака был немного язвительным, но если задуматься, слова его были верны, как и всегда. – Поэтому нам тоже нужно искать что-то новое. Если рассчитывать только на зарплаты рабочих, в будущем станет сложнее. А вдруг так случится, что ты постареешь и не сможешь работать, а детей, которые бы о тебе заботились, не будет…

– Верно. В конце концов, Пхова – чужой край. Даже если ты тут посадишь рис и капусту, это будет по-прежнему чужая земля, пока ты не осядешь на ней и не заведешь детей.

– Значит, нам стоит жениться. Привезти невесту из Чосона…

Чансок был счастлив, что разговор снова направился в желанное для него русло.

Выписать невесту по фотографии стоит денег. Для Сангхака это была довольно ощутимая сумма. Накопи он столько, он хотел бы передать накопления домой, сыну. Он просто не знал как. Если бы он только знал, где живет его сын, он послал бы ему денег, даже если для этого пришлось бы влезть в долги. Он знал, что Чансок очень заботливый и внимательный человек – он не станет выписывать невесту для себя одного. А Сангхак был совершенно не в настроении стричься, а потом одалживать костюм и идти фотографироваться. Невеста по фотографии? Сангхак усмехнулся как человек, который на мгновение погряз в фантазиях.

Тэхо, присоединившийся к ним с запозданием, заявил о своем намерении не жениться.

– Я собираюсь открыть большой ресторан. Разве у нас тут не место встречи Востока и Запада? Сейчас у меня нет ни денег, ни времени, но я обязательно открою ресторан, достойный того, чтобы написать свое имя на вывеске.

– Нет ничего невозможного для такого мастера, как ты, хен. Но не потому ли это, что ты не можешь забыть ту свою любовь?

– Почему люди мне не верят? Человек, державший в руках такую женщину, не может даже мечтать о другой… Вы-то хоть верите, что я ее не выдумал?

– Значит, ты думаешь заработать немного денег и найти ту женщину?

– Почему бы и нет? Если судьба и карма благоволят, люди всегда могут найти друг друга. В этом вся красота жизни. – Этими словами Тэхо всегда заканчивал разговор о браке.

Ходил слух, что он, когда только приехал на Пхова, привез с собой золото. Золото, купленное в России. Никто не знал, правда это или нет, но никто не спрашивал прямо.

С золотом или без, а Тэхо выполнял самую тяжелую работу на плантации: полив. Задача заключалась в том, чтобы относить воду в поля. Здесь, на Пхова, дождь шел три-четыре раза в день, а затем прояснялось, но когда наступала сушь, сахарный тростник поникал, обнажая корни.

Собрать поток воды, спускающийся со склона горы, затем вскопать землю и провести ее к полям сахарного тростника, было тяжко даже сильным мужчинам. Поэтому немногие рвались на эту работу, хотя зарплата там была намного выше, чем у рабочих на полях сахарного тростника. Тэхо же трудился без перерыва, даже по выходным – копал могилы для похоронного бюро, чем тоже никто не хотел заниматься, но что довольно неплохо оплачивалось.

– Я начинаю махать лопатой, а когда вырываю яму со свой рост, пот льется по спине как дождь. Но знал бы ты, как там уютно и прохладно…

– Вы не закопали ли на черный день парочку золотых самородков?

– Золотых самородков?

Хоть Чансок сказал это в шутку, Тэхо не стал отрицать предположения, что он привез-таки с собой золото.

Симен не хотела бы возвращаться в свой родной город, но иногда она сожалела о том, что приехала на Пхова. Особенно в те дни, когда таскала на плечах через поле охапку сахарного тростника. Расчищая поле от кустов, она не раз резала пальцы. Она и оглянуться не успела, а руки ее уже огрубели и стали похожи на мужские, как и мускулистые плечи.

Тэхо вошел в ее бедственное положение и предложил выход: «Как насчет того, чтобы получать оплату за стирку и готовку для одиноких мужчин, живущих в лагере?» Он добавил, что это, вероятно, будет приятнее, чем работа на полях. Но предложение затронуло гордость Симен. Она выслушала его и ничего не ответила. Женщина прожила всю свою жизнь, питаясь тем, что готовили другие, и мысль о том, что в чужой стране ей придется сделаться кухаркой, отвращала ее, поэтому она отказалась. Хоть работа на ферме была трудна, в ней имелись свои плюсы. К примеру, после этого каторжного труда Симен спала сладко, словно младенец. Она спала так, будто умерла, и, когда просыпалась, ее тело чувствовало себя отдохнувшим и обновленным.

В то время господин и госпожа Квак, которых она встретила на острове, вернулись на родину. Рабочим, которым раньше готовила жена господина Квака, пришлось задуматься о питании. Тогда Тэхо вновь спросил Симен. Женщина колебалась. Недавно она упала и повредила ногу, которая еще не полностью зажила. Симен была благодарна Тэхо, который научил ее выращивать гвоздику в качестве побочного заработка. В итоге она уволилась с плантации и начала трижды в день готовить для шестерых рабочих, включая Тэхо, и стирать их одежду. Платы за стирку и питание, которые они регулярно вносили, вполне хватало на жизнь.

К счастью, Симен удалось занять крошечный клочок земли рядом с плантацией, которую уже давно никто не использовал. И этим она тоже была обязана Тэхо. Посадив гвоздику на небольшом участке земли, доставшемся ей бесплатно, и продавая ее, можно было заработать приличную сумму денег. Много гвоздик требовалось для изготовления леев – цветочных ожерелий, которые носили на шее туристы, посещающие Пхова.

– Вы же знаете, что водонос – самый славный парень на этом острове? – с некоторой гордостью заметил Тэхо, прокладывая водосток для высаженных на участке гвоздик.

– А кто сомневается? Но подачки мне не нужны. Как хотите, а в этом месяце я не беру с вас денег за стирку.

Голос Симен звучал твердо. Она производила впечатление человека, который никогда и ничего не говорит попусту. Тэхо не стал спорить: это был единственный способ не ранить ее гордость. У Тэхо перед глазами стояла картина, которая приходила ему на ум каждый раз, когда он видел, как она молча выполняет тяжелую работу на плантации. Тот день, когда она заполняла иммиграционные документы и попросила к именам детей добавить фамилию и мужа, и свою.

Это была Симен, которая настояла на том, чтобы записать ее фамилию как «Паксо».

– Я слышал, ваша дочь ходит в Мид-пак, знаменитую Тихоокеанскую центральную школу?

– Старшая осталась со мной, а младшая ходит, да. Она с раннего детства научилась говорить, да и английский здесь выучила быстро… Плата за обучение ее одной составляет пять долларов в месяц. Сколько смогу, проучу ее.

Всякий раз, когда Симен упоминала Стеллу, на ее лице неосознанно сама собой появлялась улыбка. Дочери, которая поступила в школу Мид-пак, она дала английское имя Стелла Паксо. Это имя подходило волнистым волосам и острому носику. Теперь, когда английский девочки значительно улучшился, она могла выполнять большую часть устного перевода на плантации. Симен гордилась. Глядя на свою младшенькую, она часто думала, что приехать на Пхова было отличным решением.

– Думайте обо мне как о младшем брате и не стесняйтесь просить о помощи.

Симен кивнула на слова Тэхо, но тот знал лучше, чем кто-либо другой, что она не из тех людей, кто легко просит о помощи. Вылив воду, чтобы растекалась по гвоздичному саду, Тэхо вместе с Симен присел в тени. Солнечный свет, который, казалось, сжигал кожу заживо, под навесом становился терпимым. Когда потрескавшаяся сухая земля начала увлажняться, Симен заговорила с некой свежестью в голосе, как будто только что выпила миску воды, утолив жажду:

– Вы мне как младший брат, так что я стирала бы вам бесплатно, но мне еще нужно как-то зарабатывать на жизнь, вы же знаете.

Тэхо кивнул, как будто то, что она сказала, было само собой очевидно.

– Просто наполняйте мою миску рисом доверху, – ответил он, показывая, будто держит плошку с едой.

Каждый раз, когда Симен стирала грязные от пота вещи рабочих, у нее ныло сердце. Каждый раз, когда она получала деньги, которые ей платили за тяжелый труд, она чувствовала, что поступает неправильно. Все они были родом из Чосона и годились ей в младшие братья. Однако иногда Симен сталкивалась с плохими людьми. Она делала что-то для них, а они перебирались на другую плантацию не заплатив. В таких случаях Симен не ленилась съездить за ними, чтобы вернуть свое. Люди цокали языками и называли ее злопамятной, но ей было все равно. Симен спрашивала тогда: «Что из этого плохо: забрать то, что принадлежит тебе, или взять то, что принадлежит другому?» Ее слова были последовательными, а позиция твердой.

Тэхо принес ей несколько свежесобранных диких бананов. Спелые желтые бананчики размером с палец были сладкими как сахар и пахли сильно, словно цветы. Лучшее угощение на плантации для того, кому надо восстановить силы. Вокруг оставшейся банановой кожуры собралась стайка воробьев.

– Благодаря этим воробьям я привязалась к этому месту. Так удивительно, что точно такие же воробьи живут и у меня на родине… Я была так счастлива и благодарна, словно эти птахи прилетели за мной сюда.

Симен на мгновение примолкла, как будто трудные дни проносились у нее в голове.

Решиться эмигрировать вместе с двумя дочерьми было так же трудно, как приготовиться к собственной смерти. Да, ей пришлось бы воспитывать дочек без отца в чужой стране, но она приняла решение жить достойной жизнью во что бы то ни стало. Но по мере приближения дня отъезда Симен начала бояться. Будущее было темно, словно она ступила в черную лужу неведомой глубины. В конце концов Симен передумала, распаковала вещи и убрала их. Она предпочла и дальше ничего не слышать и не видеть.

В то время ее муж связался с очередной женщиной, имени которой Симен не знала. Эта женщина была пятой или шестой… Когда она пыталась подсчитать их количество, то путалась в лицах и именах. В тот день, едва войдя в дом, муж Симен пнул ее ногой и произнес: «Что ты здесь делаешь? Собралась ехать, так езжай! Что ты тут расселась – только позоришь меня!» Сильные руки женщины, которая пришла в ее дом с ее мужем, схватили Симен за волосы и тряхнули ее. Свекровь безучастно наблюдала за этой сценой через дверной проем, скрестив на груди руки. Симен подумала, что была полной дурой, надеясь, что, если перетерпеть это все, в будущем забрезжит надежда. И заново начала паковать чемоданы.

Когда ночь сгустилась, Симен пробралась в гостиную и набрала полные горсти драгоценностей. Она жалела, что у нее такие маленькие кисти. Муж Симен, который накануне напился и отключился, внезапно вскочил, тут же споткнулся и рухнул прямо на ширму. Дрожа, Симен медленно и осторожно накинула на его лицо одеяло, желая, чтобы он никогда больше не просыпался. Ноги у нее так тряслись, что некоторое время она не могла встать.

Звук голоса Тэхо резко вернул ее к реальности: тот внезапно спросил:

– Вы продаете цветы напрямую на улице Мауна-Кеа?

– Я сдаю их в тамошний магазин «Рэя». Так получается удобнее.

– Когда приходят большие корабли, там большой спрос, верно?

– Если собрать цветы в четыре часа утра, вовремя отнести и отдать в магазин, то можно выручить довольно большую сумму. Гвоздики не хранятся больше суток, поэтому приходится делать день в день. – Говоря, Симен не переставала ухаживать за цветами.

Тэхо смотрел на ее грубые, обгоревшие и сухие руки. У него было чувство, что он наблюдает за собственной матерью или сестрой.

То, что внутри меня

Сангхак выглядел смущенным. Он чувствовал себя последним трусом, когда просил Чансока считать происшедшее не чем иным, как судьбой, и все же ничего не мог поделать. Да и говорить здесь было больше не о чем. У Сангхака не было достаточной уверенности в своей правоте, чтобы убедить Наен, которая настаивала на возвращении домой, но и отправлять ее одну не хотелось. На мгновение Сангхак подумал, что брак – это всего лишь пустая мечта.

Тогда Канхи предложила им обмен партнерами. Восемнадцатилетней девушке было нелегко произносить такие вещи. Сангхак был поражен ее способностью видеть картину в целом. Знает ли она, что в их времена важно выжить любой ценой? Сангхак не выбирал Канхи как девушку, а просто уважал ее выбор – выбор человека с подобным взглядом на мир.

Но он не мог найти такие слова, чтобы Чансок спокойно принял случившееся. «Это судьба». Звучало так трусливо. Сангхаку стало стыдно за себя, как будто он только что грязно выругался.

Давным-давно Сангхак учил Чансока писать. Ученик еще с бóльшим энтузиазмом отнесся к учебе, нежели учитель. Пусть обгоревшая спина болела и Чансоку хотелось прилечь, он каждый раз дочитывал главу книги до самого конца. Он был достаточно старателен и умен, чтобы подмечать даже мельчайшие детали. Однажды он прочитал вслух церковный информационный бюллетень, не зная, что Сангхак стоит рядом. Сангхак страшно гордился им – до слез.

Проработав на плантации около трех лет, Чансок постепенно разработал план, как стать независимым. Сангхак был благодарен за то, что юноша поделился с ним первым тем, что было у него в сердце.

– Хен, тебе не кажется несправедливым, что приходится работать на чужой плантации, хотя это такой тяжкий труд? Я собираюсь заняться бизнесом. Я хочу накопить деньги и разбогатеть. Знаешь, если прогуляться по центру Гонолулу в выходной день, можно увидеть несколько потенциальных возможностей. Корейские ученики планируют делать в школе и продавать на рынке кожаную обувь. Мы можем делать заказ у них и продавать сами. Посмотри на бригадира на плантации и других богатых людей здесь. У каждого, и взрослого и ребенка, есть хотя бы одна-две пары кожаной обуви. Я обрыскал весь город в воскресенье, и отдельного магазина, где можно купить хорошую обувь, не нашел. Кроме магазина обуви ручной работы Мацумото, которым управляют японцы. Даже там продают только взрослую мужскую обувь. А качество, похоже, хуже, чем то, что делают наши ученики.

Сангхак был поражен словами Чансока. Было удивительно, что он, работавший ночи напролет, совмещавший труд с учебой, строил столь сложные планы на будущее.

– Как я это потяну, если никогда в своей жизни не занимался бизнесом?

Сангхак был благодарен Чансоку за предложение бросить работу на плантации и открыть собственное дело, но не был уверен в себе. У него не имелось ни сбережений, ни стремления разбогатеть. Его устраивали деньги, которые он получал как рабочий на плантации, плюс то, что ему платили за подработку с бумагами дважды в неделю. Все вместе это составляло примерно тридцать долларов в месяц. Заплатив шесть долларов за еду и два за стирку, Сангхак оставался с двадцатью двумя. После того как он отдавал еще пять долларов ежемесячно церкви на выпуск газеты и на зарплату учителям корейского языка, оставалось семнадцать. За вычетом прочих расходов ему удавалось сэкономить семь-восемь долларов в месяц. У него не было семьи, которую нужно было содержать. Все, что он хотел сделать, это скопить денег и поехать домой. На родине у него остались старший женатый брат, а еще два младших брата.

Сангхак женился на женщине, выбранной его родителями, давным-давно, предварительно даже не встретившись с ней. От нее у него был сын. Она назвала мальчика Сеуком. После рождения Сеука женщина сильно болела и умерла с наступлением следующего года. Преждевременная кончина не дала вырасти серьезным чувствам между супругами. Сына, которого только что отняли от груди, воспитывали старший брат Сангхака и его жена. Он и скитался в поисках заработка несколько лет, но не сильно преуспел, и даже когда он вернулся в родной город, удача не была на его стороне. Глядя на своего сынишку, Сангхак чувствовал разочарование и безысходность. Брат был так же беден, как он сам, но другого выхода Сангхак не видел. И он не знал, есть ли у них средства к существованию.

После приезда на Пхова он два раза пытался связаться с братом. На этом все. Он понятия не имел, доставлено ли брату письмо и деньги, которые он отправил с миссионерами. Время шло, но Сангхак все не мог накопить достаточно, чтобы вернуться на родину. Новости приходили от случая к случаю, словно шум волн в далеком море. В основном плохие. Радостных вестей почти не было. В какой-то момент Сангхак уже не хотел их слушать. Ему иногда снилось, как сын плачет в одиночестве. Это был крик, который никак нельзя было утишить. Он держал ребенка на руках и плакал вместе с ним. Когда Сангхак открывал глаза, пустая комната была наполнена лишь шелестом пальмовых листьев, покачивающихся на ветру.

Из уст Сангхака непроизвольно вырвался вздох, когда он вспомнил свои долгие отношения с Чансоком. Молодой человек был добрым и глубоким, а кроме того, трудолюбивым и честным. Чем больше Сангхак о нем думал, тем яснее понимал, что Чансок – человек без недостатков. И отношения, которые сложились между ними за семь лет совместной жизни в лагере, были исключительными. Временами Чансок был ему как младший брат, а иногда – как надежный друг, на которого можно было с легкой душой положиться во всем. Сангхака мучало то, что такого человека, как Чансок, пришлось трусливо кормить словом «судьба». Он чувствовал, что сделал что-то непростительное.

Чансок хмурился: ему показалось, что голова вот-вот взорвется. Он не мог оторвать ее от подушки и задавался только одним вопросом: где он умудрился так напиться? Чансок припомнил, как ходил по барам, смеялся и болтал со множеством людей, с которыми даже не был знаком. Похоже, приближался полдень: солнечный свет проник вглубь комнаты. Запахло едой. Чансок почувствовал подступающую тошноту. Он вообще смутно помнил, чем закончилась прошлая ночь.

Он грубо сорвал с Наен одежду. Наен вскрикнула всего раз и тут же замолчала. Чансок прикасался языком к ее губам, груди и мягким плечам. Облизывал и покусывал ее тело словно животное, а затем сильно и глубоко толкнулся внутрь. Что-то горячее вырвалось из его нутра и лилось бесконечным потоком. Наен дрожала.

Когда утром он проснулся от жажды, Наен лежала рядом с ним. Даже после свадьбы им было достаточно неловко вместе. Когда Чансок увидел рядом обнаженное тело Наен, он горько пожалел обо всем. Только тогда ему пришла в голову мысль, что они с Канхи стали совершенно чужими людьми. Воистину бессердечная. Как можно было принять такое решение, не поинтересовавшись мнением остальных? Сколько бы Чансок ни думал об этом, он не мог понять Канхи. Чем больше он ломал голову, тем крепче стискивал Наен. Теперь он совсем не хотел видеть и Сангхака. Он больше не доверял другу. Перед глазами Чансока стояло лицо Канхи в день свадьбы. Теперь она была женой Сангхака.

Наен прекратила уборку и посмотрела в зеркало. Ее щеки казались краснее, чем вчера, – как у смущенной новобрачной. Ее первая брачная ночь получилась странной. От одной мысли об этом ее лицо покрывалось румянцем. Наен почувствовала, как рука Чансока снова крепко обхватила ее. Она подумала о том, как он горячо ласкал ее тело, проходясь по шее и плечам, ее лицо вновь запылало.

– Я был пьян… Извини.

Это были первые слова, которые Чансок произнес, открыв утром глаза. И они прозвучали так, будто он до сих пор не был готов признать ее своей женой. Как можно говорить такое? «Извини» – после брачных обетов? Наен не было так плохо даже тогда, когда она узнала, что ее свадебное платье готовилось для Канхи.

Наен вспомнила женщину, которая помогала ей с подготовкой к церемонии. Она тараторила, словно завидуя невесте:

– Наш холостяк Чансок попросил меня сшить его специально для своей невесты. Я хороша в этом деле, и тем не менее европейское свадебное платье шила в первый раз, поэтому внесла некоторые изменения. Вы, должно быть, будете счастливой женой. Никогда еще не было здесь невесты по фотографии, которая выходила бы замуж в таком платье. Ах, вот бы мне такое!

Когда Наен впервые увидела платье, она тут же вспомнила наряд свахи с Пхова. Это было самое красивое платье, которое она когда-либо видела. Но свадебное платье было несравненно роскошнее и ослепительнее. Она была просто поражена тем, насколько тщательно Чансок готовился к бракосочетанию. Дело было не только в платье. Красочного постельного белья и косметики, купленных в китайском магазине, было достаточно, чтобы напомнить ей о богатом детстве.

– Говорят, что он и этот дом тоже купил в прошлом году. Это правда? – спросила женщина, одевающая Наен.

– Мы еще не обсуждали этого… – ответила Наен, стараясь скрыть волнение.

Интересно: то, как владелица парикмахерской или женщина из магазина тканей махали ей рукой каждый раз и приветствовали ее – так проявлялось уважение к ней как к супруге владельца дома? Только тогда Наен все поняла. Она прекрасно понимала, что нелегко заиметь собственный дом в чужой стране, и не могла избавиться от мысли, что это похоже на подарок с того света от родителей, сделанный из любви к ней. Как же сильно отец переживал за свою единственную дочь! Возможно, именно благодаря ему Чансок стал мужем Наен. Если отец и мог что-то сделать в мире живых после своей кончины, то наверняка это он помог ей встретить такого человека, как Чансок.

Наен впервые за долгое время думала об отце. Как бы ей хотелось, чтобы он сейчас был жив! Если подумать, не стоит слишком жалеть Канхи. Теперь каждой из них остается только жить своей жизнью. Разве у отца Канхи не было привычки так говорить? «Наен, сколько имущества оставил тебе твой отец? Если бы я управлялся с ним хорошо, этих денег нам хватило бы на всю жизнь. Мне так жаль!» Точно. Больше не нужно жалеть Канхи. Она ничего у нее не отбирала. На короткое время возникла некоторая путаница, но она нашла верный путь. Ее отец ведь и так щедро одарил семью Канхи, поэтому отношения с Чансоком стали компенсацией за несчастную жизнь, когда она росла в ветхом доме, в семействе, которое едва концы с концами сводило. Тут хоть сто раз передумай, а то, что сказал отец Канхи, было правдой. Но теперь все наконец вернулось на круги своя.

Разложив все по полочкам у себя в голове, Наен почувствовала себя очень легко и свободно. Она взяла с туалетного столика помаду и нанесла на губы. Теперь они выглядели влажными, как будто на них упал мокрый красный лепесток какого-то цветка. Наен долго смотрела на свое отражение: в зеркале виднелась прелестная женщина – и Наен видела ее впервые.

Время, когда зреет папайя

Папайя была распространенным фруктом, который рос повсюду на территории «Лагеря девять». Очень странно было видеть плоды размером с кулак взрослого человека, свисающие с высоких и стройных стволов. Листья по форме напоминали широко раскрытый веер взрослой пальмы, с длинными черенками. Маленькие, вытянутые белые цветы гроздьями распускались на концах толстых ветвей. Когда цветы опадали, светло-зеленые плоды папайи размером с горошину свисали один за другим с кончиков лепестков. Плоды срослись в одном месте, как будто конкурируя между собой, и сначала были зелеными, но по мере созревания становились ало-желтого цвета.

Когда женщины в лагере сказали, что папайя – фрукт, который пахнет фекалиями и абсолютно бесполезен, я только головой покачала. Я не могла поверить, что фрукты могут дурно пахнуть. Должно быть, их позабавило мое выражение лица, поэтому Сунре сунула ломтик мне в рот и предложила попробовать.

Папайя еще не успела попасть мне в рот, а я уже сморщилась и зажала нос. Ужасный запах, словно развернутый использованный подгузник! Сунре расхохоталась.

Дерево папайи само хорошо росло, безо всяких усилий. Все, что ему было нужно, это дождь каждые три-четыре дня и палящее островное солнце. Даже без особого ухода дерево приносило много плодов, как плодовитая женщина. Мне оно нравилось.

Когда у детей в лагере бывал свободный день, они спорили, кто первым заберется на дерево папайи. Когда мальчик, выигравший пари, начинал взбираться на дерево, тонкий ствол качался, как будто вот-вот сломается. Дети так кричали, что уши сворачивались в трубочку. А они будто наслаждались этим сомнительным тревожным удовольствием. Иногда дерево папайи надламывалось под тяжестью ребенка. Тогда дети поднимали шум, вопя и хлопая в ладоши. Примерно в это время из кухни выбегали женщины и кричали на них.

Я прекратила шить и взглянула на дерево. Солнечный свет проходил сквозь широкие листья. Он выглядел еще сочнее в местах, где листья накладывались друг на друга. Темно-зеленые листья были прекрасны, как будто только что распустились.

Внезапно мне вспомнился день моей свадьбы. Я подумала о Наен, а точнее о Чансоке.

– Вы, две невесты, были такими красивыми в тот день! – вспоминала иногда Сунре.

Праздничный наряд, который я тогда надела, был простой и опрятный. Меня немного волновало то, что это, похоже, была самая чистая одежда за всю мою жизнь. Я обернулась и взглянула на себя в зеркало. Цветок, который Сунре вплела в волосы, был еще свежим и ароматным. Я увидела проходящего мимо Чансока в черном костюме. Он был так прекрасен, что сначала я даже не узнала его. Хотя слово «прекрасен» вряд ли подходит мужчине, особенно Чансоку, но это было первое слово, которое пришло мне на ум в тот момент. В ослепительном солнечном свете, льющемся сзади, воротник его черного костюма сверкал, словно птичье оперение.

Я не могла поверить, что невестой, стоящей передо мной, была Наен. Свадебное платье в стиле тех, которые носят западные женщины, было настолько белым, что казалось голубоватым. Женщины в один голос заявили, что среди всех невест по фотографиям она была первой, кто надел такое роскошное платье. Наен выглядела очень счастливой.

– Мы живем в Гонолулу, а не на плантации. Этот человек управляет обувным магазином. Он говорит, что это бизнес. Я все это время провела там. Позади магазина две комнаты и еще отдельная ванная и туалет. Я готовлю еду, а когда скучно, хожу послоняться по окрестностям. Он говорит, что они с твоим мужем долгое время работали вместе на плантации.

Когда я спросила, где она была все это время, Наен затараторила так быстро, что, казалось, она вот-вот задохнется. Похоже, она вернулась к своему прежнему яркому и веселому состоянию. Наен очень естественно произносила такие вещи, как «этот человек» и «мой муж». Слово «муж» все еще казалось мне незнакомым и далеким, но, вылетая из ее уст, оно звучало очень обыденно. Наен и Чансок были в центре Гонолулу. Теперь я поняла, почему не встречала этих двоих в лагере.

– Твое платье, оно красивое, – сказала я, все еще не в силах оторвать взгляд от нее.

Услышав это, Наен покрутилась на месте, будто пританцовывая. Каждый раз, когда Наен двигалась, подол ее платья издавал хруст. Шлейф платья свисал до пола, будто платье было сшито точно по меркам Наен, а спереди подол был достаточно коротким, чтобы закрывать половину верха белых туфель. Казалось, недалек и тот день, когда она купит себе и наденет красивое платье и кожаные туфли, как и мечтала.

Чансок часто запрокидывал голову и рассматривал потолок на протяжении всей свадебной церемонии. Он выглядел как человек, погруженный в свои мысли. Наен рядом со мной смотрелась такой умной и красивой, что я могла бы счесть ее женой владельца плантации. Всех гостей, похоже, поразило то, насколько она очаровательна. На органе играла девушка, которая представилась как Стелла. Вьющиеся волосы, мягко струившиеся по ее спине, и разливающийся вокруг звук органа хорошо сочетались между собой. Мелодия щекотала ухо, будто звучала совсем близко, а затем исчезала и манила, оставляя неизгладимое впечатление.

Несмотря на то что Сангхак, чисто выбритый и одетый в костюм, был рядом со мной, я чувствовала себя всего лишь приглашенным гостем, пришедшим поздравить Наен и Чансока в день их свадьбы. Сангхак слушал проповедь пастора со спокойным выражением лица. После того как пастор закончил короткую речь, ведущий объявил, что церемония окончена. Все было просто. Люди разразились аплодисментами. Гости выглядели более взволнованными, чем мы четверо, которые женились и выходили замуж.

Когда дети возвращались из школы, они поливали овощи, посаженные вокруг двора «Лагеря девять», или ходили в горы, чтобы набрать веток на дрова. Трудились так же усердно, как и взрослые. После работы дети грели воду в ванне для своих отцов к их возвращению с работы. Дым, поднимавшийся из труб каждого дома, медленно окружал лагерь. В это же время рабочие приходили после окончания работы на плантации.

Женщины были заняты приготовлением еды на кухне. Холостяки регулярно платили им и ели то, что они готовили. Были люди, которые ненадолго закрывали глаза и засыпали в ожидании ужина, но большинство похлопывали себя по пустым животам и поглядывали в сторону кухни. Даже вечером во дворе лагеря было так же оживленно, как и утром. Это было время, когда мы встречались после целого дня работы в разных местах. Работники часто рассказывали о еде, которую ели в своих родных городах. В основном речь шла о продуктах, которые тяжело было достать на острове. Никто не говорил о движении за независимость Чосона или о своей работе на плантации.

Я помогала Сунре собрать на стол. Теперь я была хорошо знакома с кухонной работой и лучше знала Сунре. Она нравилась мне с каждым днем все больше. Осознавала я это или нет, но я во многом от нее зависела. С ней можно было поделиться много чем. Уж точно большим, чем с Сангхаком.

Бывали дни, когда на стол подавали мясо пойманной возле фермы дикой свиньи, но в большинстве случаев это были просто обычные гарниры и рис. Работники, которые платили за еду, иногда жаловались на то, что закуски слишком просты. Однако это длилось недолго, и, положив в рот несколько ложек риса, они умолкали.

Кто-то сказал, что господина Хона нигде не видно. Мужчины переглянулись между собой. Но, возможно потому, что это уже случалось ранее, комментариев не последовало.

– Кажется, он сегодня снова пьет, – сказал Тэхо обеспокоенно. Несколько дней назад господин Хон принес ему рыбу, пойманную, по его словам, на пляже, и попросил приготовить горшок острого рыбного рагу. Тэхо твердо отклонил его просьбу: было очевидно, что иначе Хон воспользуется рагу как закуской к выпивке.

– Не следует ли нам проведать его? – сказал Тэхо.

Мнения людей по поводу его слов разделились. Наконец кто-то произнес: «Это с ним уже не в первый и даже не во второй раз, так что не беспокойтесь», и все замолчали, будто ждали этих слов.

Закончив трапезу, мужчины закуривали сигареты или ложились прямо на своих местах. Ночное небо внезапно наполнилось звездами. Некоторые рассказывали, откуда они родом, говоря, что звезды там точь-в-точь такие же, как здесь. Кто-то сказал, что все звезды в мире одинаковые. Кое-кто вслух мечтал о том дне, когда они вернутся в свой родной город. Иногда мы даже обменивались приветствиями от людей, покинувших лагерь и уехавших на другие плантации. А на десерт оставляли истории о людях, ставших богатыми и перебравшимися в Калифорнию. С наступлением ночи люди один за другим расходились по своим домам.

Когда Сангхак открыл дверь и вошел, я отложила шитье и встала. Он первым сел у двери, после чего присела и я. Ему все еще было неспокойно и неловко со мной.

– Тебе не нужно много раздумывать о нашей теперешней жизни. Дело сделано – двигаемся дальше. Не забивай голову. Я был бы рад, если бы ты пошла в школу английского на плантации. Я вот уже старый, и мне трудно будет выучить другой язык, но тебе… Чтобы жить, нужно, чтобы язык был хорошо подвешен, поэтому начни с английского. Мы не сможем жить на этой плантации вечно. Только не думай об этом слишком долго. На основные наши нужды я заработаю, я еще здоров и достаточно силен, чтобы работать, так что не волнуйся.

Сангхак продолжал говорить: «Не волнуйся, не забивай голову», отчего мне становилось только неуютнее. А школа? Я даже не мечтала о подобном. Когда он говорил, сидя спиной ко мне, то в профиль был похож на задумчивого отца, беспокоящегося о будущем дочери. Я не могла с ходу придумать, что ответить. Похоже, он и не ждал ответа. После окончания рассказа наступило неловкое молчание. Казалось, и Сангхак не может избавиться от чувства неловкости.

– Я выйду покурить.

Сангхак ушел и не возвращался до глубокой ночи. Я проснулась от громкого звука дождя, барабанящего по жестяной крыше. Снаружи было темно, и из открытого окна в комнату проникал прохладный воздух. Ливень шумел все громче и громче, а вода, текущая с крыши, раздражала слух. Наверное, красная глина, скопившаяся на кровле, этой ночью смоется начисто.

Я перевернулась, чтобы снова заснуть, но тут мое внимание привлек темный предмет, лежащий на полу. Это был Сангхак, который спал, свернувшись калачиком. Даже со спины он казался неприступным, словно отталкивая меня. И долго он так лежит на этом холодном полу? Откуда взялась такая глубокая тьма между нами?

Я тихонько привстала, а затем снова легла. Действительно ли я приняла мудрое решение для всех четверых? Вопрос без ответа. Я закрыла глаза. Внезапно шум дождя утих. Ветер, казавшийся прохладным, постепенно стал теплым и липким.

У госпожи Чхве, искавшей Сунре, было бледное лицо. Женщины на кухне спросили, что происходит. Она плюхнулась на пол и выпалила нечто невероятное. Умер муж Сунре. Я услышала это, но не поняла, что она имеет в виду. Женщины на кухне перешептывались.

– Кт… кто, вы сказали, умер?

Я не могла поверить, что муж Сунре, господин Пхен, мог так внезапно скончаться, поэтому спросила еще раз. Утром, выходя из кухни, я встретила его, направлявшегося на плантацию. Человек, который приветствовал меня дружелюбной улыбкой, сейчас уже был мертв. Я подумала, что ослышалась, поэтому переспросила, но ответ был тот же. Вид у госпожи Чхве, когда она сообщала эту новость, был шокированный. Когда я услышала от нее, что с господином Пхеном работал Сангхак, я чуть не выронила ложку из рук.

Услышав известие о внезапной смерти мужа, Сунре осела на землю как мешок с рисом, подняв облачко пыли. Она просто сидела и непонимающе переводила взгляд с одного на другого, а люди вокруг недоверчиво переглядывались.

Я поддержала Сунре, и та беспомощно поднялась. Ее тело было легким, будто плед. Я уложила Сунре в комнате. Она не отпускала мою руку, губы ее мелко подрагивали. Руки были холодными, а пальцы и вовсе окоченели.

– Воды, может быть, хочешь воды?

Однако Сунре только широко распахнула глаза и просто уставилась в потолок.

– Он правда мертв? Ты видела? – неожиданно спросила Сунре, вскочив со своего места. – Канхи, ты видела его своими глазами?

Я была так напугана ее дрожащим голосом, что просто не могла ничего выговорить в ответ.

Сангхак, который рубил тростник вместе с господином Пхеном, заметил отсутствие товарища и вернулся тем же путем, которым шел. Господин Пхен был ловок, и Сангхаку показалось странным, что он отстал так сильно. Тогда он выкрикнул его имя во весь голос. В ответ на это другие корейские рабочие прокричали что-то издалека, спрашивая, что происходит, но ответа от господина Пхена так и не последовало. У Сангхака появилось нехорошее предчувствие. Солнце, ползущее все выше в небо, нагревало землю, запах сырости от свежесрезанного сахарного тростника наполнял окрестности. Даже когда Сангхак вернулся к тому месту, где начинал работу, он не увидел господина Пхена. Тревожное чувство все разрасталось внутри. Он дошел до конца поля и увидел собравшихся в кучу людей. Заподозрив неладное, Сангхак ускорил шаг.

Он пробирался сквозь толпу шумных людей. Мужчина лежал лицом вниз. В глаза Сангхаку сразу бросились знакомые грязные ботинки. Это был мистер Пхен. Ботинки они купили вместе в китайской деревне. Не может быть! Сангхак подавил волнение и сделал еще один шаг вперед. Рабочие, направлявшиеся на обед, стекались со всех концов. Кто-то поднял и перевернул лежавшего мужчину. У Сангхака вырвался крик: это определенно был господин Пхен. Солнце светило так ярко, что кружилась голова.

– Пульса нет.

Сангхак потряс головой, не в силах поверить словам, вылетевшим из чьих-то уст. Тэхо заподозрил, что смерть Пхена не случайна. Он настойчиво опрашивал каждого в толпе. Тут было слишком много непонятного. Сердечный приступ? Но это никоим образом не могло относиться к господину Пхену с его крепким здоровьем. Тэхо иногда просил Пхена о помощи, когда тот был занят работой гробовщика, поэтому он был больше чем кто-либо другой уверен в том, что Пхен – абсолютно здоровый человек. Когда его просили о помощи, он никогда не отказывал. За каждую вырытую могилу получали один доллар, и они с Тэхо делили деньги поровну. Это было меньше дневного заработка на плантации, но Пхен не чурался работы. Она казалась менее утомительной еще и из-за возможности проболтать полдня с товарищем. Сангхак не мог поверить, что Пхен умер вот так. Тэхо недоверчиво покачал головой. Он еще сильнее расстроился, когда вспомнил слова господина Пхена за несколько дней до происшествия:

– Слишком много негодяев засматривается на мою красавицу жену. Нужно бы завести ребенка, но это так просто не выходит.

– Да о чем ты? Чепуха. Кто это будет засматриваться на женщину при живом-то муже? Если муж рано умирает – тогда да, не зазорно жениться на женщине из Чосона, они здесь ценятся. Некоторые бывали замужем два или три раза, но кого это волнует, раз с тобой все в порядке? Ты же не умирать собрался?

Вспомнив о словах Пхена, Тэхо испугался, что причина его гибели могла быть в них. Что-то царапало его совесть. Сердечный приступ – нет, абсолютно неприемлемо. Пхен много лет проработал под палящим солнцем. Даже бражничая всю ночь, наутро он железно шел работать.

Тэхо вспомнил лицо жены Пхена, Сунре, у которой было маленькое тело и необычно темные глаза. Вспоминал и лица мужчин, которые носили одежду, выстиранную руками самой Сунре. Казалось, никто из них не способен причинить вред человеку. Это были люди, которые сели на первый иммиграционный паром с узелком вещей. Разве не те же люди собирались по выходным в церкви, на пляже и во дворе лагеря, смеясь, обсуждая все подряд, а иногда делились переживаниями и тоской по дому? Тэхо потряс головой, как будто его поймали на мыслях о чем-то непристойном.

Люди, собравшиеся в церкви, не смогли скрыть своего беспокойства, то и дело перешептываясь между собой. Все согласились, что событие из ряда вон выходящее. Некоторые едва сдерживали свое нетерпение и любопытство, задаваясь вопросом: не скрывалось ли что-то подозрительное за смертью мужчины? Тэхо предложил всем присесть.

– Если за смертью господина Пхена стоит что-то подозрительное, я не пожалею никаких сил, чтобы это выяснить, – заявил он уверенным тоном, пытаясь успокоить сам себя.

– Что значит «подозрительное»? – заволновались вокруг. – Что ты имеешь в виду?

– Господин Пхен сказал мне кое-что перед смертью.

– Ты хочешь сказать, что Пхена мог кто-то убить?

Мужчины повскакивали со своих мест, а женщины лишь прикрыли рты руками.

– Сами подумайте. Человек, который был здоров как бык, умер в одночасье. Мне вот совсем это непонятно. – Сангхак пытался осторожными словами успокоить окружающих. Казалось, он считает своим долгом выступить вперед: ведь как-никак он был с Пхеном незадолго до смерти последнего.

– Прежде всего, если вы что-то думаете или подозреваете, давайте обсудим это открыто. Разве возможно здоровому молодому человеку скончаться вот так, всего за несколько часов?

Услышав слова Сангхака, все затаили дыхание. В это время господин Хван, сидевший на одном из стульев сзади, лениво встал. Он был самым старшим в «Лагере девять».

– Я не знаю, как это прозвучит, но… – Он произносил слова медленно, а люди молча слушали. – Вчера вечером, за день до его смерти… Я слышал, как госпожа Пхен плакала. Сначала мне было любопытно: я подумал, что мяучит кот. И она явно пыталась заглушить звуки плача. Вы же знаете: дома деревянные, и в них все слышно Мне показалось, что господин Пхен будто давил на нее. Во всяком случае, я долго слышал плач. Они были очень любящей парой, и это казалось немного странно. Так или иначе, я не хотел вмешиваться в семейные проблемы других людей, поэтому не сделал ничего.

– Да какого черта! Кто имеет что сказать по этому поводу – говорите уже! – вскочив, произнес Тэхо решительно.

Его голос прозвучал резко, как будто Тэхо готов был наброситься на любого, кто вызовет его подозрения. Люди остолбенело глазели друг на друга.

– Что ты так разошелся? Кому здесь должно быть что сказать?

– Кому-то должно. Господин Пхен мне кое-что сообщил.

Все лишь взволнованно слушали Тэхо, не произнося ни слова. Сангхак снова вышел вперед, чтобы успокоить толпу:

– Врач сказал, что смерть господина Пхена была естественной, без каких-либо травм. Однако некоторые моменты мне непонятны. Господин Пхен обычно носит на работу одежду с длинными рукавами. Любой, кто видел его во время перевозки тела, мог заметить, что одежда была сильно порвана и валялась на некотором расстоянии от места, где он умер. Вот что беспокоит меня больше всего.

Как только Сангхак закончил говорить, женщины вскрикнули. Его слова фактически утверждали, что смерть Пхена была не случайной.

– Это что же получается… Убийство? – послышался женский возглас из толпы.

Кто-то встал и поднял руку, как будто просил слова. Это был господин Ли.

– Вы ведь все знаете господина Хона, который покинул ферму несколько дней назад. Я не уверен, что могу утверждать что-то… Я лишь перескажу, что видел.

Толпа будто читала у мужчины по губам. Он старался говорить осторожно, как будто нервничал, поскольку взгляды людей были прикованы к нему.

– Жена господина Пхена стирала ему вещи. Но в тот день, когда я рано вернулся с фермы, я услышал голос, доносившийся из кухни. Поскольку это был голос супруги господина Пхена, я предположил, что господин Пхен сам, должно быть, вернулся пораньше, как и я, поэтому просто прошел мимо. Но через некоторое время я увидел, как из кухни вышел господин Хон, поправляя штаны, а заметив меня, он опустил голову и поспешил уйти. Это все, что я знаю.

Господин Ли сел, едва закончив говорить, как будто осознал, что от произнесенных им слов может зависеть чья-то жизнь или смерть. Тэхо посмотрел на Сангхака и кивнул. Его взгляд говорил: я был прав, думая, что за смертью мистера Пхена скрывается что-то недоброе. Было очевидно, куда Хон пойдет на этом маленьком острове.

– Вместо того чтобы делать поспешные выводы, почему бы вам не попросить врача повторно осмотреть тело? – снова заговорил старейший в лагере господин Хван.

– Они игнорируют нас, даже когда мы обращаемся к ним заболев. С чего бы вдруг им волноваться о каком-то мертвом иностранном рабочем?

Никто не возразил на эти слова Тэхо.

В церкви снова воцарилась тишина. Тогда Сангхак завершил собрание просьбой воздержаться от сплетен, поскольку ничего еще не доказано.

Один за другим люди вставали и покидали церковь. Несколько человек, в том числе Сангхак и Тэхо, остались внутри. На их лицах отпечаталась растерянность, словно они думали о том, что готовит им будущее. Тэхо и Сангхак не могли скрыть беспокойства и беспрестанно терли лица ладонями. Тэхо вздохнул, сказав, что не знает, с чего начать. Сангхак сказал, что сначала нужно посмотреть, куда может пойти господин Хон.

– Хен, Чансок так изменился с тех пор, как женился! Мне очень грустно, что он совсем перестал заходить к нам.

– Ты лучше меня знаешь: едва он узнает об этом странном происшествии с Пхеном, как мигом примчится, – сдержанно произнес Сангхак, когда речь зашла о его давнем друге.

– Вот почему я про него и вспомнил. Наверняка известие уже разнесли повсюду те, кто ехал на поезде в город во время обеда…

Тэхо продолжал бормотать что-то о Чансоке и переменах в нем. Наверное, пытался таким образом снять напряжение от противоречивых чувств, вызванных смертью господина Пхена.

* * *

Кое-как успокоив Сунре, я входила в церковь и тут застыла на месте. Убийство? Кто из числа людей, которые работают, едят и живут вместе как кровные родственники, мог совершить такое? Холодок пробежал по спине. Однако, с другой стороны, Сангхак, спокойно и рассудительно руководивший ситуацией, вызывал доверие.

Обдумывая происходящее, я осознала кое-что, что меня обеспокоило. Это было в день, когда мы с Симен поехали в центр Гонолулу за нитками и иголками. Хотя пришло время готовить ужин, Сунре не вышла на кухню. Мне было любопытно и тревожно, поэтому я пошла к ней. Сунре лежала, укрывшись одеялом. Даже когда я спросила, не заболела ли она, ответа не последовало. Я подумала, что она спит, поэтому тихо закрыла дверь и вышла. Все случилось три дня назад. После этого она сказала, что заболела, и довольно редко выходила к нам на кухню. Симен поддразнивала ее, намекая на то, что Сунре беременна.

Когда я вошла в церковь, Сангхак остановил меня и подозвал к себе.

– Почему бы тебе не пожить с ней несколько дней?

– Я тоже об этом подумывала.

– Не бойся, – произнес Сангхак и легонько похлопал меня по плечу.

Затем он смущенно взглянул на меня, как будто впервые увидел мое лицо так близко. В его глазах, казалось, застыло множество слов, но я не могла прочитать, что именно там написано. У нас ведь даже еще не было первой брачной ночи, и мне казалось, что Сангхаку очень неловко находиться рядом со мной.

Сунре хотела остаться одна. Я колебалась, но Симен кивнула мне, сказав, что все будет в порядке. Но даже закрыв дверь, мы не могли просто уйти и без цели бродили вокруг. Симен продолжала качать головой и бормотать себе под нос, что ситуация кошмарная.

– Для такого мягкого и сердечного человека пережить такую трагедию…

Симен поцокала языком и обернулась. Пучок ее волос был уже наполовину седым. Для меня и Сунре она была надежной опорой, как старшая сестра или мать. Одно ее присутствие рядом придавало мне силы.

– Ты тоже иди и отдохни. Похоже, это затянется.

Я отправила Симен домой первой и долго сидела перед входом в комнату Сунре. Лица мертвого господина Пхена и пьяного господина Хона наслаивались друг на друга перед моим мысленным взором, заставляя испытывать необычные чувства: что бы ни происходило между ними, было странно то, что обоих мужчин я знала лично.

Начался сильный дождь и смягчил жару. В воздухе витал запах влажной земли. «Как Сунре сможет преодолеть это?» Чем больше я об этом думала, тем мрачнее становилась. Тот факт, что кого-то убили, а кто-то стал убийцей в этой далекой стране, был пугающим до ужаса. «Что будущее сулит всем нам?»

Сунре вздрогнула, вспоминая тот кошмарный момент.

Лицо господина Хона было багровым, когда он внезапно вошел на кухню. Запахи пота и алкоголя смешались, заставив Сунре задержать дыхание. В одно мгновение он повалил женщину на пол и торопливо задрал ей юбку. Грубая ладонь закрыла ей рот, а длинные, могучие пальцы, как плуг, впились в грудь.

– Не дергайся. Я не собираюсь тебя убивать. Не было ни дня, чтобы я не думал о тебе. Хочу хотя бы разочек обнять тебя до того, как умру.

Лицо господина Хона было блестящим от пота и слез, а голос дрожал. Тем, кто ушел на ферму, было еще слишком рано возвращаться. Было ясно, что господин Хон пил в одиночестве, а затем отправился на кухню к Сунре. Только тогда Сунре осознала, что была слишком добра к нему, потому что ей всегда было жаль его. Она пыталась помочь ему преодолеть неловкость, с которой он каждый раз забирал корзину постиранных вещей, но он, кажется, воспринял это как проявление чувств.

– Давай сбежим. Сбежим далеко отсюда.

Господин Хон яростно схватил Сунре за руку. Женщина лежала неподвижно, не в силах шевельнуться. Он расстегнул ремень штанов и несколько раз вздрогнул над ее телом. Ей хотелось кричать, но язык будто прилип к небу.

– Я разберусь с Пхеном. Я ведь тебе тоже нравлюсь, скажи?

Глаза господина Хона сверкали. Он совершенно обезумел. Взгляд как у дикого животного, которое ищет место, куда можно загнать добычу. Сунре едва подняла сведенную судорогой руку и изо всех сил ударила его ладонью по лицу.

Вспомнив все до этого момента, Сунре приподнялась и села. Была ли у господина Хона причина убить ее мужа? Действительно ли это было убийство? Он был таким здоровым человеком. Неужели такой сильный мужчина, который жаждал ее тела несколько раз за ночь, умер? Сунре до сих пор не могла поверить в происшедшее.

Тэхо в спешке разыскал Сангхака. Когда он сообщал, что узнал, где находится Хон, голос и лицо его были такими, как будто Тэхо готов прикончить Хона на месте, как только увидит его.

– Надо его сначала опросить и выслушать его версию.

Сангхак понимал, что, даже найди они Хона сейчас же, толком неясно, что с ним делать. Сангхак решил, что сейчас главная задача – угомонить Тэхо. Что сказать, когда он встретит Хона? Какое право они имели его допрашивать? Господин Пхен уже мертв, и похороны прошли на плантации. Сангхак слышал от Канхи, что Сунре днем спит, а ночью бродит по территории как сумасшедшая. Для нее все разрушено – вернуть ничего нельзя. В этой ситуации поимка Хона ничего не изменит.

Внезапно ему пришло в голову, что Хон тоже стал жертвой. Никто ведь даже не мог подсчитать, сколько времени бедолага провел один в своей крохотной комнате. Господин Хон часто пропускал работу и выпивал. Из-за перегрева он не мог много работать на плантации. В дни глубоких запоев это становилось тревожным звонком для жителей лагеря. Такое случалось нередко, но все просто старались прикрывать друг друга, потому что боялись, что владелец плантации узнает.

Сангхак волновался за Хона, но ничего не делал. Когда господин Пхен женился и привел свою невесту в лагерь, Хон, с которым он был ближе, чем кто-либо другой, очень ему завидовал. В какой-то момент они даже начали регулярно ссориться.

Люди шептались о том, что Хон завидовал Пхену, но это все было как бы в шутку…

– Хон… На улице Лилиха есть прачечная, принадлежащая Чхве, знаешь ведь? Так вот, господин Чхве нашел его рядом с ней и отвез в больницу. Он не думал, что Хон жилец. В больнице его не приняли, поэтому положили в пристройку при церкви Лилиха, сказав, что провели осмотр. Этот человек всегда пил и толком не ел и в итоге стал причиной чужой смерти, а теперь и его ждет она же. Идиот, которому плевать на человеческую жизнь.

В голосе Тэхо, рассказывавшего о том, что Хон находится в критическом состоянии, постепенно начала звучать кроме гнева еще и жалость. В этот момент Сангхак понял, что ему, вероятно, придется наблюдать, как за несколько дней на чужбине умирают два его соотечественника.

– Они приехали так далеко в поисках лучшей жизни… Черт бы все это побрал, – выплюнул Тэхо.

В церковной пристройке, куда отнесли Хона, было темно и влажно, как в кладовой, возможно из-за толстых штор. Неприятный запах, похожий на запах туши какого-то животного, пропитал каждый угол комнаты. Тэхо первым делом раздвинул шторы и широко открыл окно. Яркий солнечный свет залил комнату. Поднялась белая пыль. Хон смотрел в потолок полуоткрытыми глазами. Он казался человеком, уже потерявшим рассудок. Сангхак впервые за несколько дней увидел его лицо, и тот выглядел предельно истощенным – до неузнаваемости. Сангхак подавил желание попросить Тэхо снова задернуть шторы.

– Узнаешь нас? – спросил Тэхо, тряся Хона за плечо.

Гнева в его голосе уже не осталось. Надо было выяснить, осталась ли у Хона связь с родными. Но затем Тэхо припомнил, что Хон ни разу не рассказывал никому о своей семье или откуда он родом. Как и у Тэхо, у Хона не было семьи, не говоря уже о жене. В этот момент чувство злости за гибель господина Пхена сменилось сочувствием к Хону. Сангхаку внезапно пришло в голову, что Сунре, вероятно, была последней женщиной, которую Хон обнимал в жизни.

– Мы останемся сегодня рядом с этим человеком. Тело уже холодное. Думаю, он не протянет до завтра…

– Несчастный. Если собирался закончить все именно так, стоило бы напрягаться и плыть на Пхова? Остался бы – так хоть похоронили бы на родной земле.

Сангхак испытывал смешанные чувства. Все они были людьми, покинувшими родные края. Не было такого, что они не смогли бы понять. Выжить несмотря ни на что – к этому стремился каждый из них.

Именно выживание побудило Канхи выбрать его и заставить Наен остаться на острове. Интересно, приняла бы она решение изменить человеку, которого она прочила себе в мужья? Она покинула отчий дом в восемнадцать, чтобы выйти замуж. Как, ради всего святого, ей было вернуться? Сангхак подумал, что у нее не было другого способа остановить Наен, кроме как пожертвовать себя ему, более старому. Только тогда Сангхак понял ее решение до конца. Даже после того, как их связали узами брака, он не мог сблизиться с ней. Он хотел, но при мысли о Чансоке каменел, потому что это было все равно что согрешить против собственного брата.

Сангхак все пытался понять чувства Канхи, лежа рядом с Тэхо и Хоном. Затем ненадолго заснул.

– Хен, просыпайся.

Он услышал настойчивый голос Тэхо и открыл глаза. Как долго он спал? Мужчина оглядел тускло освещенную комнату: ранний утренний воздух, проникающий через окно, коснулся лица. Его внимание привлек вид Тэхо, сидящего рядом с Хоном.

– Ты не спал всю ночь? – спросил Сангхак, вставая.

– Этот человек… Только что ушел.

Голос Тэхо был спокоен. Сангхак какое-то время сидел молча, как будто до него не дошло, о чем Тэхо говорит. Обстановка в комнате постепенно становилась различимее в лучах утреннего солнца.

Когда дождь, который шел целый день, прекратился, в открытое окно подул холодный ветер. В лагере было темно и тихо, лишь изредка доносился лай. Сангхак аккуратно сложил снятую одежду в угол комнаты. Его внимание привлекла фигура Канхи, лежащей в темноте. Что она сейчас чувствует? Сангхак твердо пообещал себе, что, если она отвергнет его, он откроет дверь и уйдет, не сказав ни слова, но не мог успокоить сердце, которое билось как сумасшедшее.

Он осторожно лег рядом с Канхи. Мягкая, теплая кожа коснулась его тела. Ее густые волосы, казалось, пахли свежесрезанным сахарным тростником. Сангхак на мгновение закрыл глаза и сделал вдох. По сравнению с мягкой кожей Канхи его руки были страшно шершавыми и грубыми, поэтому ему приходилось быть осторожным. Его покрывали шрамы от ножа или топора, полученные при рубке девственного леса. Сангхак на мгновение отдернул руку и коротко вздохнул. Извинился за свои грубые руки, но в ответ Канхи промолчала. Сангхак был благодарен за это.

Запах плюмерии, принесенный ветром, наполнил комнату. Сангхак задрожал, чувствуя, что его затягивает куда-то во тьму. Тяжелые и жесткие струны, оплетшие его тело и разум, казалось, постепенно ослабевали одна за другой и растворялись в воздухе. Затем он увидел мальчика, бегущего по полю. Лицо мальчика было знакомым. Возможно, это был он сам в детстве, полный мечтаний. Мальчик вприпрыжку скакал по широкой равнине, и конца ей не было видно.

* * *

Чпок! Когда острый кончик ножа коснулся фрукта, папайя раскололась пополам. Внутри она была алой, как спелая хурма. Разрезанный пополам плод был полон семян. Черных влажных семян, похожих на птичьи глазки.

– Как лягушачье яйцо.

Удивительно, что этот маленький плод хранил в себе так много семечек. Сангхак осторожно достал их ложкой.

– На ферме их скрещивают с лимонами, поэтому должно быть сладко. Это не та папайя, которую невозможно есть из-за запаха тухлятины.

– То есть эту есть можно?

Я вспомнила случай, когда Сунре засунула мне в рот кусочек папайи.

– Сперва ты должна разрезать ее пополам, потом вынимай семена и ешь. Цветом похоже на хурму, которая растет в Чосоне, верно? Говорят, что, если высушить их на солнце, будет один в один.

Я зачерпнула ложкой немного папайи и положила в рот. Слабый аромат фруктов и цветов защекотал мне нос и мягко растаял во рту. Сушить папайю, словно хурму… Умные ребята живут тут, на Пхова.

Сунре исчезла. Ее никто не видел уже три дня. Когда Хван сказал, что видел, как она ехала на трамвае в Гонолулу, люди в лагере перешептывались, что она не вернется. Некоторое время все собирались и обсуждали Сунре, но со временем все меньше и меньше людей интересовалось ее местонахождением. Вот так она и исчезла, оставив о себе славу женщины, унесшей в могилу разом двоих мужчин. Я не могла поверить в то, что говорили злые языки, и несколько раз открывала дверь комнаты, где она жила. Одежда покойного мужа Сунре и ее самой до сих пор висела на стене. Две подушки тоже словно ждали своих хозяев.

Однажды я приготовила ужин и понесла ей. Это было за день до ее исчезновения. Иссушенные запястья Сунре, когда она зачерпывала рис, выглядели в тот день еще тоньше, чем обычно. Она съела рис, даже не прикоснувшись к гарнирам. Я подумала, что она ест, только чтобы глотать вместе с рисом слезы. Лицо Сунре заметно осунулось. Я, в отличие от других, не смогла сказать ей что-то вроде «забудь, все пройдет». Я надеялась, что она отпустит свою печаль и вернется к жизни, но, кажется, это было легче сказать, чем сделать.

Всякий раз, когда я чувствовала грусть, думая о Сунре, я вспоминала папайю. Потом, как ни странно, мне стало легче. Па-па-па-па… Мне казалось, что я чувствую привкус зеленой травы на кончиках губ. Ясные глаза Сунре сверкали перед моим мысленным взором. Она была первым человеком, с которым я подружилась, когда приехала в «Лагерь девять». Я надеялась лишь, что, где бы она ни находилась, она жива.

Хило – край возможностей

О Чансок снял солнцезащитные очки и спустился с парома. Как только он ступил на землю, морская болезнь исчезла, будто и не бывало. Все его тело было липким, и ему хотелось немедленно прыгнуть в морскую воду. Даже не думая о том, чтобы вытереть пот с затылка, он с тревогой взглянул на судно, с которого только сошел. Мысль возвратиться в Гонолулу, закончив с делами, заранее пугала. День был особенно тяжел. Его укачало по пути сюда. Ветер так сильно раскачивал корабль, что четырнадцатичасовое путешествие на Гонолулу казалось не просто утомительным, а мучительным.

Это был его второй визит на Хило. Хило был самым крупным островом Гавайского архипелага, состоящего в общей сложности из восьми островов. Официальное название острова было Гавайи, но его также называли Хило или Кхона. В сравнении с Оаху, самым процветающим островом архипелага, на Хило было много крупных плантаций по выращиванию кофе и макадамии. Корейских рабочих здесь было больше, чем на Оаху, и корейская община была очень деятельной.

Чансок приехал в Хило в поисках идей по развитию бизнеса. Накопив немало денег в магазине одежды, он отправился на поиски других ниш. Его заинтриговали слова Чхве Киуна, преуспевшего в гостиничном бизнесе в Гонолулу. Тот часто говорил, что Хило – лучшее место, чтобы зарабатывать на гостиницах. Чансок был так вдохновлен его словами, что безоговорочно поверил и решил попробовать сам. Киун был не из тех, кто несет чушь. Другие говорили, что его волнуют только деньги, но Чансок всегда считал иначе. Киун попусту не болтал и был честен, так что не было никакого вреда в том, чтобы прислушаться к его совету.

– Почему бы тебе не съездить да не посмотреть? – говорил Чхве Киун. – Если бы я был в твоем возрасте, то открыл бы еще один отель на Хило. Но, как ты знаешь, у меня есть сын, и я отправил его учиться в школу на материке. Он не захочет вернуться и перенять управление моим бизнесом. Но в любом случае людей на Хило бывает очень много, так что если устроить дело с размахом, открыв роскошную гостиницу, то проект обязательно будет успешным. Настала пора людям, работающим на плантациях сахарного тростника или ананасов, перебираться в город. Пора им заметить, что Гавайи постепенно меняются. Какой был толк в том, чтобы покинуть родную страну, если собираешься всю жизнь проковыряться в земле? Раз уж мы уехали оттуда в такое тяжелое время, разве нам не положено добиться чего-то большего? Так будет меньше причин жалеть себя.

Итак, Чансок, ты заработал немного деньжат на обувном магазине, верно? Правда ли, что ты выкупил оставшуюся часть здания?

Чхве Киун взглянул на Чансока сквозь очки. Его взгляд побуждал выкладывать все начистоту. Чангсок был просто поражен тем, насколько много о нем известно Киуну. Взгляд человека, который начинал работать в прачечной, а теперь имел солидный опыт в бизнесе, был пронзительным и пристальным.

– Для вас нет секретов, да? Как вы узнали?

– Ты знаешь Чау, у него свой магазинчик тканей в этом доме?

– Китаец?

– Этот человек долго вел переговоры с владельцем о покупке здания и был расстроен тем, что ты перехватил инициативу.

– Это не я перехватил инициативу, это он предложил слишком низкую цену. Я просто подумал, что, если хочешь что-то получить от человека, нужно дать ему чуть больше, чем необходимо.

– Вот слова человека, который будет отлично вести бизнес. Никто не додумался до этого. Просто подожди три года и перепродай здание Чау. За солидную цену, естественно.

Это было сказано тоном человека, достаточно хорошо понимающего устройство этого мира. Когда от случая к случаю Киун навещал Чансока, всегда было интересно послушать его истории о ведении бизнеса.

Чансок не отдал сразу полную сумму при покупке здания. Владелец дома, к счастью, с готовностью принял его предложение выплатить остаток в рассрочку. Он сказал, что ему и в старости понадобятся деньги на расходы, так что такая схема расчета для него предпочтительнее. Новаторская идея, так назвал это он. На деле Чансок понимал, что предложение отчаянное, и думал: будь что будет, не согласится – значит, не согласится. А владелец здания даже и думать не стал.

Дом был деревянный и ветхий, но к нему примыкали три небольших магазинчика. Казалось, у Чансока не будет проблем с бизнесом – одни съемщики покроют выплаты хозяину с ренты. Недавно Чансок погасил всю сумму и вступил в единоличное владение домом. Той ночью он не мог уснуть: так был рад приобрести собственную недвижимость в чужой стране.

Лицо Наен, которая выслушивала бизнес-план Чансока, становилось все более мрачным.

– Так ты говоришь, что собираешься на Хило?

– Я подумываю открыть там гостиницу.

– А я не хочу туда ехать. Я только-только подружилась с женщинами в этой церкви…

– В жизни бывают моменты, когда приходится делать то, что тебе не нравится. Потребуется некоторое время, чтобы там обосноваться, так что оставайся пока здесь.

– И от чего же такого ты отказался только потому, что это не нравилось мне?

Лицо Наен сделалось совсем суровым. Чансок почувствовал, что эти слова как-то связаны с Канхи. Наен была неизменно грубой и резкой, когда речь заходила о чем-то, имевшем, как ей казалось, отношение к девушке.

– Я… у меня будет ребенок, – произнесла Наен после неловкой паузы, лежа в кровати. – Я сходила в больницу и удостоверилась.

– Тогда тебе нужно беречь себя.

Чансоку удалось ответить должным образом, хотя в его мозгу уже заметались дикие мысли. Было ощущение, что все это происходит не с ним. Не первый раз ему приходилось с чем-то сталкиваться, не будучи морально подготовленным. Странно, что женщина может забеременеть из-за контакта без любви, пришло ему в голову. Если дети пойдут один за другим и у Канхи тоже будут, станет ли им легче видеться? Чансок чувствовал тяжесть в груди. Нужно просто уехать с этого острова. Куда-нибудь далеко-далеко. Это все, о чем он мог думать, ворочаясь.

Наен прижалась к груди Чансока. У нее будет ребенок, и бизнес идет в гору. Бояться нечего. В каком-то смысле естественно, если он жалеет Канхи. Она – жена простого работяги, который вкалывает на поле сахарного тростника, и ей предстоит состариться там же, на краю острова. Когда она видела подругу недавно, та уже была настоящей островитянкой. Загорелое дочерна лицо, туго заплетенные волосы и мешковатая небрежная футболка. Положение Канхи и Сангхака таково, что в лучшем случае они скопили бы денег на какую-то хибару, чтобы ютиться там до конца жизни. И человеком, который решил так жить, оставшись на этом острове, была сама Канхи. Наен думала, что у нее нет причин жалеть Канхи, как и кого угодно, кто сам виноват в своем несчастье, – ведь своего счастья она тоже добилась сама. И теперь Чансок будет более внимательным к ней. В конце концов, их связь телесна. Так почему бы ему уже не забыть Канхи, с которой он обменялся единственным письмом?

Чансок не оттолкнул Наен, когда она прижалась к нему. Вместо этого крепко обнял ее. Но даже обнимая жену, он не мог не думать о Канхи. Сожаление его было по-настоящему глубоким. Он принял верное решение начать свой бизнес на Хило. Если бы он только мог, то покинул бы этот остров и никогда не вернулся. «Я увижусь с Сангхаком только через очень долгое время», – пробормотал Чансок про себя, пытаясь заснуть, но ничего не получилось. Наен все сильнее и сильнее льнула к нему.

Когда Чансок осматривал каждый уголок Хило, он чувствовал, что взгляд Чхве Киуна был до жути проницательным. То, что он говорил о большом количестве приезжих людей и отсутствии гостиниц, было правдой. Перед отелями нередко можно было видеть, как людей разворачивали, поскольку свободных номеров просто не было. Чансок был убежден, что это жизнеспособный бизнес.

Но его вывод был основан не исключительно на одной интуиции. Управляя магазином, он получил представление о том, как следует вести дела. Чансок вернулся в порт и прикинул количество заходящих кораблей и пассажиров, сходящих на берег один за другим. Он также подсчитал соотношение туристов и местных жителей. Люди, несущие большие сумки и глазеющие по сторонам, явно были путешественниками. Туристов оказалось немного больше, чем ожидалось. Чансок почувствовал, что ему открывается еще одна прекрасная возможность.

Мысленно он остановил свой выбор на одном из пяти объектов недвижимости, показанных агентом. Остальные ему тоже понравились, но они были слишком большими.

– Вы из Чосона? – спросил агент по недвижимости, которого рекомендовал Чхве Киун, и пальцем приподнял съехавшие очки.

Его глаза сверкнули любопытством, когда он протянул Чансоку визитную карточку с написанным на ней названием «Агентство недвижимости Ямасита». Его макушка доходила лишь до плеч Чансока, но у агента был зоркий глаз и идеально выглаженная рубашка, что делало его похожим на человека, подходящего к любому делу старательно и аккуратно. Он представился японцем во втором поколении и добавил, что очень хорошо говорит по-японски благодаря родителям. Чансок видел гордость, написанную на его лице.

– Вы хорошо говорите по-японски, да? – Ямасита спросил так, как будто ответ был очевиден.

– Я из Чосона, – ответил Чансок, взял визитку и небрежно положил в карман.

Его мало интересовало то, какой ответ хочет услышать агент. Их взгляды на мгновение встретились. Взгляд Ямаситы, казалось, вопрошал: «Сможешь ли ты позволить себе покупку этого здания?» Он сообщил, что, если Чансок все-таки решится на покупку, гостиница станет первой на Хило, принадлежащей корейцам. Чансок на мгновение задумался о том, как много это значит, но в действительности так и не проникся важностью сообщения. Похоже, Ямаситу указанное обстоятельство волновало куда сильнее.

Теперь у Чансока появился новый повод для тревоги. Проблемой был дефицит средств. Здание покорило сердце Чансока, но он не выдал своих чувств Ямасите. Расположение было хорошим, и каждая комната двухэтажной постройки выходила на море. Это была та недвижимость, которую он хотел бы купить немедленно, будь у него достаточно денег.

Владелец здания был белым. Поговаривали, что этот человек владел множеством земельных участков в этом районе. Он обладал исключительным обаянием, которое буквально подталкивало людей к беседе с ним. По рекомендации владельца Чансок и Ямасита сели под зонтиком, установленным у входа в здание.

– Я хочу, наконец, оставить бизнес и отправиться путешествовать простым туристом.

Вот что ответил владелец на вопрос, почему он продает здание. Густые вьющиеся волосы, ниспадавшие ему на плечи, выглядели мягкими. Возможно, из-за темно-серого цвета глаз меланхоличный взгляд и правда делал его больше похожим на туриста, чем на владельца гостиницы.

– Как долго вы планируете путешествовать? – спросил Чансок, будто его живо интересовала история хозяина дома.

– Я собираюсь объездить весь мир, не пропуская ни одного места. Может быть, из-за того, что я так долго жил на этом острове, мне стало здесь невыносимо. Я не назначил дату своего возвращения. Разве не в этом прелесть путешествия?

Чансок сказал, что хочет поступить точно так же, когда постареет. И на мгновение он почувствовал, что именно так и сделает. Это не казалось невозможным.

– Я планирую усердно работать, пока вы путешествуете по миру. Я хотел бы купить эту гостиницу, но сейчас немного стеснен в средствах. Сколько времени вы можете мне дать?

Чансок решил действовать напрямик. Не пройдет – значит, не пройдет. Хозяин откинулся в кресле с таким выражением на лице, будто встретил очень интересного человека. На мгновение он выглядел погруженным в свои мысли, а затем открыл рот:

– Я хотел бы вернуться через два года, если не встречу где-нибудь в новом месте хорошенькую женщину. До тех пор я подожду с остатком. Вы уверены, что сможете отдать долг к тому времени?

Чансок не упустил легкую улыбку, появившуюся на губах владельца здания, когда он произнес эти слова.

– Я желаю вам встретить изумительную женщину, но не собираюсь трусливо тянуть с платежом, извлекая выгоду из вашего отсутствия.

Чансок улыбнулся и протянул руку. Хозяин гостиницы так же ярко улыбнулся в ответ и пожал ее.

Ямасита, на лице которого застыло озадаченное выражение, лишь пожал плечами и тоже улыбнулся. Потом он встал и сказал, что ему нужно подготовить документы для заключения договора.

Когда Чансок впервые за долгое время связался с Тэхо и попросил о встрече, того охватило любопытство. До него доходили слухи, что Чансок добился большого успеха на Гонолулу. Но еще больше его интересовало то, почему друг так глубоко ушел в бизнес, что на столь долгое время прервал все контакты с ним и Сангхаком.

После того как Чансок женился и покинул лагерь, о нем говорили как о «парне, которого волнуют только деньги». Каждый раз, когда Тэхо слышал подобные слова, он сильно расстраивался. Он просто представить не мог, почему Чансок вдруг стал таким одержимым. Но еще более непонятным было отношение Сангхака. Чем больше Тэхо об этом думал, тем более странным казалось, что человек, который заботился о Чансоке больше, чем кто-либо другой, как о собственном младшем брате, перестал интересоваться им. Всякий раз, когда Тэхо пытался выразить свое огорчение по поводу Чансока, Сангхак предпочитал переводить разговор на другую тему.

В пивном баре с видом на гавань Гонолулу было мало посетителей – возможно, из-за раннего утра. Снаружи было куда ярче и ослепительнее, чем внутри. Вокруг витал рыбный запах: ветер дул с пляжа. Тэхо сразу узнал Чансока, сидящего у окна, и подошел к нему. Тот уже допил две бутылки пива и заказывал еще одну. Тэхо похлопал его по плечу и сел на стул напротив. Когда Чансок быстро попытался встать с места, Тэхо остановил его и протянул руку для пожатия. Официантка в белом фартуке принесла бутылку, и Тэхо заказал то же самое.

Чансок рассказал о своей поездке на Хило, и тогда Тэхо заказал вторую бутылку пива. Затем Чансок подробно поведал о своем бизнес-плане. Тщательное исследование рынка и масштабный план могли заслужить одобрение всякого, кто их услышал бы.

Хотя вначале Тэхо и был немного оскорблен тем, что друг начал сразу говорить о делах, даже не спросив, как поживает Сангхак, затем он так увлекся историей Чансока, что совсем забыл о своей досаде. Сидеть и лениво попивать пиво напротив него тоже было вполне себе приятно. Так что намеки на деньги, до которых в конце концов дошел Чансок, Тэхо воспринял довольно легко.

– У меня нет таких денег, чтобы одолжить тебе, но я привез с собой золото, когда приехал на остров, это правда, – ясно и четко ответил он другу.

– Серьезно? Где же ты его прятал? – спросил Чансок, пораженный тем, что слухи оказались правдивы.

– В нуте.

– Серьезно? В нуте?

Чансок не смог сдержать хохот. Он вспомнил, как на пароме Тэхо берег вонючий нут, как будто стерег подлинное сокровище. Тэхо, который сейчас сидел перед ним точно лис, медленно потягивая пиво и лукаво поглядывая на улицу, выглядел именно тем человеком, кто мог провернуть такое.

– Пробыв на борту несколько дней, я прибыл на иммиграционный контрольно-пропускной пункт и распаковал сверток… Так они там все разбежались. Должно быть, запах был не очень приятен. Мой план оказался верным. Люди на карантине зажали носы и подняли шум. Они потребовали, чтобы я быстрее уходил. Чтобы подготовиться к досмотру багажа, я вложил золото в комок нута. Разве ты не помнишь? Тот самый момент, когда переводчику Со было трудно объяснить, что такое «Меджу»?

– Да как же такое забудешь!

Чансок выглядел ошарашенным. Он никогда бы не догадался, что внутри вонючего нута спрятано золото.

– Да, тот человек выглядел поистине растерянным…

– Ох, ну ты тоже хорош, хен.

– Золото ценится по всему миру. Я не мог взять деньги. И в любом случае я не собираюсь просто так одалживать тебе средства. Когда будешь осваиваться, обустрой там местечко под мой ресторанчик. Я вложусь в этот бизнес, и все будет по-честному. Повторю: я не даю тебе в долг, а инвестирую.

Чансок воспринял заявление о том, что это инвестиция, а не кредит, как знак того, что Тэхо по-прежнему доверяет ему и заботится о нем как о младшем брате. С облегчением он снова почувствовал тепло сердца друга спустя столь долгое время. И, когда это чувство покинуло его, на мгновение он подумал, что, если бы Сангхак был рядом сейчас, он бы испытывал то же. В любом случае предложение Тэхо было действительно жизнеспособным. Никаких проблем с управлением рестораном быть не может, раз люди, проживающие в гостинице, составляют клиентуру. Более того, благодаря кулинарным способностям Тэхо они могли привлечь клиентов высокого класса. Чансок был рад неожиданно получить и финансовую помощь, и новый бизнес-план.

– Видеть счастливые лица людей после еды, которую я приготовил и подал им. Что может быть лучше?

– Тебе настолько сильно нравится это дело?

– Конечно. Человек, познавший эту радость, – счастливый человек. То есть получается, я счастливчик!

– Ладно; а ты до сих пор не собираешься жениться?

– А что в этом такого? Я не хочу женщину, которая выйдет за меня после одного взгляда на мою фотографию. Если честно, то какая разница – пусть это даже китаянка или местная? Ты помнишь Мина, который приехал с нами на Пхова, да? В итоге он взял и женился на той португальской девушке. И видел бы ты, какими счастливыми они выглядят! Хотя мы когда-то тыкали пальцем и смеялись над ним. Никакой разницы между нами, пытающимися сбежать из тюрьмы бедности, и невестами, которые плывут так долго, чтобы связать с нами свою жизнь. Их удел такой же тяжелый. Нет, это не по мне.

Чансок получил неожиданную помощь от Тэхо. Он до сих пор не мог поверить, что тот притащил с собой столько золота. Чансок был искренне благодарен за то, что все, казалось, шло гладко. В остальном ему поможет Чхве Киун, который порекомендовал открыть бар. Он уже несколько раз говорил Чансоку, что тот может на него рассчитывать. Хотя и прибавлял, что рассчитывает получить проценты, что звучало грубовато.

– А теперь… – Тэхо заговорил таким тоном, словно собирался затронуть неприятную тему. – Скажи-ка, не слишком ли ты стал холоден с Сангхаком после свадьбы? Ты даже не появляешься в лагере.

– Так и есть. Все мои силы последние несколько лет уходят на развитие бизнеса.

– Это не мое дело, конечно, но не чересчур ли ты торопишься уехать на Хило? Выглядит так, как будто у тебя какие-то личные причины… Что не так? Ты будто одержим идеей, и она гонит тебя. – Произнеся эти слова, Тэхо вспомнил того Чансока, с которым они познакомились на судне.

По тону Тэхо было ясно, что он сожалеет о таком положении дел. Тот никогда не показывался на встречах и мероприятиях корейской общины, что навлекло на него немало критики от ее членов. Люди шептались о том, что он заделался эгоистом, который смотрит свысока на работников плантаций и заботится только о себе, что он будет думать лишь о том, чтобы собственный живот был набит, а спина была в тепле, даже если кто-то рядом будет помирать. Чансок определенно изменился, это замечали все вокруг. То, каким он был до брака, и его поведение после женитьбы и начала бизнеса будто относились к двум разным людям. И так думал не только Тэхо.

– Ты прав. Я думаю, что это действительно безумие. Иначе я бы просто не смог.

Чансока, похоже, не обидели замечания друга. Он глотнул только что заказанного пива прямо из бутылки. Вечер был один из тех, когда напиться просто невозможно, как ни старайся. А мозг Чансока продолжал полниться мыслями о том, как бы уехать подальше от этого острова, где жили Канхи с Сангхаком.

* * *

Я сидела на ступеньках напротив кухни и смотрела на небосклон. В ноябре небо на Пхова казалось более голубым, глубоким и ясным. И оно не напоминало мне небо на родине. Было ошибкой утверждать, что на Пхова царит вечное лето: спустя несколько лет я заметила небольшую разницу. Она была ощутимо заметна по цвету моей кожи, а еще теперь я чувствовала ее сердцем. Месяц с особенно сильным дождем, месяц, когда ночью ветер прохладнее обычного, и месяц, когда солнце нагревало землю еще сильнее… Времена года чередовались с небольшими различиями, но никто не говорил об этом вслух. Возможно, разница заключалась лишь в том, как чувствую это я сама.

Во дворе «Лагеря девять», когда мужчины уходили на поля сахарного тростника, а дети в школу, было очень тихо и пустынно.

После сильного дождя небо обретало цвет индиго, без единого облачка. В последнее время я часто чувствовала себя одиноко. Симен сказала, что тоска по дому – это то, что испытывает каждый. Я даже не предполагала, что буду скучать по тому месту, где жизнь была такой невыносимо тяжелой.

Я задумалась о том, почему в последнее время меня так часто охватывает чувство одиночества, и пришла к выводу, что это потому, что небо слишком голубое. Потом передумала и решила, что это из-за того, что тень папайи выглядит уж слишком длинной и тонкой. В итоге так и не поняла почему. Вытащив хлопковое чогори, висевшее в шкафу, я поднесла его к носу и глубоко вдохнула. Зимний запах, от которого у меня холодело в носу, исчез прежде, чем я успела его уловить. Запах места, которое я покинула, был чуждым мне и далеким. Он оставался только в моих воспоминаниях. А я надеялась, что почувствую себя лучше, если снова услышу этот запах. Я свернула хлопковую накидку и крепко обняла сверток. Впервые у меня появились мысли, что я хочу вернуться домой.

Горы на Пхова были высоки и круты, а виды – прекрасны настолько, что казались декорацией. Если над склоном горы висели облака, я часто зачарованно смотрела на них. Особенно когда несколько дней шел дождь: потоки воды, стекающие по каждому склону, выглядели невероятно. Горы исчезали, и оставалось лишь множество водопадов. Издалека казалось, будто компания мальчишек, спустив штаны, соревнуется, кто дальше помочится.

День, когда Наен пришла ко мне и сказала, что они подумывают о переезде на Хило, был первым солнечным после двух дождливых.

– Он устраивает такой шум вокруг этого переезда! Я едва как следует познакомилась с соседями и подружилась кое с кем в церкви, уж было решила, что смогу почувствовать себя как дома… Но что я могу поделать, если он так одержим идеей вести там бизнес?

– Это ведь хорошо.

– Думаешь? – произнесла Наен, лежа на полу. – Мой ребенок родится в новом краю, на Хило.

Она погладила живот. Услышав слова Наен, я украдкой глянула на него. Живот еще не был сильно заметен, но его уже как будто распирали надежды на прекрасное новое будущее.

– Я очень счастлива. И благодарна. Тебе.

Это было произнесено так, будто Наен пришла только для того, чтобы сказать мне это. Я чуть не спросила: «Зачем ты мне это говоришь?» Ее слова почему-то меня обидели. Но я не могла сказать, потому ли, что я слишком чувствительна, или же эти слова задели бы любого. С самого начала я была твердо убеждена, что она наслаждается своей долей счастья. Поэтому я утешала себя тем, что ни разу не завидовала ему.

Стелла влюбилась

Как-то это было странно. У нее уже два месяца не приходили месячные. Даже после долгого сна она просыпалась уставшей. И было как-то не по себе внутри. В утренние часы Стеллу мутило, а голова иной раз болела так, будто вот-вот взорвется. Эндрю уже несколько дней не выходил на связь. До начала занятий было еще далеко, поэтому у него не было причин возвращаться в школу на Большой земле. Одна мысль об Эндрю заставляла Стеллу тревожиться. Наверное поэтому она так плохо себя чувствует.

Дом Эндрю стоял на холме, с которого открывался панорамный вид на плантацию Эва. Когда Стелле было девять лет, родители Эндрю, владельцы плантации, пригласили к себе домой всех корейских рабочих. Это было на следующий день после их четвертого Дня благодарения на Пхова.

Дом представлял собой двухэтажное деревянное здание. Дом с бесчисленными окнами был самым большим в округе и был виден из любой точки «Лагеря девять». Взрослые говорили, что закат, который можно было увидеть из окон особняка, был самым прекрасным зрелищем на острове. Поговаривали, что у хозяина было более пяти или шести домработниц и садовников, а комнат в доме насчитывалось около двадцати. Дорога от подножия холма до входа была окружена длинной высокой стеной из черных пористых вулканических камней, которые можно увидеть повсюду на Гавайских островах. С обеих сторон подъездной дорожки зеленая трава, покрывавшая холмы, напоминала аккуратный ковер. На веранде, окружающей первый этаж, тут и там были расставлены кресла-качалки из красного дерева, которыми, как говорят, пользовалась гавайская знать. Для Стеллы огромные галереи с ослепительно-белыми коврами казались скорее шокирующими, чем красивыми. Пол в большой гостиной был так хорошо вымыт, что в нем отражались неловко выстроившиеся в ряд рабочие.

И там стоял он – Эндрю. Его светлые вьющиеся волосы, закрывавшие уши, блестели, словно их посыпали золотой пылью, и мягко струились по плечам. Кожаные ботинки, доходившие до колен, сверкали еще ярче, чем пол. Стол был заставлен едой, которую Стелла никогда раньше не видела, и свежеиспеченным хлебом. Девочка лишь искоса посматривала на Эндрю. Будь у нее только возможность разок протянуть руку, она прикоснулась бы к его золотым волосам. Этого ей хотелось больше, чем хлеба.

Эндрю тоже время от времени поглядывал на Стеллу. Всякий раз, когда ему случалось смотреть в глаза девочке, она мягко улыбалась. Будучи здесь единственной, кто знал английский, она естественным образом была назначена в переводчики. Стелла выбирала и переводила из всего, что говорили взрослые, только те слова, которые хотела услышать мать Эндрю, миссис Смит:

«Мы так любим погоду на Гавайях». «Мы счастливы, работая на плантации». «Нам нравится ходить в церковь по воскресеньям». «Мы довольны и благодарны…» Каждый раз, когда Стелла произносила что-то по-английски, Симен с великой гордостью смотрела на дочь.

– Как тебя зовут? Сколько тебе лет? – Это были первые вопросы Эндрю. – Ты умеешь ездить на лошади?

Стелла была озадачена вторым вопросом, поэтому не ответила. Он не имел никакого отношения к ее жизни. Она толком не слышала, что говорит Эндрю: все, о чем она могла думать, это об уродливом платье, которое было на ней надето. От Эндрю, подошедшего ближе, словно доносилось благоухание. Стелла чувствовала себя вонючим куском грязи в сравнении с ним, и ей захотелось немедленно убежать прочь из этого дома. Быть дочерью работника плантации было невыносимым оскорблением. Возможно, именно поэтому Стелла часто думала, что такой ее сделала мать, отказавшись от своего благородного происхождения и приехав на Пхова.

– Меня зовут Эндрю. Пожалуйста, заходи к нам как-нибудь в гости.

Стелла была смущена и почувствовала, что вот-вот заплачет. Она ощущала себя страшно расстроенной и несчастной из-за того, что единственным общим между ней и Эндрю были их одинаково вьющиеся волосы.

На каникулах Эндрю оставался в доме своих родителей. По мере того как грудь Стеллы постепенно увеличивалась, а ягодицы округлялись, Эндрю также становился более энергичным молодым человеком. Его светлые волосы еще больше сияли под солнечными лучами. Стелла пряталась на поле сахарного тростника и подолгу наблюдала за тем, как Эндрю катается на лошади. Сердце ее стучало так же громко, как лошадиные копыта.

Когда Эндрю подъехал к ней, Стелле показалось, что ее сердце взорвется. Даже если бы ее прямо сейчас испепелило на месте, она бы не сочла это несправедливой участью. Посмотрев в глубокие голубые глаза Эндрю, она почувствовала себя счастливее всего в жизни. Истории, которые он рассказывал о Большой земле, пробуждали любопытство девушки. Всякий раз, когда она слышала, как он говорит о вечеринках по выходным и о поездках туда и сюда, она сходила с ума, чувствуя, как костенеет на Пхова. Если бы Эндрю попросил ее покинуть остров вместе с ним, она немедленно согласилась бы. Однако он не просил, хотя, приезжая домой, несколько раз обнимал ее. Стелле пришлось довольствоваться встречами во время его каникул.

– Даже не вздумай снова заговаривать с этим парнем Смитов.

Стелла была раздражена, потому что мать заводила этот разговор не в первый раз. Непоправимой ошибкой было дать матери застукать себя в момент, когда она вновь глазела на Эндрю. Стелле хотелось, чтобы каникулы закончились поскорее и она могла бы вернуться в общежитие и не выслушивать все это.

– Мама, мы все люди. Он такой же человек, как мы с тобой.

– Не все люди равны. Одни твои слова доказывают, что ты еще ребенок. Такому в школе не научат. Я просто не хочу, чтобы люди трепали языками.

– Люди то, люди се… Чего ты так боишься? Если сплетни – это так страшно, то как же ты пересекла Тихий океан в одиночку с детьми?

Симен еле сдержала слезы, впервые услышав упрек от дочери. От разочарования ей было тяжело стоять напротив Стеллы, но она в любом случае собиралась сказать то, что собиралась:

– Тяжелее, чем с вашим отцом, мне было только с вами, девочками. Из-за страха, что ваша жизнь обернется тем же, что и моя.

Симен почувствовала, как сильно дрожат ее губы. Она пыталась уговорить себя не волноваться, но это, кажется, было бессмысленно. Никогда она не думала, что ее дочери, особенно Стелла, которой Симен доверяла больше всего, восстанут против нее. Этот ребенок никогда не возражал и не противился ей. Так что она пребывала в плену иллюзии, что дочери поймут ее.

Скорее уж мир переменился бы, чем муж Симен. Проще было бы дождаться конца света. Решение уехать она приняла после нескольких бессонных ночей, за которыми последовало множество дней, когда она сожалела о нем. Она каждый раз утешала себя, видя, как Чохе и Стелла растут достойными людьми. Решение все же было верным. Однако внезапный упрек Стеллы изменил все.

– Меня ведь пугает не то, что скажут люди, а то, как это может тебя обидеть.

Когда Стелла услышала это «обидеть», она открыла дверь и выбежала. Это слово было последним, что она была готова воспринять. Ее чувству самоуважения был нанесен серьезный удар. Стелла побежала к полю сахарного тростника, и камешки летели у нее из-под ног. Казалось, что сердце вот-вот взорвется от непередаваемого гнева, но она решила не лить слез напрасно.

Симен, заметившая, что со Стеллой что-то не так, чувствовала нарастающую тревогу. Когда то, о чем она так смутно беспокоилась, стало реальностью, она ощутила себя раздавленной. Ее ноги дрожали, стоило только подумать о Стелле, живот которой становился все заметнее.

Услышав правду от Чохе, на которую пришлось надавить, Симен покачала головой. Она чувствовала себя так, будто в нее ударила молния. Стелла была исключительно сообразительной и мудрой. Она оправдывала не только свои собственные ожидания, но и надежды корейской общины. А теперь ее дочь беременна? Симен задрожала от гнева. Он был даже сильнее, чем гнев тех дней, когда к ним в дом заваливались любовницы ее мужа.

– Я собираюсь рожать, – произнесла Стелла спокойно, будто решилась раз и навсегда.

Поползли слухи, что Стелла носит под сердцем ребенка. Всякий раз, когда женщины из лагеря собирались вместе, они сплетничали об этом. Все удивлялись, и сильнее всего – оттого, что Стелла была дочерью Симен. Некоторые у нее за спиной тыкали пальцем, и упрекая саму Симен в произошедшем.

Симен была человеком, призывавшим мир измениться. Она звала женщин, уставших от работы на ферме, в церковь и преподавала им корейский алфавит – хангыль – и историю. Она даже не побоялась выступить перед мужчинами, рассказывая о правах человека и независимости. Симен объявила также, что их наряд ханбок следует улучшить, чтобы он соответствовал жаркому климату острова, и самая первая отрезала чогори и укоротила юбку. Она ничуть не постеснялась пойти на такое, несмотря на то что была женщиной крупной. Симен верила, что женщина, которая утром недосыпает, чтобы приготовить еду, а ночью принуждает себя удовлетворять желания мужчины, безнадежна, и уговаривала всех родителей отправлять детей в школу. Симен всегда говорила, что образование их детей – самая неотложная и важная задача жизни. Она превратила женщин на плантации в борцов за независимость, утверждая, что они равны с мужчинами. И с ее же подачи женщины, которые мыслили так же, начали называть друг друга «товарищ».

Симен, женщина с острым умом, которая всегда и во всем выбирала рассудительный подход, была уничтожена беременностью своей незамужней дочери-подростка.

Когда Симен нашла Стеллу, прячущуюся в доме подруги, дочь была на третьем триместре. Стелла, окончившая Тихоокеанскую центральную школу и учившаяся в Гавайском государственном университете, предмет материнской гордости, будто испарилась, оставив после себя потрепанную девушку, поглощенную тревогой о будущем.

– Я подниму его на ноги сама, – произнесла Стелла тихо и четко, словно давая себе обещание.

Как только дочь договорила, Симен изо всех сил ударила Стеллу ладонью по щеке. На распухшем лице остался яркий красный след от пальцев. Симен резко попятилась, как будто от навозного жука.

Чохе упросила мать вернуть Стеллу домой. Через три дня после возвращения начались схватки. Симен не поехала с ней в больницу. Ночь, когда она ждала новостей от Чохе, была самой длинной в ее жизни. В горле пересохло. Рано утром она услышала от Чохе, что Стелла родила мальчика. Именно тогда Симен и поняла смысл слов «мой мир разрушен».

– Разве таким человеком ты всегда была, мама? – проговорила Чохе. – Стелла чуть не умерла родами. Она плакала и звала тебя.

– Стелла… С ней все в порядке?

Симен наконец собралась с силами.

– Да. Оба здоровы. Она назвала сына Марк-Сынвон Паксо. Долго придумывала это имя.

Симен задумалась над именем внука. Марк-Сынвон Паксо. Когда она впервые ступила на берег острова Пхова, ей хотелось избавиться от фамилии своего мужа Пак, которая преследовала ее повсюду как бесполезный горб. Но она не могла: ведь он был отцом ее детей. Решение, которое она приняла, даже не задумываясь, еще во время плавания, заключалось в том, чтобы добавить свою фамилию и зарегистрироваться как Паксо в иммиграционных документах. Было очень странно услышать, что Стелла назвала ребенка, используя эту же фамилию. Было такое чувство, будто Стелла вступила в права наследства той же самой бесконечной печали, от которой Симен, бросив мужа, так и не избавилась.

– Я-то думала, что ты, мама, всегда будешь на нашей стороне, даже если все остальные окажутся против. По крайней мере, мы верили в это. Я и Стелла.

Чохе тоже ее осуждала.

Стелла вошла в дом изможденная. Симен даже не взглянула на нее и ребенка. Лишь попросила Чохе принести суп из морских водорослей. Кушанье было приготовлено из лучших продуктов, купленных в магазине Масаки. Сидя за столом в одиночестве, Симен положила в рот ложку супа, смешанного с рисом, и разрыдалась.

Симен проснулась на рассвете и задрожала от обиды и оскорбления, вспомнив, как любезны были с ней родители Эндрю. Это было еще невыносимее, чем глупость Стеллы. Зачем они пришли на поле гвоздик Симен и притворились дружелюбными? Было ясно, что они уже знают об отношениях Эндрю и Стеллы. Они вели себя доброжелательно, даже не упомянув о происходящем. Когда Симен думала об этом, она все пыталась отыскать причину такой доброты. Их поведение только усилило гнев, который она пыталась скрыть за вежливостью. Симен пришла к выводу, что Смиты проявили снисходительность. Они видели в ней слабачку, с которой даже не стоит иметь дело. Как глупо было испытывать благодарность за их фальшивое внимание! Она была матерью, которая обменяла боль дочери на их улыбки. Как только ее мысли достигли этой точки, Симен вскочила с места, больше не в силах этого выносить.

Когда она открыла дверь в комнату, где спала Стелла, чуть кисловатый запах грудного молока ударил ей в нос. Симен на мгновение задержалась перед открытой дверью, а затем подошла к спящему ребенку. Ее внимание привлекли крупные, четкие черты лица. Не верилось, что это ребенок, рожденный азиатской женщиной. Дыхание его было тихим и размеренным, какие бы эмоции при этом ни испытывала Симен. Женщина осторожно взяла ребенка на руки.

За пределами лагеря уже светало. Симен шагала осторожно. До дома родителей Эндрю было полчаса ходьбы. Ранним утром воздух был довольно прохладным. Она плотно завернула ребенка в одеяло.

Дом Смитов, возвышающийся, как замок, на вершине холма, сегодня выглядел еще больше и величественнее. За исключением ярко освещенной зоны возле входа, ни в одной из комнат не горел свет. Симен развернула одеяло и взглянула в лицо ребенка. Лоб выступал вперед, а переносица была настолько покатой, что его даже нельзя было принять за новорожденного. Ничто в этом лице не напоминало о Стелле.

– Это не моя кровь, – пробормотала женщина и продолжила свой путь. Она не чувствовала ни грусти, ни сожаления. Все казалось Симен правильным. «Марк-Сынвон Паксо», – пробормотала она, как будто в последний раз. И пообещала себе, что уж это-то имя она запомнит точно.

Она положила малыша на стул у центрального входа. Малыш еще спал. Симен собиралась было уходить, но затем снова развернулась и посмотрела в лицо ребенка. Наконец, уверившись, что не пожалеет о содеянном, она пошла прочь. Заставила трясущиеся ноги спуститься с холма и побежала к лагерю, спотыкаясь, как будто бы что-то за ней гналось.

Стелла завозилась во сне и открыла глаза. Ребенка нигде не было видно. Она оглядела комнату и увидела Симен, сидящую в углу как привидение. Весь сон тут же слетел с девушки.

– По поводу этого ребенка… Считай, что он умер.

В этот момент Стелла в точности поняла, что именно произошло. Она вылетела из дома как сумасшедшая. Чохе проснулась и погналась было за ней, но затем передумала. Она поняла, что Стелле придется хотя бы раз разобраться самой. Чохе молча стояла и смотрела на то, как сестра бежит прочь.

Стелла слепо продолжала идти к дому Эндрю. Ее тело колотило, холодный пот лился ручьями. Когда она пересекла поле и подошла к дому Эндрю, то увидела его родителей, пьющих кофе на веранде. Увидев Стеллу, они поспешно встали со своих стульев. Едва ступив на веранду, Стелла рухнула на пол. Дом Эндрю, зеленые поля сахарного тростника, безоблачное небо и родители Эндрю, бегущие к ней, – все стало желтого цвета, будто так и нужно. Желтые бабочки, казалось, стаями взлетали в небо. Эти желтые бабочки покрыли дом, поля сахарного тростника, небо и даже мать и отца Эндрю. Стелла закрыла лицо обеими руками, крича, что весь мир кажется ярко-желтым. Родители Эндрю помогли ей встать.

Движения рук миссис Смит, обтирающие лицо Стеллы, были мягкими и осторожными. Стелла открыла глаза и оттолкнула холодное полотенце из рук миссис Смит.

– Что с малышом?

– Он спит, – произнесла миссис Смит, протягивая Стелле чашку кофе.

Девушка почувствовала скорее обиду, чем благодарность за эту спокойную улыбку. Как она может выглядеть одновременно такой холодной и изысканной? Стелла смутилась, вспомнив, как Эндрю смотрел на нее точно так же.

Миссис Смит коснулась рукой ее чашки и подлила туда свежего кофе, как будто напиток Стеллы остыл. Ее платье и поле сахарного тростника, виднеющееся за ее спиной, прекрасно гармонировали в лучах утреннего солнечного света. Эти два элемента сочетались друг с другом так же естественно, как на картине, композицию которой художник продумывает с самого начала. Стелла попыталась втиснуться в эту красивую картину, но, как она ни старалась, ей не удалось увидеть на ней свое лицо. Все это было нереально. В ее перепутанных мыслях одна вдруг просияла ярким светом. «Это была не любовь», – пробормотала Стелла про себя, ощутив горечь во рту.

– Стелла, ты сообразительная и мудрая девушка. Если хочешь, можешь сейчас забрать ребенка. Однако если ты позволишь, мы постараемся хорошо воспитать его. Ты даже можешь иногда заходить к нам, чтобы ребенок не забыл мать, – произнесла миссис Смит достаточно искренне.

Чему она была обязана таким сочувствием? Стелла подумала, что если это из-за симпатии лично к ней, то такой милости ей не надо. Она держала чашку дрожащими руками. Вскоре ладони стали теплыми, и тепло постепенно распространилось по всему телу. Аромат кофе щекотал нос, постепенно успокаивая мысли. Ощущение было таким, как после долгой поездки, когда наконец ставишь сумки на пол.

Миссис Смит снова протянула руку и вытерла лоб Стеллы носовым платком. Ее нежным прикосновениям хотелось довериться. Вдруг Стелла подумала, что можно было бы оставить ребенка с ней. Глоток горького кофе пролился в пустой желудок, заставив его сжаться.

Она думала о будущем сына Марка-Сынвона в этом доме. Ребенок вырастет мальчиком с вьющимися волосами ниже ушей и мягким взглядом, как у Эндрю в детстве. Он будет играть на пианино, а на День благодарения и Рождество приглашать соседей на вечеринки. Пойдет в школу в Бостоне или Нью-Йорке…

Дойдя в мыслях до этого, Стелла поставила чашку кофе и встала. Ее ноги дрожали, она чувствовала головокружение. Она сказала себе, что никогда больше не зайдет в этот дом. Пришло время отпустить юную Стеллу, которая витала в облаках и верила в любовь.

– Пожалуйста, заходите в любое время.

Миссис Смит взяла Стеллу за руку.

– Когда приедет Эндрю?

– Теперь ему будет сложно часто заезжать к нам: он устроился на работу. Но я говорила ему, что у тебя будет ребенок, – ответила миссис Смит со все той же спокойной улыбкой на губах.

Чем дальше она уходила от дома Эндрю, тем чаще оступалась. Солнечный свет стал ярче и бил прямо в глаза. Счастливые воспоминания об Эндрю угасали. Все было как в тумане. Оставалось лишь стойкое ощущение, что перед ее глазами порхают тысячи бабочек и откуда-то доносится детский плач. Стелла заткнула уши. Она не хотела возвращаться домой. И никак не могла понять, когда это ее жизнь стала такой сложной. Дом, где ждали ее мать и сестра, пугал ее, и она направилась в противоположную сторону.

Тэхо бросил лопату и небрежно улегся в тени дерева. Это был самый прекрасный момент. Всегда приятно чувствовать, как пот на спине медленно остывает. Ветерок, долетавший до него, был прохладным и приятным. Тэхо только что выкопал могилу и, что было необычно, совершенно запыхался. Он взял бутылку с водой и сделал глоток. Прохладный ветер медленно погладил его шею. Он прилег в тени и сделал глубокий вдох.

Когда Тэхо выходил из дома, направляясь в церковь, ему позвонили и попросили срочно выкопать две могилы. Сказали, что по случаю воскресенья плата будет двойной. Деньги есть деньги, так что Тэхо снял воскресный наряд и переоделся в рабочий. Деньги деньгами, но дело было еще и в том, что легче всего он чувствовал себя, когда копал могилы. Чем дальше он уходил в землю, чем глубже была яма, тем прохладнее и уютнее она делалась. Каждый раз, когда он думал о том, что между землей, по которой он ходит при жизни, и местом, где его похоронят после смерти, разница всего-то в человеческий рост, на душе отчего-то становилось спокойнее.

Тэхо встал, чтобы закурить, но остановился. Он увидел, как что-то дергается на краю лужайки. Присмотревшись, различил две белые ноги, торчащие из-под юбки. Он быстро встал и побежал. Девушка-азиатка лежала на земле, длинные черные волосы закрывали половину ее лица. Он сразу заметил на юбке кровь. Тэхо огляделся, хотел позвать кого-нибудь на помощь. Осторожно убрал с лица волосы девушки. Лицо ее было бледным, бескровным, но почему-то таким до боли знакомым. Это определенно была Стелла, недавно вроде бы родившая ребенка. Глаза, которые она безуспешно силилась держать открытыми, были влажными. То ли пот, то ли слезы – что-то липкое стекало по ужасно искаженному лицу. Тэхо быстро сорвал полотенце с шеи и начал обтирать лицо девушки.

– С… Стелла, это дядя Тэхо. Приди в себя!

Стелла приоткрыла глаза, но тут же снова закрыла их. Тэхо не знал, что делать, и снова огляделся. Сейчас все собираются в церкви. Даже во дворе лагеря, видневшемся вдалеке, не было видно ни души. Он снова обтер лицо Стеллы полотенцем. Одежда ее была насквозь влажной. В нос ударил резкий кислый запах. Пахло молоком. Муравьи уже учуяли запах и ползали по плечам и шее девушки. Испуганный, Тэхо стряхнул их.

Он медленно закатал блузу Стеллы наверх. Его руки дрожали, казалось, дыхание вот-вот остановится. В Тэхо будто вселилось что-то. Грудь Стеллы была мокрой и набухшей. Вокруг сосков отчетливо виднелись голубые вены. Тэхо погладил ее грудь дрожащей рукой. Казалось, ладони должны от этого окраситься. Он коснулся одного соска языком и почувствовал что-то влажное и безвкусное. Как сумасшедший, он начал сосать. Волнение пробежало по позвоночнику, по всему телу. Ему казалось, что вокруг раздается гул; его затягивало в очень старые воспоминания. Возможно, дело было в старом, потаенном желании. Перед глазами Тэхо промелькнуло лицо той женщины из Владивостока, а потом снова исчезло. Он яростно посасывал грудь Стеллы, не желая отпускать воспоминание. Ему казалось, что его тело утягивает все глубже и глубже в темную теплую бездну. Тэхо не успел оглянуться, как штанины стали мокрыми, и его охватило чувство покоя.

Когда Тэхо пришел в себя, он увидел перед собой лицо спящей Стеллы. «Что я сделал?» Его будто ударили по голове чем-то тяжелым. «Ведь Стелла – дочка Симен», – пробормотал Тэхо, вытирая подсохшее молоко, оставшееся в уголках рта. Он яростно затряс головой, потом вскочил и заходил кругами, спрятав лицо в руках.

Тэхо поднял спящую Стеллу и взвалил на спину. Он медленно шагал к дому Симен. Вялые руки Стеллы, свисающие с его груди, были белыми и красивыми. Если бы он мог, то спел бы для нее песню. Он хотел сделать все возможное, чтобы утешить ее. Хотел упасть на колени у ее ног и извиниться. Он жалел обо всем произошедшем. Тэхо выбрал самый длинный путь к дому Стеллы. Что-то липкое потекло по его лицу. Не просто пот.

Покинув дом Эндрю, Стелла бесцельно побрела куда глаза глядят. Когда она дошла до кладбища в парке, то думала лишь о том, что хочет умереть. Вся ее жизнь превратилась в унижение. Эта рана, казалось, вряд ли когда-нибудь заживет. Стелла не хотела жить дальше, видеть небо над головой. Мир обманул ее. Она не сможет вынести последствий той глупости, которую совершила. Она запиналась и спотыкалась: вот бы найти пустую могилу и просто упасть в нее и не вставать! Ее грудь набухла настолько, что она не могла пошевелить плечами и руками. Тело так отяжелело, что едва удавалось шагать. Стелла прилегла в тени. Небо было голубым, пышные листья отбрасывали на лицо узорную тень. В мире ничего не изменилось. Только она, единственная, испытывает боль. Горячие слезы потекли по щекам.

Она перестала слышать чистый звук птичьего пения и уже собиралась закрыть глаза, думая, что сходит с ума, а потом смутно увидела приближающегося мужчину. Стелла потеряла сознание, когда услышала, как ее зовут по имени, обтирая ее мокрое лицо. А, так этот человек ее знает! После этой мысли ее тело и разум провалились в пропасть.

Мужчина яростно сосал молоко из ее груди. Она подумала, что спит. Боль, которая разливалась по спине из-за набухшей груди, начала утихать, как будто по волшебству. Стелла уснула. Нет: в тот момент ей даже показалось, что она покинула этот мир. Разум туманился все сильнее, усталость охватывала все тело. Она погрузилась в смертельный сон, от которого никогда больше не хотелось просыпаться. Стелла поклялась ни за что не открывать глаза. Ей больше не хотелось видеть этот мир. Осталось лишь смутное воспоминание о том, как ее несли на спине.

Восстановив здоровье, Стелла подала документы в несколько университетов на материке. Она получила письма о зачислении от двух университетов, предлагающих стипендии. Стелла выбрала самый далекий от Пхова.

– Лицо человека, который принес тебя на спине, насквозь вымокло от пота. Он был невероятно добр. Попрощайся с ним, прежде чем уедешь.

Стелла покачала головой. Она вспомнила, что произошло на кладбище в парке. И до нее дошло, что человеком, который сосал ее набухшую от молока грудь, был Тэхо. Если бы они вдруг увиделись, он мог бы ощутить вину. Стелла не пострадала от его действий и не чувствовала себя оскорбленной. Значит, никто не согрешил против нее. Она просто освободилась.

* * *

Симен молча двигала чашку на столе. Ее наполовину седые, аккуратно убранные в пучок волосы имели какой-то нездешний вид. Тени под глазами выдавали человека, давно не спавшего нормально.

– Сестра… – начала Симен. Губы ее пересохли. – Что до сих пор было самым трудным в твоей жизни?

Перед тем как дать ответ, я на мгновение задумалась. Казалось, моя жизнь не была легкой, но, если задуматься глубже, кажется, никаких особенных трудностей в ней и не было.

– Когда я расставалась с матерью в Чемульпо…

Умолкнув, я внезапно почувствовала прилив тоски по Чансоку. Это было неожиданно, и я быстро взяла себя в руки. Какой смысл сейчас говорить о Чансоке и запутанной истории между ним, мной, Сангхаком и Наен? Разве каждый из нас не идет своей дорогой?

– У меня такое чувство, что я переживаю самое трудное время в своей жизни. Слухи о причине, по которой я покинула родной город, уже разошлись среди местных, да? Но, знаешь, даже тогда мне не было так тяжело, как сейчас.

Голос ее звучал спокойно. Было трудно поверить, что сейчас ей тяжелее, чем тогда, когда она решалась уехать сюда. От одной мысли о том, что Симен чувствовала, у меня на сердце стало тяжело.

– Стелла сказала, что не вернется, пока не закончится учеба. Как обидно и больно было слышать эти слова… В итоге я сгоряча наговорила ей лишнего. Сказала, чтобы она вообще не возвращалась.

В голосе Симен звучало сожаление. Я посмотрела ей прямо в глаза. И только услышав, что она бросает школу корейского языка и церковную работу, которой так долго посвящала свою жизнь, я смогла по-настоящему осознать тяжесть происходящего.

– Отныне я просто буду заниматься своими цветами, пока не умру.

Симен встала и сказала, что пойдет на цветочное поле. На ней не было ни широкополой шляпы, ни рубашки с длинным рукавом для защиты от солнца, как раньше. Она вышла на улицу, в беспощадное пекло, словно вызывала палящее солнце на дуэль.

Чансок стоял перед свежеотремонтированным зданием гостиницы. Ослепительный солнечный свет лился на постройку как благословение. Сердце Чансока колотилось точно бешеное. Здание он купил, взяв небольшой заем в банке и заручившись помощью нескольких человек. Трехэтажная постройка была выкрашена в белый цвет, а оконные рамы – синие. Это придавало гостинице респектабельность и элегантность.

Внутри было всего двадцать пять комнат, а внизу разместился магазинчик с продуктами первой необходимости. Планировалось сдать его в аренду до тех пор, пока Тэхо не будет готов открыть в помещении ресторан. В частном доме за гостиницей оборудовали гостиную и кабинет. Ремонт завершился всего через шесть месяцев после покупки ветхого здания. Чтобы сэкономить на строительстве, столярные и малярные работы выполнял сам Чансок. Он не представлял, что это настолько сложно, хотя его руки давно уже и так были в мозолях. Если подумать, то это было не так уж тяжко в сравнении с работой на плантации, где он рубил деревья.

Владелец гостиницы передал здание Чансоку и, увидев, что ремонтные работы подходят к концу, отправился в путешествие. Сделка завершилась благополучно, хоть через два года Чансоку еще надо было выплатить остаток средств. Это воистину был тот самый счастливый случай, на который он и рассчитывать не мог. Чансок назвал свой отель «Гостиница О» – по своей фамилии.

– Ну что, проведем официальное открытие?

В ответ на предложение Наен Чансок внезапно растерялся. Этого не было в планах.

– Говорят, ты первый кореец, владеющий гостиницей в Хило.

Наен казалась весьма гордой. У нее был такой вид, словно ей уже не терпится устроить праздник на этих же выходных. Она уже шагала к телефону, будто решила немедленно сама всех оповестить.

Чансок прогуливался по своей гостинице один. Хотя здание было приобретено не без чужой поддержки, он был более чем доволен и даже счастлив. Он давно мечтал о том, как войдет в собственный отель. Даже грязь и трава, прилипшие к подошве, не могли испортить этот момент. Площадка рядом со зданием, которую расчистили от мусора, оставшегося после сноса старого складского помещения, оказалась больше, чем думал Чансок, и была даже пригодна для использования. После того как ее тщательно отгородили камнями и землей, привезенной специально, она стала уютнее и изысканнее. Там высадили газон, посадили цветы и деревья. Затем пошел дождь. Через несколько дней трава проклюнулась, а цветы распустились. Чансок поднял голову и посмотрел на гору на горизонте. В небе ярко сияла радуга, словно предвещая светлое будущее. Впервые за долгое время Чансок мог вдохнуть полной грудью.

На заднем дворе установили навес и приготовили барбекю. То, что изначально задумывалось как скромный праздник для нескольких знакомых, превратилось в весьма масштабную церемонию открытия. Чансок пригласил всех тех, кто оказал ему помощь с гостиницей. С большинством из них они вместе работали в «Лагере девять». Поскольку Чансок теперь занимался гостиничным бизнесом, он просил никого из приглашенных не беспокоиться о ночлеге и приехать с ночевкой на день или два. На приглашение откликнулось больше людей, чем ожидалось. И когда Чансок услышал, что прибудут Сангхак и Канхи, тоска, которую он старался скрывать, неизбежно вернулась.

Люди подходили один за другим, и атмосфера быстро превращалась в праздничую. Это была отличная возможность познакомиться поближе с корейцами, живущими на Хило и острове Оаху. Несмотря на то что корейская диаспора на Пхова узнавала что-то о соседях из церковного информационного бюллетеня, сейчас с ними можно было повидаться лицом к лицу. Корейцы с Хило разделали свиней и устроили целое шоу с их жаркой, чтобы развлечь гостей. Аппетитный запах повис над площадкой. В качестве подарка для представителей с Оаху Тэхо привез свои фирменные блюда. Все веселились, и ночь, казалось, слишком коротка.

Сангхак без колебаний отчитал Чансока за то, что он не отвечает отказом ни на одно предложение выпить вместе. Он никогда не видел, чтобы друг столько пил.

– Слушай, Чансок, зачем надираться в такой прекрасный день? – вставил свое слово Тэхо.

Несмотря на то что день и правда был хороший, лицо Чансока было угрюмым. Образ Канхи продолжал витать перед его глазами.

Он был сбит с толку, узнав, что женщина на кухне, держащая Джуди, их с Наен дочь, была Канхи. Он не мог поверить, что она так близко и он может разглядеть ее как следует. Он рассматривал ее с трепетом каждый раз, когда она отворачивалась, а затем вспоминал былую обиду. Чансок намеренно не смотрел в сторону кухни, но все его мысли стремились в ту сторону. Ее движения, ее голос – все действовало ему на нервы. Продолжая выслушивать поздравления, он чувствовал усталость. В тот день, когда ему полагалось быть счастливым, оставалось только напиться.

– Я все еще выгляжу в твоих глазах ребенком, притом что вырос в полноценного бизнесмена?

Услышав слова Чансока, Сангхак чуть задержался перед тем, как отпить из бокала. Вызывающий тон друга заставил его почувствовать неловкость, но Сангхак не мог придумать ответ, который звучал бы естественно. На мгновение ему в голову пришла мысль, что он зря приехал. Хотя им с Канхи приглашение было передано через Тэхо, они с благодарностью приняли его, потому что Чансок, похоже, чуть смягчился. Пока Сангхак думал над ответом, кто-то вдруг хлопнул Чансока по спине и заговорил с явным намерением затеять спор:

– Другие затягивают пояса, чтобы отправить все заработанные средства на борьбу за независимость нашей родины. Разве можно в такое время держать живот набитым и спину в тепле? А тебя только это волнует. Мало того: ты и нас поэтому здесь собрал? Чтобы похвастаться?

Все устремили внимание на мужчину, произнесшего эти слова. Это был господин Сон, который еще несколько лет назад жил в лагере. Он был того же возраста, что и Чансок, и оставался разнорабочим, кочуя с фермы на ферму по всему острову. Сангхак встал, чтобы перебить его. В этот момент господин Сон споткнулся и протянул руку, чтобы схватить Чансока за шею. Однако не достал, поскольку был сильно пьян: рука повисла и вскоре упала, а тело начало крениться. Шлепнувшись на пол, он испустил громкий вопль:

– Ну же, объясните мне! Люди работают под палящим солнцем и жертвуют зарплату фондам по борьбе за независимость, а другие копят деньги на покупку земли и дома… Что из этого правильно, а что нет, а?!

– Эй, что это вы устраиваете на таком славном торжестве? Вы не единственный, кто жертвует деньги на независимость нашей страны!

– А что я сказал не так?! Я же просто спрашиваю, что хорошо, а что плохо?

Несколько человек подбежали к Сону, подхватили его и проводили наверх. Все постарались скрасить происшествие шутками, а затем вернулись на свои места. Подали свежепожаренное мясо и напитки, и атмосфера снова оживилась.

– Какой деликатес, – произнес кто-то, отрезая ломтик, из которого вытекал сок, и кладя в рот. Кто-то рядом в очередной раз выкрикнул тост.

Под влиянием алкоголя Сангхак задумался над тем, что сказал господин Сон. «Что хорошо, а что плохо?» Когда в последний раз он задавал себе этот вопрос? В какой-то момент его жизнь стала просто чередой дней, и он так и жил, ни о чем не задумываясь. В эти фонды отправляли деньги все. Выбора не было. Большинство людей получали зарплату еженедельно и откладывали определенную сумму, чтобы отправить на дело борьбы за независимость страны. Это считалось долгом каждого, словно уплата налогов. Только, в отличие от налогов, это делалось с радостью. Сангхак не думал, что тут есть что-то неправильное. Для народа без страны это было небольшим утешением и пробуждало в эмигрантах чувство гордости из-за того, что они внесли свой вклад в борьбу. Некоторые передавали разом большую сумму, если не могли себе позволить ежемесячно. Эти щедрые пожертвования широко освещались в церковных информационных бюллетенях. А люди, которые не могли работать или отправлять суммы фондам по каким-то обстоятельствам, чувствовали себя неуютно, даже если их никто не осуждал.

Сангхак не заметил, как Чансок уже наполовину висел на его плече. Похоже, он прилично окосел. Сангхак медленно допил свой напиток, не совершая резких движений. Ему не был противен Чансок. Скорее у него было ощущение, будто они вернулись в то время, когда жили вместе в «Лагере девять». В те времена, когда каждый из них мог спокойно опереться на плечо товарища.

– Хен, я заслужил этот успех. Я ходил на работу день и ночь, и кожа на моей спине не успевала заживать. Я следил ночами за полями таро на Пали [13], я брался за любую работу, за которую платили, в то время как другие пили и просаживали деньги в азартные игры. Все осуждали меня за то, что я трачу свою жизнь на работу. Я пахал, а меня критиковали за то, что я думаю только о деньгах. Я не давал деньги фондам, но пообещал себе, что отправлю им куда больше, когда начну много зарабатывать. Когда люди вокруг меня собирали средства на то и на се, я смотрел на них и не давал ни гроша. Я хотел отдать много, по-настоящему много, только после того как получу много.

Чансок говорил, широко раскинув руки. Возможно, из-за того, что он слишком много выпил, его речь то замедлялась, то становилась вновь быстрой. Чансок говорит это не потому, что его задели слова господина Сона – по крайней мере, так подумал Сангхак. Сегодня его друг должен был быть неописуемо счастлив, но казался беспричинно подавленным. Бурно жестикулируя, он пытался описать, что у него на душе.

– Вот и ладно, Чансок, теперь твое время отдавать настало. Мы все знаем, как ты много работал.

Господин Хван пару раз погладил его по плечу, как будто утешая собственного сына. Чансок внезапно упал ему на руки и закрыл лицо ладонями. Господин Хван обнял его в ответ.

– Но, дядя… Могу я называть вас дядей? Мой единственный кровный родственник – дядюшка по материнской линии, который живет в Чемульпо. Я вдруг понял, как скучаю по нему… Он отдал мне свой единственный парадный костюм.

– Можешь называть меня даже отцом, парень. Разве мы все здесь не одна большая семья?

Атмосфера на мгновение стала торжественной. Люди одобрительно закивали в ответ на слова господина Хвана.

– Мне так хорошо… Но сердце мое почему-то болит. Вот здесь, внутри.

Чансок ударил себя кулаком в грудь.

– Слушай, Чансок: когда добиваешься столь многого, некоторые вещи могут начать причинять боль. Так устроен мир, – заметил мистер Хван, и Чансок еще глубже зарылся в его объятия.

– Атмосфера становится какой-то странноватой, вам не кажется? Как вы смотрите на то, чтобы услышать мою знаменитую на весь «Лагерь девять» историю любви с той девушкой из России? – шутливо спросил Тэхо.

Он встал, полный решимости взбодрить присутствующих. Мужчины, несколько раз слышавшие его историю, аплодировали, как будто жаждали послушать еще разок. Жители Хило, которые понятия не имели, что происходит, аплодировали тоже.

– Мне тогда было двадцать два…

– Не девятнадцать разве? – вмешался кто-то, кто знал историю наизусть.

– Может, та история про другую его любовь? Давайте просто послушаем…

Все затихли в ожидании чего-то интересного. Было забавно представлять себе незнакомый заснеженный город, сидя на Пхова, где жарко круглый год. История Тэхо лилась, и слушатели иной раз не могли сдержать смех.

С наступлением ночи все разошлись один за другим по комнатам. Тэхо, Сангхак и Чансок все еще сидели на своих местах. Неизвестно было, когда они смогут снова собраться втроем. И так будет до тех пор, пока Чансок живет на Хило, а Тэхо с Сангхаком в лагере.

– Как тут уснешь, когда лунный свет такой яркий, да? – заметил Тэхо.

– Необычайно светлая ночь, – произнес Сангхак.

– Сдается мне, хен, моя история любви несколько устарела. Мне не удается завести аудиторию, как в былые разы.

– Мне твоя история нравится, – отозвался Чансок тоскливо. – Давненько я ее не слышал.

– Эй, ты в порядке? – спросил Тэхо. – Ты чего так надрался?

– Потому что день был для этого подходящий.

– Чансок верно говорил. Он действительно проделал большую работу. Поразительно. Мы очень гордимся тобой.

Сангхак и правда был счастлив оттого, что Чансок теперь управляет такой роскошной гостиницей. Как старший из всех троих, он был рад уже одному тому, что остальные налаживают свою жизнь. Лишь одно беспокоило Сангхака: то, как Чансок, накачавшись, проболтался о том, что у него болит сердце. Сангхак сначала подумал, что дело тут в чувстве разочарования, которое приходит после проделанной работы, но затем понял: эти слова скорее звучали так, будто друг говорит о Канхи.

– Кстати, ты получил паспорт? Когда народ здесь путает нас с японцами, нет более безопасного способа защититься от клеветы, чем показать удостоверение личности, – произнес Сангхак.

– Да, конечно. Чему теперь верить? Наша страна больше не страна, а японцев американцы недолюбливают. – Тэхо распалился. – Малейшая провокация, и между нами искры полетят.

– Я поэтому так волновался, когда называл гостиницу своей фамилией, – пробормотал Чансок. – Боялся, что люди примут меня за какого-нибудь японца.

Оба друга кивнули в ответ.

– Пожертвование Национальной ассоциации увеличилось до пяти долларов в месяц.

– Вы должны думать об этом как о налоге, который платите государству.

– На самом деле Национальная ассоциация поручила мне кое-какую работу, – заговорил Сангхак, будто делая важное признание. – Я еще не принял решение. Они слишком много говорят. Как вы знаете, Национальная ассоциация объединила отдельные корейские организации, разбросанные по всей Америке. Недавно они решили издать собственный учебник корейского языка вместо того, что выпускает генерал-губернатор Японии. Они просили меня помочь с этим. Симен возьмет на себя организацию, а моя жена поможет с детьми. Разве образование наших детей, живущих здесь, не важнее всего?

Сангхаку было неудобно называть Канхи женой в присутствии Чансока.

– Хен, ты отлично с этим справишься. Позволь нам тоже помочь. Дай знать в любое время, если что-то понадобится. И в любом случае поменьше уже беспокойся о чужих детях и дай мне, наконец, увидеть моего племянника или племянницу, – шутливо сказал Тэхо. – У этого уже вон ребенок есть. А вот ты чем по ночам занимаешься…

Сангхак смущенно улыбнулся в ответ.

Он уже какое-то время регулярно жертвовал деньги школам корейского языка для корейцев, проживающих в Америке. Суммы были такие маленькие, что ему было неловко рассказывать об этом, но он чувствовал удовлетворение каждый раз, когда отдавал на это дело заработанные тяжелым трудом деньги. Если подумать, таким образом он утешал сам себя. Такие пожертвования не казались ему пустой тратой денег, когда он думал о своем сыне. Сангхак просто надеялся, что кто-нибудь сможет позаботиться о Сеуке, как он сам заботится о чужих детях. Он ушел спать, думая о том, что луна сегодня и впрямь ослепительно-яркая.

Чансок вновь вспоминал Канхи, которую он не видел очень давно. Теперь она выглядит совсем как островитянка. Ее загорелое лицо кажется здоровым, а коротко остриженные волосы заправлены за уши. Держа Джуди на руках, она вела себя очень просто, но по-прежнему выглядела грациозной. Он не представлял, что будет так сложно найти правильные слова, чтобы поговорить с Канхи. Он даже нормально не поздоровался с ней. Невежливо со стороны хозяина вечеринки. Чансок был просто счастлив и одновременно растерян, увидев ее снова.

Но, возможно, и невысказанные слова могут найти дорогу к человеку, к которому ты хотел бы их обратить? Канхи, забавлявшаяся с Джуди, подняла глаза и кратко взглянула на него, стоящего вдалеке. Просто взглянула, и все. Возможно, именно поэтому Чансок пил все, что ему давали. Он был благодарен, что у нее все хорошо, но в то же время и расстроен из-за того, что непохоже было, будто без него Канхи живется несладко. Чансок знал, что думать так – по-детски, и ему было стыдно, но поделать ничего с собой он не мог.

* * *

Наен, прогуливающаяся среди посетителей, по-прежнему могла похвастать такой красивой фигурой, что трудно было поверить, что она не так давно родила. С ее густыми волосами в химической завивке и в коротком платье, подчеркивающем тонкую талию, она совсем не была похожа на ту Наен, с которой я росла. Люди говорили ей теплые слова и благословляли новорожденную.

Наен оставила ребенка мне, когда я предложила ей помочь. Она сказала, что девочку зовут Джуди. Я подумала, что если то, что говорила моя мать, было правдой, то этот ребенок выглядит в точности как Наен в детстве: бледные щеки и необычно красные губы. Щеки девочки были красными, как цветы бальзамина, а реснички – длинные и темные. Даже во сне ее губы оставались влажными. Я долго смотрела на ее лицо. В нем определенно проглядывали черты обоих родителей.

Лунный свет проникал вглубь комнаты, заползая в каждый уголок. Сегодня было полнолуние. Я вспоминала луну, которую увидела в больнице в первую ночь после прибытия на Пхова. Та луна тоже была яркой и круглой. Как же удивительно, что Наен стала матерью! Я часто поглядывала на нее. Меня поразило, что, хотя ее выражение лица, жесты и все остальное в ней изменилось, она по-прежнему оставалась той Наен, с которой мы вместе росли. Внезапно мне стало интересно, какой она видит меня.

– Как же все-таки здорово, что ты здесь.

Наен, похоже, была действительно рада моему приезду. По крайней мере, так казалось.

– Конечно!

– Я была бы очень разочарована, если бы ты отказалась приезжать.

– Как же я могла не приехать?

Я, честно, очень хотела поздравить ее, но вот ехать сюда не хотела. Человеком, который изменил мое мнение, был Сангхак. После получения приглашения на церемонию открытия мы с Сангхаком даже поругались. Хотя мы оба знали причину, мы не могли озвучить ее вслух, поэтому ходили вокруг да около.

– Я не хотела бы ехать.

– Но мы обязательно должны там присутствовать.

– Должны? Что значит – должны?

– Прекрати, пожалуйста.

Сангхак говорил осторожно, но и я стояла на своем.

– Ты моя жена, и ты поедешь, – произнес Сангхак, и я не нашла слов для возражений.

Даже посреди ночи Наен расстегивала рубашку, стоило Джуди заворочаться. Ее силуэт медленно покачивался в лунном свете, когда она кормила малышку. Все ее тело громко заявляло о ее материнстве. Этот ребенок был новым воплощением Наен и Чансока, чудо, прекрасная новая жизнь, созданная двумя людьми.

Я размышляла об этом, свернувшись в клубок. Неописуемые эмоции бурлили глубоко внутри. Рождение ребенка было чем-то, чего я никогда не испытывала. Конечно, нельзя быть уверенной, что этого не произойдет со мной в будущем. Шум, доносившийся снизу, постепенно стихал. Я изо всех сил пыталась заснуть, но минуты текли, и на душе у меня становилось все тревожнее.

Жаждущие

В общей сложности двенадцать учеников с плантаций Эва, Вайалуа и Кахуку на острове Оаху поступили в корейскую школу-интернат на Гавайях. Большинство из них решились подать документы после долгих уговоров Симен. Самому младшему из них было семь лет, а самому старшему – девятнадцать. Интернат принимал и старших ребят, учитывая тот факт, что многие из них поздно начинали учиться.

Каждый день я была занята заполнением вступительных документов в языковой школе. Симен больше этим не занималась. Поездки из лагеря в Гонолулу три дня в неделю были тяжелым испытанием. Но по дороге домой я наслаждалась единственной роскошью своей жизни – закатом в поезде и тишиной, царящей на полях сахарного тростника. Возможно, сама того не осознавая, именно из-за этого ощущения мира и покоя я и оставалась в школе, несмотря на мизерную оплату.

Беседы со студентами, пришедшими с родителями, занимали больше времени, потому что приходилось выслушивать еще и родительские горести. Когда, наконец, настала очередь Хонсока, у которого не было ни родителей, ни братьев или сестер, рабочий день близился к концу.

– Я играл возле ручья Лилиха, когда отец меня звал. Я его не слышал. После завтрака мы должны были отправиться на пароме домой из порта Гонолулу. Моя мама умерла еще до того, как мы приехали на Пхова, так что я жил с двумя сестрами. Мой отец накопил достаточно денег, чтобы вернуться обратно на родину. В его сумке было полно риса и соли. В тот день, когда мы остановились в гостинице в Лилиха, я решил немного поиграть после завтрака и спустился вдоль ручья, но внезапно понял, что зашел слишком далеко. Я едва сообразил, куда двигаться, и вернулся в гостиницу, но отец и сестры уже уехали. Отец, наверное, думал, что я сбежал, потому что не хотел покидать Пхова. Я не хотел бы становиться здесь уборщиком или кем-то таким. Ненавижу такое. Если вы просто позволите мне ночевать тут, я придумаю, как раздобыть деньги, сам.

Я видела, что Хонсок полностью полагается на мое решение. Я не могла даже и представить, каково ему жить без родителей. Дожидаясь ответа, он беспрестанно шевелил пальцами ног, торчащими из шлепанцев.

– Есть одно условие для поступления в школу, и оно такое: ты должен будешь учиться. Только тогда ты можешь остаться жить здесь. Тебе нужно будет очень постараться.

Я смотрела прямо Хонсоку в глаза, будто заставляя его дать обещание. Мальчик закивал и заулыбался в ответ. Похоже, он был более смышленым ребенком, чем казался на первый взгляд.

Стоимость обучения детей в частной школе была огромным бременем для корейцев. Одно проживание в общежитии в течение учебного года стоило пятьдесят американских долларов. Это была такая сумма, которую многодетная семья не могла себе позволить. Корейцы, живущие на островах Кауаи и Мауи, остро нуждались в школе-интернате в Гонолулу. Стипендии для частных школ были созданы благодаря тому, что многие корейские эмигранты ежемесячно жертвовали на это от пятидесяти центов до доллара. Благодаря этому дети в таких ситуациях, как Хонсок, смогли жить в интернатах бесплатно.

История Хонсока продолжилась. Пока он говорил, вся моя усталость, накопившаяся за день, проходила. Этот ребенок был в меру жизнерадостным и хорошим рассказчиком, которого не скучно слушать.

– Работник гостиницы задавал мне разные вопросы, а затем отвел в церковь. Там меня покормили и оставили с другими такими же детьми, у которых не было родителей. И сначала я просто ждал, думая, что отец вернется за мной.

Хонсок старался не упустить ни одной, даже мелкой, детали. Чем дальше он рассказывал, тем сильнее краснел. Хотя ему пришлось несладко, непохоже было, что этот мальчик считает себя несчастным или одиноким.

– В церкви завтракали рано. Какао и два кусочка хлеба. И так каждый день. Иногда, в хорошие дни, давали варенье из гуавы. Я ходил на пляж Кахала с другими детьми и проводил день там, вылавливал крабов и варил их. Когда мне хотелось пить, я собирал киви и мыл их в морской воде. Мальчик по имени Чинг, родом из Китая, после школы продавал газеты, а вечером покупал гамбургеры. Я попросил его взять меня с собой, а он рассказал, что, когда в порт приходит большой корабль, туристы бросают тебе монетки. Я начал приходить туда и от случая к случаю добывал пятидесятицентовик. В такие дни я бежал в центр города и покупал порцию тушеной говядины. Одна миска стоила мне десять центов, и, когда монеток набиралось несколько, я мог даже оплатить порцию Чинга.

Казалось, мое внимание ободряет его. Мальчик все рассказывал, как добывал деньги себе на пропитание, а я взяла его за руки. Они были еще маленькие, но уже мозолистые.

– Тебе здесь нравится?

– Еще бы. Здесь весело, потому что остальные дети тоже корейцы, только вот я, когда слышу корейскую речь, сильнее скучаю по отцу и сестрам.

– Только тебе придется меня слушаться. Ты согласен с этим?

– Да! – громко ответил Хонсок, а я подмигнула ему.

Я перестала разбирать студенческие документы, села на стул и посмотрела в окно. Работа была несложной, но день тянулся необычайно долго. Послеобеденное солнце уже выглянуло вслед за моросящим дождем. Солнечный свет отражался в лужах и сверкал, как рыбья чешуя.

Это была неторопливая и мирная сцена, как и в любое другое время. Я подумала: «А что, если бы Симен была рядом?» Я бы хотела выпить с ней чашку крепкого кофе. Как она, интересно, поживает? Я вспомнила, что давно не видела ее, и мне вдруг стало любопытно, как дела у всех тех, с кем я давно не встречалась.

Внезапно мой взгляд остановился на мужчине, который деловито шел по улице. Словно только и ждала его, я не могла оторвать от этой фигуры глаз. Мое сердце понемногу начало колотиться скорее. Что я вижу? Мне знакома его походка, у него высокий для азиата рост и ровная осанка. Мужчина быстрым шагом шел к зданию школы, в котором сидела я. Он посмотрел по сторонам, прежде чем перейти улицу, и в этот момент мое внимание привлекло его лицо. Оно выглядело так, словно на фотографии. Это был О Чансок. Его походка и внешность были точно такими же, как когда мы впервые приехали на остров и встретились в зале ожидания. Мужчина в бежевых брюках и рубашке с изображением пальмовых листьев, несомненно, был О Чансоком, который должен был сейчас находиться на Хило.

Я медленно поднялась со стула, как будто мной что-то овладело. В этот момент я поняла, что ни на мгновение не забывала его. Скорее в тайне тосковала по нему. Когда он исчез, войдя в здание, я распахнула дверь и побежала вниз. Чансок, должно быть, был напуган резким звуком, поэтому остановился как вкопанный. Затем, когда он увидел меня, его лицо сделалось удивленным. В точности как на празднике в честь открытия гостиницы.

– Что привело тебя сюда? – спросила я.

– Слышал, что ты здесь работаешь. Вот, решил попытать удачу, – сказал он, стараясь преодолеть неловкость.

Я не могла вспомнить, кто первым предложил выпить кофе, но через несколько минут мы уже переходили через железнодорожные пути. Я вела его, потому что вспомнила про одну кофейню. Она называлась «Роза». Я была благодарна судьбе и рада, что человек, идущий рядом со мной, по-прежнему выглядел здоровым и что у него были аккуратно зачесаны волосы, как на том самом первом фото, которое я видела.

Поскольку был уже почти вечер, в «Розе» сидело очень мало посетителей. Когда мы открыли дверь и вошли, нас встретил терпкий аромат кофе. Хотя я иногда проходила мимо этого места, я впервые зашла сюда. Официантка провела нас к столику у окна. Я могла видеть людей, проходящих мимо, и, казалось, они тоже разглядывают нас обоих.

Если подумать, это был первый раз, когда мы вдвоем сидели вот так. Я немного нервничала из-за того, что впервые оказалась лицом к лицу с Чансоком. Тем не менее дискомфорта я не чувствовала. Чансок тоже выглядел спокойным. Мы обменялись историями знакомых нам людей, начиная с того, что происходило со дня открытия отеля. Но рассказы в конце концов закончились, и в какой-то момент нам стало нечего сказать друг другу. Он попросил официантку принести еще кофе.

– Я думал, вы еще приедете, ждал вас…

Я слушала его, наблюдая, как он добавляет сахар и сливки в кофе. Посмотрела на его руки. Кожа на них выглядела такой же огрубевшей, как и у Сангхака. Внезапно мне захотелось погладить одну из них.

Возможно, мне хотелось притронуться не столько к самим рукам, сколько к следам, которые оставило на них все минувшее время. Он отхлебнул из кружки горячего кофе. Затем еще. Чансок казался более спокойным, чем раньше: его в меру пухлое лицо выглядело здоровым, а взгляд был умиротворенным и внимательным. Я даже и не знала, стал он таким из-за Наен или же нет. Внезапно мне сделалось интересно, о чем он думал, когда смотрел на меня. Я спросила его, почему он прибыл на этот остров.

– Я наконец-то выплатил деньги, которые занял у Симен два года назад, когда открывал гостиницу в Хило.

Я впервые слышала о том, что Чансок занимал деньги у Симен. Я знала, что он получил помощь от многих людей, но было удивительно, что Симен оказалась в их числе.

– Странно, что у нее имелась настолько значительная сумма.

– Выслушав мой бизнес-план всего один раз, она отдала мне все свои сбережения. И как она смогла все это привезти с собой? Я тоже был очень удивлен. Конечно, к этой истории еще и Тэхо приложил руку, иначе у нас ничего не вышло бы. Помощь подоспела в самый критический момент.

Разговор снова замер. Официантка подошла и подлила кофе нам в чашки. Кофейня была с хорошим сервисом. Мы замешкались, не решаясь просто встать и пойти к выходу. Оба мы будто хотели что-то сказать друг другу, но не могли. Мы просто не могли себе позволить произнести такое вслух.

Я смотрела, как солнечный свет медленно угасает. Кажется, приближалось время окончания рабочего дня. На улицах стало более людно, чем до этого. По мере того как число посетителей увеличивалось, тихая кофейня становилась оживленнее.

– Мне нужно идти. Поезд…

Когда я встала, чтобы отправиться домой, Чансок двинулся следом, сказав, что проводит меня. Это было неожиданно.

– В любом случае мне придется остаться на этом острове еще на один день. Я хотел бы увидеться и с Сангхаком, пока я здесь.

Его взгляд был решительным, как будто он ждал этого момента уже давно. Я не отказалась. Какие бы эмоции ни бурлили внутри меня, разве Сангхак и Чансок не были так близки друг другу, словно братья? Мы пошли в сторону железнодорожного вокзала. По дороге говорили о Джуди, отчего Чансок время от времени ярко улыбался. На вокзале в час пик было так же многолюдно, как и на рынке. После недолгого ожидания прибыл поезд. Когда состав проезжал мимо Перл-Харбора, несколько мест освободилось. Чансок сперва усадил меня, а когда напротив появилось местечко, уселся и сам. Мы глазели на краснеющие поля за спинами друг друга. Точно так же, как когда я впервые ехала в лагерь. И не произносили ни слова.

Когда мы вышли из поезда на станции Эва, солнце уже касалось горизонта на западе. Длинные полосы оранжевых и темно-фиолетовых облаков переплетались между собой, словно рыбы, пойманные в золотую сеть. Это зрелище я наблюдала часто, но сегодня оно выглядело особенно красиво.

– Прекрасный вечер для прогулки, правда? – произнесла я, чтобы разбавить неловкую паузу.

Чансок кивнул в ответ на мои слова. Он шагал чуть впереди, а я следовала за ним. С обеих сторон нас окружали высокие стебли сахарного тростника, выше человеческого роста, хвастая своими сочными зелеными листьями.

– Знаешь, когда я рубил тростник, Сангхак и Тэхо хены увязывали его, а затем переносили на склад. Однажды я оглянулся и увидел их спины, а на них связки тростника. Теперь, когда вспоминаю о тех временах, мне кажется – то, что они были в моей жизни, делало работу сносной. В те дни я каждый вечер шел домой голодный. Такие, как мы, холостяки, трижды в день ели кимчхи и мясо, тушенное в соевом соусе, приготовленные Сунре. Тогда мне казалось это самым вкусным на свете блюдом. Иногда попадались плохие работники, которые уходили из лагеря, не заплатив Сунре за еду. Но если нам доводилось их встретить, мы выбивали из них долг – по доллару или по два. В такие дни на столе появлялись особенно вкусные гарниры. И тогда и сейчас каждому лагерю присваивается номер. В нашем, девятом, были сплошь корейцы, и мы среди них были самыми преданными и уважаемыми. Мы заканчивали работу раньше других и иногда дремали в тени, ожидая, пока остальные доработают… Кажется, ананасовых посадок стало больше, чем раньше.

Чансок удивленно огляделся. Когда поля сахарного тростника закончились, в лучах заката отчетливо показались поля ананасов.

– Сейчас на ананасовых плантациях работает довольно много людей. Женщины чаще всего перебиваются случайными заработками на фабриках, закатывающих ананасы в консервные банки. Я слышал, что эта работа физически легче, чем работа на полях сахарного тростника. К счастью, тебе, моей… невестке… не приходится выполнять тяжелую работу на плантации. Я очень благодарен хену за это.

Я немо слушала его. Слово «невестка» напоминало о пропасти между нами. Наконец-то я почувствовала, что возвращаюсь в реальность.

Чансок, шедший впереди меня, внезапно остановился, как будто прочитав мои мысли. Я также встала на месте. Лучи закатного солнца погасли, и ласковая тьма постепенно опустилась на землю.

– Скажи, почему тогда… Ты приняла это решение, даже не обсудив его со мной или, по крайней мере, не спросив моего мнения? Вот что возмутило меня сильнее всего.

Он повернулся ко мне.

Я ожидала, что однажды услышу этот вопрос. Я думала, что, когда момент настанет, у меня хватит уверенности ответить твердо. Но когда я попыталась сформулировать свои мысли, ничего не вышло. Я просто не понимала, какое значение имеют все эти слова. Наверное, они были нужны, чтобы нам разобраться со старыми чувствами и без проблем вернуться к повседневной жизни.

– Я оказалась в ситуации, когда не могла ни вернуться с Наен обратно в Чосон, ни остаться одна на острове. Мне тогда было восемнадцать лет, и я чувствовала, что поступлю глупо, если вернусь домой. У нас не было другого выбора.

Это казалось неубедительным оправданием, но ответ был самым честным, который я только могла дать. Нам всем пришлось пойти на это. Я считала, что причина, по которой Чансок и Сангхак молча согласились, заключалась в реальности, которую нельзя игнорировать. И нам хотелось верить, что мы сможем жить счастливо, как ни в чем не бывало.

– Я так долго ждал, – послышались во тьме его слова. Они показались мне очень близкими. Возможно, это было то, что произнесла бы я, если бы захотела открыть свое сердце. Слова были спрятаны глубоко внутри меня. Я впервые обнаружила, что человек может расплакаться от одной простой фразы. Внутри меня обнажилась невидимая трещина.

– В первый раз в жизни с самого рождения я чего-то ждал. Очень странное ощущение, знаешь. Ощущение единения с человеком, которого ждешь. Может быть, поэтому мне было так нелегко принять ситуацию.

– А что бы ты сделал на моем месте? Меня ведь никто не остановил, включая тебя. Не понимаю, почему ты задаешь этот вопрос только сейчас. Разве мы вчетвером не заключили тогда негласное соглашение принять эту судьбу и жить счастливо?

Мой голос звучал взволнованно. Наверное, меня злило то, что он вообще поднял эту тему. В любом случае с его стороны было низко задавать мне вопросы теперь о причине тогдашнего решения.

Чансок подошел ко мне. Нежно сжал мое плечо. На когда-то золотые поля опустилась тьма. Он шагнул ближе, я услышала его дыхание, и меня охватило мгновенное желание обладать им навеки.

– Говорить об этом сейчас бесполезно и даже, возможно, грубо. Но я не уверен, что у меня хватит мужества раскрыть свои чувства когда-либо еще, так что, пожалуйста, выслушай меня.

Мне захотелось заткнуть уши и игнорировать то, что он говорил. Мне казалось, что какие бы слова ни были сказаны сейчас, они послужат непреодолимой разрушительной силой, которая в конечном итоге уничтожит меня и нас. Как будто Чансок намеревался заявить: «К дьяволу осторожность» – и ввергнуть наш мир в хаос.

– Сначала я чувствовал, что ситуация абсурдна. Я злился и был опустошен, как будто мое ожидание оказалось напрасным. Я женился, словно ничего не произошло. А сейчас к тому же у нас еще и ребенок. В иные дни я прекрасно все понимал, а в иные буквально ненавидел тебя.

Его голос сильно дрожал. Возможно, меня трясло не меньше. Какова была природа этой дрожи? Я тряхнула головой, словно отбрасывая все лишние мысли. Что было действительно странно, так это что мне казалось, будто его слова отражают мои собственные переживания. Мое сердце забилось чаще.

– Прекрати, пожалуйста, – твердо произнесла я.

Как только эти слова слетели с моих губ, Чансок прижал к ним свои, осторожные и горячие. Мое тело качнулось, я стала легкой, словно пушинка. Все вокруг внезапно погрузилось в густую тьму. Листья сахарного тростника шелестели на ветру, время от времени переворачивались. Мы неподвижно стояли во мраке.

Звук ветра внезапно, казалось, стал громче, а затем так же внезапно стих. Все звуки исчезли, все вокруг затопила тишина. Казалось, что живы на свете только мы двое. Это ощущалось как радость и смертельный ужас одновременно. Я закрыла глаза. Тогда Чансок оторвался от моих губ и проговорил:

– Я долго думал об этом. Я хочу еще раз испытать свою судьбу. У нас есть право сделать выбор заново. Я так думаю. Это было неправильно с самого начала. Жить, скрывая друг от друга наши истинные желания, – это лицемерие и обман. Я не знаю, зачем это было нужно. Такое ощущение, что мы все четверо разыгрываем пьесу. Я собираюсь уехать в Сан-Франциско. С тобой. Мы можем быть счастливы там. Просто поедем вместе! Я прибыл сюда в соломенных сандалиях, а теперь у меня даже автомобиль есть. Думаю, я выплатил все долги и достиг всего, чего хотел достичь как мужчина на этом свете.

Прежде чем Чансок успел закончить, я закрыла уши. Слова, которые я никогда не произносила вслух, слова, которые повторялись в моей голове снова и снова. Он говорил их сейчас вместо меня. Я мечтала об этом – но и только.

Я покачала головой.

– Мы потеряли свою страну и покинули ее. Кто осудит, если мы покинем и этот остров? Чего нам бояться? Мы построили свою жизнь голыми руками на бесплодном острове, так кто может нам помешать? Чего ты боишься? Просто дождись меня.

Он дрожал, как будто выдал секрет, который нужно было хранить до конца жизни. Снова стиснул меня в объятиях.

– Уходи. Исчезни. И никогда больше не появляйся передо мной! – закричала я.

Мой голос разнесся над пустыми полями тростника и стих.

– Не бойся. – Чансок напоследок сжал меня, а затем, как будто приняв решение, отпустил и побежал к вокзалу.

Я стояла неподвижно, пока он не скрылся из вида, сев на поезд. Когда я наконец пришла в себя и повернула голову, перед моими глазами вспыхнули огни лагеря. Они пульсировали, как мое растревоженное сердце. Я легла на землю и некоторое время смотрела на ночное небо. Оно было ясным и окрашенным в темно-синий цвет, с единственной тонкой полоской из нескольких облаков. В это время люди в лагере заканчивали ужинать и лениво смотрели в небеса. Сангхак, должно быть, беспокоится, что я опаздываю.

– Кто… кто тут?

Я повернула голову, услышав знакомый голос. Внезапно мне показалось, что целая вечность пролетела за секунду. Это был Сангхак. Вероятно, пошел встречать меня, потому что беспокоился. Наконец, завидев меня, он побежал. Когда Сангхак спросил, почему я задержалась, я прильнула к нему, готовая вот-вот упасть в обморок. Все мое тело горело. Во рту пересохло, а руки и ноги стали холодными как лед. Сангхак был упрям и не прекращал расспросы, пока нес меня.

– Не спрашивай ни о чем, – вяло выдавила я. – Мне нехорошо.

Пахло потом. Когда я подумала о том, почему успокаиваюсь у него на руках, я поняла, что это из-за такого знакомого запаха. Он больше не задавал вопросов, а просто молча нес меня по темной улице.

– Ты поела?

– Да.

– Если тебе трудно, бросай школу.

– Не трудно.

– Ты счастлива?

– Что?

– Я – да, – произнес Сангхак.