автордың кітабын онлайн тегін оқу  Дикое поле. Тень Грозного и Хозяин Юга

Дмитрий Варяжек

Оглавление

Дикое поле. Тень Грозного
Часть 1

Глава 1. Пепел победителей

В ваших школьных учебниках пишут гладко. Пишут красиво и величественно: «Октябрь тысяча пятьсот пятьдесят второго года. Войска Ивана Грозного взяли Казань. Конец трехвековому противостоянию. Русское Царство приросло великими землями».

Читаешь такое — и перед глазами встают гордые витязи в начищенных доспехах, которые вытирают мечи шелковыми платками, пьют вино из татарских кубков и едут домой к женам.

Хрен там. История — дама лживая, и косметики на ней больше, чем на портовой девке.

Взять столицу — это только разворошить осиное гнездо. Когда мы обрушили стену и ворвались в город, мы перебили нукеров, сожгли дворцы и захватили казну хана Едигера. Но мы не смогли убить саму идею. Обычные татары, черемисы (марийцы), чуваши, мордва — все они никуда не делись. Они взяли свои луки, посадили баб на телеги и ушли. Ушли в бескрайние, непролазные леса на левом и правом берегах Волги.

И началась такая партизанщина, что любой Вьетнам или Афган показались бы детским утренником. В историю это войдет как Черемисская война. А для нас, донцов, которые по дурости (или по жадности тысяцкого Степана) задержались на царской службе, это обернулось зимним, вязким, кровавым адом.

Шел январь тысяча пятьсот пятьдесят третьего года.

Зима в Поволжье выдалась лютая. Снега навалило по пояс коням. Лес стоял мертвый, промерзший до звона, но в этой мертвечине таилась смерть. Конный казачий строй здесь был полезен так же, как вилка при поедании супа. Ты не можешь рубить саблей, когда ветки хлещут по лицу, а конь вязнет в сугробах. Зато татарская стрела с костяным кутасом, выпущенная невидимым охотником из-за толстой сосны, находила цель безотказно.

Я сидел у чудовищно дымящего костра в нашем временном лагере-засеке, в полусотне верст севернее сгоревшей Казани. Глаза слезились от едкого дыма сырой осины, но отходить было нельзя — мороз вытягивал тепло даже через толстый бараньей тулуп.

Мне шел семнадцатый год. За прошедшие месяцы я похудел так, что скулы заострились, как лезвия моих хазарских ножей, а глаза запали. Донская степь, прожаренная солнцем, казалась теперь несбыточным раем.

Рядом, стаскивая промерзшие ичиги (сапоги), матерился сквозь зубы Сашка.

— Выкурить их надо, гнид лесных, — зло сопел он, растирая побелевшие от холода пальцы ног. — Али спалить тут все к едреней фене. Вчерась Матвеев десяток в Арский лес сунулся — четырех седоков пустых лошади обратно принесли. Словно сквозь землю провалились татары.

— Выкурить лес размером с три Рязанских княжества? Удачи, Александр, — криво усмехнулся я, подкидывая ветку в огонь. — Они здесь родились. Они знают каждую звериную тропу. А мы для них — жирные, слепые медведи.

Степан, наш тысяцкий, сидел напротив, хмуро ковыряясь кинжалом в куске мерзлой солонины. Он сильно постарел. Слава, добытая в проломе Казани, потускнела. Московские воеводы, командующие карательными отрядами, требовали от донцов результатов, а конница в сугробах могла только дохнуть от бескормицы да терять людей от партизанских стрел.

— И чаво удумал, Черный? — прогудел Степан, не поднимая глаз. Он уже привык, что я не просто лекарь и варитель зелья. В делах тактических мой голос весил немногим меньше его собственного. — В лагере сидеть, покеда нас всех поодиночке не перебьют?

— Я удумал перестать быть медведями, дядька Степан, — я поднялся, отряхнул тулуп. — Мы пытаемся воевать с ними, как в чистом поле. Так мы только людей погубим. Лес не любит шума. Лес любит по-пластунски. Змеей.

Это слово — по-пластунски — я притащил в их словарь специально. В будущем пластунами назовут пеших казаков-разведчиков на Кубани, но я решил не ждать пару столетий. Концепция спецназа была нужна мне прямо сейчас.

— Я отберу три десятка молодых, — жестко, не прося, а ставя перед фактом, сказал я тысяцкому. — Тех, кто не обременен пузом и привычкой орать «Любо!» перед каждым замахом. Мы оставим коней здесь. Оставим тяжелые бахтерцы. Возьмем только пищали, мое зелье, луки и ножи.

— Пешими в лес? На верную смерть? — возмутился Матвей, старый рубака, потерявший вчера своих людей. — Ты, Фрол, может, и заговоренный, а пацанята-то из мяса сделаны!

— Если они останутся на конях — они точно станут мясом, — я смерил Матвея тяжелым взглядом. — Я научу их двигаться так, как учил меня Архип. Мы не будем воевать с их отрядами. Мы будем находить их лесные лежки, зимовья, схроны. И резать их спящими. А там, где не сможем дотянуться ножом, — я постучал по своей кожаной фляге с порохом, — там оставим им подарок.

Степан долго жевал губами. Взвешивал. Терять молодежь ему не хотелось, но терять лицо перед московскими воеводами было еще хуже. Да и репутация моя работала на меня.

— Три десятка, говоришь? — наконец выдавил он. — Бери добровольцев. Токмо если положишь их там, Фролка… я тебя сам на березе вздерну, невзирая на всю твою бесовщину.

— Не положишь, — спокойно ответил я. Повернулся к Сашке, который уже натягивал влажные сапоги обратно, поняв, к чему идет дело. — Собирай людей, Александр. Тех, у кого кровь горячая, а шаг тихий. Завтра на рассвете уходим.

Формирование первого в истории донского «спецназа» заняло один вечер. Желающих было много — сидеть в осадном сидении всем осточертело, а слава пойти с самим Фролом Черным, которого пули облетают (так считали в сотне после взрыва башни), манила молодых сорвиголов.

Я отобрал тридцать два человека. Сашка и Митька шли первыми моими заместителями. Из заметных парней взял Илью — здоровенного детину, способного руками гнуть подковы, и Ермака.

Да, того самого Ермака. Ему было лет двадцать с небольшим, он был широкоплеч, коренаст, с густой русой бородой и глазами, в которых плескалась такая бешеная, нерастраченная первобытная энергия, что даже мне становилось не по себе. Тимофеевич тогда еще не был легендой покорителя Сибири, он был просто одним из самых безбашенных и удачливых рубак в нашем войске. Мы часто сталкивались взглядами, и в этих взглядах читалось взаимное уважение двух хищников. Но я уже тогда понимал: если этот медведь не найдет себе отдельную тайгу на востоке, нам с ним на одном Дону будет чертовски тесно. Слишком много амбиций на два квадратных метра.

— Слушать сюда, — негромко сказал я, собрав свой отряд на окраине лагеря. Морозный пар вырывался изо рта. — Вы оставляете всё, что бренчит, звенит и блестит. Кресты под рубахи спрятать, чтоб не стучали о грудину. Ножны обмотать тряпьем. Снег под ногами не должен хрустеть — вяжите на сапоги еловый лапник и шерсть.

Я прошелся вдоль строя. Их лица, грязные, обмороженные, возбужденные, смотрели на меня с фанатичной преданностью.

— В лесу мы общаемся только знаками. Я покажу десяток движений рукой на пальцах — выучите их до вечера как Отче Наш. Заговорите без моего приказа — я лично вырву вам кадыки, чтобы татары не услышали.

Ермак ухмыльнулся, поглаживая древко своей укороченной рогатины.

— Жестко стелешь, Фрол Ермолаич. А ну как татары нас первыми срисуют?

— Я для того с вами и иду, Тимофеевич, чтобы не срисовали, — я остановился напротив будущего покорителя Сибири и посмотрел ему прямо в глаза. Я чуть-чуть, едва заметно, толкнул его своим «мороком», заставив ощутить холодный, липкий сдвиг реальности. Ухмылка Ермака сползла, он нервно сглотнул, но взгляда не отвел. Крепкий мужик.

— Я буду вашими глазами. А вы — моими ножами. Уяснили?

— Уяснили! — глухо, не в голос, ответил строй.

На рассвете мы нырнули в мертвое, заснеженное море Арского леса.

Передвижение по зимней тайге — это пытка. Мы шли колонной по одному, ступая след в след. Я шел впереди. Эмпатия работала на полную мощность, заменяя мне и компас, и тепловизор. Я сканировал пространство впереди на предмет чужих жизней, чувствуя, как холодный зимний воздух обжигает легкие.

Медленно и плавно я «отводил глаза» своему отряду. Это было самой сложной задачей. Накрыть мороком невидимости тридцать человек невозможно — у меня бы лопнули сосуды в мозгу через пять минут. Я делал иначе. Я накладывал иллюзию не на нас, а на сам лес вокруг нас.

Я заставлял пространство в умах случайных наблюдателей казаться неподвижным, смазывая наши силуэты до состояния колеблющихся на ветру теней.

На третий день рейда мы нашли их.

Сначала я почувствовал слабый, еле уловимый запах жженого козьего кизяка и вяленой рыбы. Потом внутренний «радар» поймал пульсацию жизней. Много жизней. Полсотни, не меньше.

Я поднял сжатый кулак. Отряд позади меня замер, превратившись в статуи из снега и тулупов.

Я показал два пальца на глаза, затем указал вперед и растопырил кисть — вижу врага, много, впереди. Сашка понял, передал знак назад.

Мы залегли в снегу, сбившись в цепь. Я пополз вперед один, сливаясь с сугробом.

Через сотню шагов лес расступился, открывая небольшую замерзшую балку. На дне, наполовину засыпанные снегом, ютились с десяток землянок. Это была зимняя лежка черемисов (марийцев) и татар, ушедших в партизаны. Обычные люди, озлобленные, лишившиеся домов, они превратились в безжалостных зверей защиты.

Вокруг поселения ходили дозорные с натянутыми луками. Собаки, худые и злые, жались к редким, притушенным кострам. Если собаки нас учуют — поднимется лай.

Я отполз назад к своим.

— Пять десятков, — одними губами прошептал я Ермаку, Сашке и Митьке, собрав их головы вместе. — Есть бабы, но мало. В основном мужики. Собаки на стреме.

— Из пищалей сверху дать? — предложил Митька, поглаживая замок оружия.

— Нельзя, — помотал головой Ермак. — Первым залпом положим десяток. Остальные в лес порскнут, как мыши, а потом нас же на обратном пути перещелкают. Надо брать в кольцо и резать сонных.

— Собаки не дадут, — я покачал головой. — Нам нужно отвлечь их. Я использую зелье. Сделаю фугас на той стороне балки. Когда рванет — они все кинутся туда. Вы спускаетесь с этой стороны и бьете в спину. Тихо. Ножами. Илюха и еще пятеро — пусть режут тех, кто выскочит из землянок.

План был рискованным. Но в войне спецназа надежность — удел трусов.

Я взял у Сашки лишнюю флягу со своим зерненым порохом, сунул за пазуху и пополз в обход балки. Морок работал на пределе. Я заставлял собак, которые нервно водили носами, чувствовать запах старой, мертвой лисицы, а дозорных — видеть пустую снежную поляну.

Мокрый снег набивался в рукава, пальцы немели, несмотря на заговоренную кровь. Я добрался до противоположного склона. Зарыл кожаную флягу в сугроб прямо под корнями старой, сухой сосны, которая нависала над крайними землянками повстанцев. Вставил длинный фитиль.

Чиркнул кремнем под полой тулупа, чтобы не заметили искру. Поджег.

Теперь у меня было ровно две минуты, чтобы убраться.

Я рванул вверх по склону, перебирая ногами и руками как паук, уже не заботясь о бесшумности. Дозорный, стоявший внизу, уловил движение, вскинул лук…

Шарахнуло так, что с деревьев посыпались тонны снега, образуя искусственную метель.

Мой зерненый порох, спрессованный под корнями, разнес основание мертвой сосны в щепки. Огромное, многотонное дерево со скрипом, переходящим в оглушительный треск, рухнуло прямо на крайнюю землянку, давя тех, кто был внутри.

Грохот взрыва и крипы проснувшихся татар слились в единый вопль.

Те, кто уцелел, с дикими криками бросились к месту завала, хватаясь за сабли и топоры. Собаки зашлись в истеричном лае.

И с противоположного склона, из белой мглы искусственно поднятой метели, как демоны лесоповала, бесшумно скатились мои пластуны.

Это был даже не бой. Это была хирургическая операция по удалению опухоли.

Широкий замах Ермака, и голова татарского лучника покатилась в снег. Илья, орудуя тяжелой кистенем, с одного маха проломил грудную клетку выскочившему навстречу защитнику. Сашка и Митька работали парно — один бьет с отвлечением, второй порет печень.

Они двигались именно так, как я их учил. Без крика «ура», без бравады. Быстро. Жестоко. В полной тишине.

Я скатился со своего склона, на ходу выхватывая хазарский булат. Разум переключился в режим мясника. Я не чувствовал холода, только горячую пульсацию крови.

Татарин в лисьем малахае бросился на меня с тяжелой пешней (копьем для рубки льда). Я не стал уклоняться или рубить древко — железо было слишком тяжелым. Я ударил мороком ослепления, всего на долю секунды перерезав ему зрительный нерв. Он моргнул, запнулся, и мой короткий клинок вошел ему точно под челюсть, выходя через затылок. Кровь фонтаном брызнула на белый снег.

Мы закончили за пятнадцать минут.

Ни один из повстанцев не ушел. Землянки полыхали, подожженные от рухнувшего костра. Снег на дне балки был красным, словно его покрасили из гигантской кисти.

Я стоял, тяжело дыша, и оглядывал своих людей. Почти все целы. Пара легких сабельных порезов, один сломанный палец у Ильи.

Сашка, вытирая нож о тулуп убитого, посмотрел на меня. В его взгляде больше не было того мальчишеского восхищения. Там стоял холодный, профессиональный расчет палача.

— Хорошо прошли, Фрол Ермолаич, — выдохнул Ермак, опираясь на рогатину. Сибирь пока еще спала спокойно, но ее будущий хозяин уже залил татарской кровью в леса Казани. — Как волки по овчарне.

Я кивнул, сплевывая горькую слюну адреналина.

— Привыкайте, братцы. Теперь это наш метод. Никаких красивых лав. Только удар из темноты.

Это был наш первый рейд, после которого татары начали шептаться о «снежных шайтанах». Мы заложили традицию русского пластунства — грязного, тяжелого, но самого эффективного вида войны в таких условиях.

Но моя лесная герилья длилась недолго. Судьбе было угодно, чтобы Фрол Черный стал не просто командиром диверсантов. Силы, управляющие этим миром (и я имею в виду не только Бога), подготовили мне сцену куда масштабнее, чем заснеженный овраг. И сцена эта находилась в Москве.

Следующие два месяца слились для меня в единую, липкую карусель из заснеженных оврагов, сизого дыма от горящих сосен и мерзлого железа, которое прилипало к рукам, если снять рукавицу.

Наш отряд, прозванный среди донцов «черной ватагой», превратился в самый жуткий кошмар для татарского сопротивления в Арских лесах. Мы не брали пленных — тащить ясырь по сугробам было абсурдно. Мы не грабили — добычу мы забирали только ту, что можно было съесть или обменять на порох. Нашей главной задачей был террор. Мой, лично выверенный, ледяной террор.

Я учил своих ребят работать синхронно с моим даром. Я не мог накрыть их всех невидимостью, но я мог, например, внушить дозорным врага звуковую галлюцинацию — треск ломающихся веток или вой волков с противоположного направления. Пока татары вглядывались в мнимую опасность, Ермак и Сашка беззвучно вырезали их секреты (наблюдательные посты), открывая нам дорогу на основную лежку.

Это был идеальный симбиоз магии, психологии и грубой мужичьей силы.

К концу февраля мы начали выдыхаться. Люди — не машины. Постоянный холод, недоедание и нервное напряжение, когда ты ждешь стрелу из-за любого куста, подтачивали даже таких заговоренных отморозков, как мои пластуны.

В один из дней, когда метель мела так, что не было видно вытянутой руки, мы нарвались на засаду.

Это случилось у замерзшего брода безымянной речушки. Татары, видимо, просчитали наш маршрут отхода после очередной сожженной деревни. Они не стали прятаться в лесу — они зарылись в снег прямо на льду реки с аркебузами, купленными у турецких контрабандистов.

Первый залп прошил нашу цепь, когда мы были на середине брода.

Митька, шедший слева от меня, вдруг коротко охнул, крутанулся на месте и упал лицом в сугроб. Пуля снесла ему половину шапки, вскользь пройдя по черепу.

— Врассыпную! За торосы! — заорал я, перекрывая вой ветра.

Мы залегли за вздыбленным льдом. Татары вели плотный огонь. Их свинцовые шарики шлепались в лед, осыпая нас ледяной крошкой.

Я высунулся, чтобы оценить обстановку. Их было человек двадцать. Хорошо окопались. Если мы попытаемся перебежать остаток реки — нас перестреляют как куропаток.

«Время менять правила», — подумал я.

Я закрыл глаза, собирая всю свою энергию в упругий, вибрирующий ком. Я собирался ударить массовым мороком — тем самым, который заставил ногайцев в балке увидеть конницу. Но здесь цель была другой.

Я начал транслировать смерть. Не страх, а именно физическое ощущение удушья, ледяного холода в груди и остановки сердца. Я проталкивал эту иллюзию прямо в их перепуганные умы, заставляя их верить, что их тела уже мертвы.

Это был чудовищный перерасход энергии. В висках застучали молоты, из левой ноздри на снег упала густая, красная капля.

Огонь с той стороны начал стихать. Я чувствовал, как огоньки жизней татар начинают метаться, их руки слабеют, роняя тяжелые фитильные ружья. Некоторые пытались сорвать с себя теплые халаты, задыхаясь от мнимой нехватки воздуха.

— Ермак! Давай! — прохрипел я, не прерывая трансляции.

Тимофеевич не задавал вопросов. Он выскочил из-за ледяного тороса, как огромный бурый медведь, и с диким рыком понесся по льду, размахивая своей укороченной рогатиной. За ним рванул Сашка и остальные.

Татары, скованные мороком ложной смерти, не смогли оказать сопротивления. Пластуны добежали до их укрытий и начали методичную, кровавую работу.

И тут моя концентрация дала сбой.

Один из татарских стрелков, видимо, оказался невосприимчивым к моей магии. Он был глуховат (частое явление у стрелком) или просто имел сильную волю. Он вскинул свою аркебузу, когда я уже поднялся на ноги, готовый присоединиться к рубке.

Я увидел вспышку фитиля.

Инстинкт заставил меня дернуться влево, но свинцовая пуля, выпущенная с тридцати шагов, была быстрее.

Удар был таким, словно в бок мне воткнули раскаленный лом, к которому привязали кувалду. Меня отшвырнуло назад, и я с размаху приложился затылком об лед. Морок спал.

Сквозь звон в ушах я слышал, как Ермак дико взревел, и увидел, как его рогатина пронзила стрелка насквозь.

Я попытался сесть. Дышать было нечем. Правый бок онемел, а по штанам растекалось что-то липкое и горячее.

Ко мне подскочил Сашка. Лицо перепачкано чужой кровью, глаза безумные.

— Фрол!! Фрол Ермолаич!! Ты живой, братка?! — орал он, сдирая с меня тулуп.

Он рванул мою рубаху. Прямо над броней бахтерца, который я не успел подвязать, зияла рваная, страшная дыра. Свинец, расплющившись о ребро, вырвал кусок мяса размером с кулак и застрял где-то внутри. Кровь хлестала так, что снег вокруг меня начал стремительно краснеть на глазах.

Вокруг сгрудились остальные пластуны. Митька, пришедший в сознание с окровавленной головой, стоял рядом, хватая ртом воздух. Они смотрели на меня — своего командира, полубога, шайтана — и видели, что я сейчас сдохну. Как обычный кусок мяса.

«Хрен там, — подумал я. — Не для того я тут грязь месил».

Я вспомнил Архипа. Вспомнил ту темную землянку и его засапожный нож. Кровь — это река. А я ее плотина.

— Назад! — прохрипел я, отталкивая Сашкины руки, которые пытались зажать рану грязной тряпкой. — Не трожь!

Я лег на спину, прямо на окровавленный лед, закрыл глаза и отрезал себя от внешнего мира.

Я погрузился внутрь своего тела. Боль была чудовищной, пульсирующей, рвущей сознание на куски. Я визуализировал свою печень, легкое (пуля прошла чудом мимо него), развороченные мышцы и порванные сосуды.

Я гнал туда свою волю. Густую, черную, ледяную энергию морока. «Сожмись. Застынь. Стань камнем».

Я чувствовал, как мелкие артерии пытаются этому сопротивляться инстинктивно реагируя на выброс адреналина, расширяясь. Я давил их. Силой мысли я создавал ментальный жгут вокруг поврежденных тканей, заставляя тромбоциты слипаться с нереальной скоростью.

Я услышал, как над мной сдавленно выдохнул Илья.

Я открыл глаза.

Кровь больше не текла. Рана, еще секунду назад представлявшая собой кровавый фонтан, покрылась толстым, почти черным струпом. Он пульсировал в такт сердцу, но держал напор.

Сашка сидел на коленях, широко открыв рот, и мелко крестился. Ермак стоял над нами, оперевшись на свое древко, и его обычно насмешливые глаза сейчас выражали глубокий, суеверный ужас.

Они видели во мне знахаря. Видели хитрого стратега. Но сейчас они увидели настоящую, демоническую магию — человек силой мысли остановил кровотечение, которое убило бы быка за три минуты.

— Живучий ты, Фрол, — тихо, очень тихо сказал Ермак, уважительно склонив голову. — Как кошка девятижилая.

— Волокушу делайте… из копий, — прохрипел я, чувствуя, как сознание уплывает от потери крови. — И пулю… доставать надо. В лагере. Сами вырежете.

Обратный путь в наш стан я помню обрывками. Волокуша подскакивала на сугробах, отзываясь в боку тупой агонией. Заговор на кровь держался на моем подсознании, требуя огромных ресурсов.

К полуночи мы ввалились в лагерь донцов.

Степан, увидев меня на волокуше, побледнел.

— Лекаря! — рявкнул он, расталкивая казаков.

— Никаких… лекарей церковных, — я схватил тысяцкого за рукав зипуна слабеющими пальцами. — Свои всё сделают. Сашка… нож коли на огне… Кипяток… Спиртом залейте. И ковыряй.

Операция была адской.

Меня положили на стол в командирском шатре. Напоили первачом до полусмерти — это был мой единственный наркоз, да и тот скорее для того, чтобы у меня сердце от шока не встало.

Сашка, бледный как смерть, орудовал моим же кинжалом, предварительно прокипяченным по моей инструкции. Я лежал, вцепившись зубами в ремень, и пытался не упустить контроль над кровотечением. Если бы я расслабился — я бы истек кровью быстрее, чем Сашка нашел бы пулю.

Когда расплющенный кусок свинца со стуком упал в медный таз, я провалился в темноту.

Я очнулся через неделю. Зима уже отступала, уступая место промозглому мартовскому ветру.

Я лежал на топчане. Рана чесалась — признак нечеловечески быстрого, магического заживления, заложенного Архиповым «заговором». Рядом сидел Сашка, строгая какую-то деревяшку.

— Очнулся, Фрол Ермолаич, — Сашка просиял, увидев мои открытые глаза. — Слава те, Господи! А мы уж думали дубовую домовину тебе строгать.

— Не дождетесь, — сипло ответил я, пытаясь приподняться. Тело было как ватное, но слабость была обычной, физической. Магического истощения не чувствовалось. — Как дела в лесу?

— Тихо в лесу, — Сашка усмехнулся. — Как мы ту банду положили на реке, черемисы как сквозь землю провалились. Вглубь ушли. Наши воеводы отчитываются об усмирении.

В шатер ворвался холодный ветер. Ткань откинулась, и внутрь шагнул тысяцкий Степан. За его спиной маячила фигура человека, одетого не по-зимнему, а в легкий дорожный, изгвазданный грязью кафтан. Гонец.

— Вставай, Фрол, — хмуро бросил Степан, останавливаясь у топчана. — Если ноги держат.

Я с трудом сел, придерживая замотанный чистыми холстами бок.

— Кто это, дядько Степан? — я кивнул на гонца. Тот смотрел на меня испуганно, явно наслышанный о моей «колдовской» репутации.

— Это от Размысла нашего… от Эразма, царского угодника, — тысяцкий снял шапку и перекрестился на икону в углу.

Степан повернулся ко мне, и в его глазах читалась неподдельная тревога:

— Знамо дело, в Москву тебя кличут, Фрол. Царь-батюшка, Иван Васильевич… при смерти лежит. Горячка огненная его бьет. Попы отпевают, бояре меж собой глотки грызут, казну делят. Вспомнили там, как ты Шуйскому кровь заговаривал да из могилы его достал. Велят тебя доставить, хоть живым, хоть мертвым.

Степан тяжело вздохнул.

— Собирайся, Черный. Поедешь в само пекло. Ежели царя не спасешь — тебя попы на площади сожгут. А ежели спасешь… — старый вояка покачал головой, — …даже не знаю, что хуже обернется.

Я посмотрел на свои худые, перепачканные запекшейся кровью руки.

История, которую я знал из книг, пришла в движение. Иван Грозный умирал от болезни, во время которой бояре отказались присягать его сыну-младенцу. Это событие сломает царю психику и станет предтечей Опричнины.

И только от меня, попаданца-лекаря из двадцать первого века, зависело, выживет ли этот безумный хищник.

Я откинул одеяло и спустил ноги на холодный пол.

— Седлай мне коня, Александр, — спокойно приказал я, игнорируя боль в простреленном боку. — Едем в Москву. Пора провести прием у пациента номер один.

Глава 2. Тракт, девки и грязь Столицы

Вы, привыкшие к самолетам, поездам и мягким сиденьям в авто, даже представить себе не можете, что такое дорога в шестнадцатом веке. Особенно весной. Особенно в России.

Расстояния здесь меряют не километрами, а отбитыми задницами, загнанными лошадьми и количеством сломанных тележных осей.

От Казани до Москвы лежал старый, набитый веками тракт. Царь Иван Васильевич, надо отдать ему должное, систему связи наладил жестко. Через каждые тридцать-сорок верст стояли ямские дворы. Показываешь ямщику подорожную грамоту с красной сургучной печатью — и он, матерясь и поминая всех святых, обязан выдать тебе свежих лошадей, даже если ради этого придется снять их с сохи.

Мы с Сашкой летели галопом, меняя взмыленных, хрипящих коней на ямах. С нами ехал тот самый бледный царский гонец, но уже на второй день он безнадежно отстал — его нежное столичное седалище не выдержало казачьего темпа. Мы бросили его на станции под Муромом, забрав царскую грамоту.

Конец марта щедро поливал нас ледяным дождем вперемешку со снегом. Начиналась распутица. Дорога превратилась в непролазную, чавкающую черно-бурую жижу, в которой лошади вязли по бабки.

Мой простреленный бок горел глухим, пульсирующим огнем. Каждое движение лошади отдавалось в ребрах тупой болью. Магия Архипа, «заговор на кровь», держала рану закрытой, ткани срастались с неестественной скоростью, но я не был терминатором из жидкого металла. Я был семнадцатилетним парнем, чье тело тратило колоссальные ресурсы на то, чтобы просто не сдохнуть от сепсиса в седле.

К вечеру пятого дня мы добрались до окраин Владимира. Лошади едва переставляли ноги, роняя клочья пены на грязный снег.

— Всё, Фрол Ермолаич, — прохрипел Сашка, вытирая мокрое от дождя лицо. — Кони встанут. И мы вместе с ними. Ночевать надо.

Я кивнул. Впереди, сквозь густеющие сумерки, замаячил придорожный кабак. Царские питейные заведения (кружала) уже начали плодиться по Руси, выкачивая серебро из карманов проезжих купцов и служилых людей в государеву казну.

Это была длинная, приземистая изба, срубленная из потемневших бревен. Из слюдяных окошек пробивался тусклый, желтый свет, а из трубы валил густой дым.

Мы спешились, привязали коней под грязным навесом коновязи и ввалились внутрь.

В нос ударил плотный, осязаемый запах кислого пива, перегара, квашеной капусты, сырой овчины и давно не мытых человеческих тел. Внутри было не протолкнуться. За грубо сколоченными столами сидели мутные личности: какие-то купчины из Нижнего, пара пьяных стрельцов, ямщики. Стоял гул голосов, мата и звона глиняных кружек.

Мы с Сашкой, грязные, мокрые, обвешанные железом, с короткими пищалями за спиной и тяжелыми взглядами, вошли в этот гвалт. Я скинул с головы мокрый малахай, обнажив спутанные черные волосы. Мои хазарские клинки глухо стукнули по бедру.

Разговоры за ближайшими столами как-то сами собой стихли. Люди шестнадцатого века нутром чуяли тех, кто привык убивать, а мы с Сашкой за последние месяцы провоняли смертью насквозь.

Я подошел к стойке, за которой потел тучный целовальник (кабатчик, поклявшийся не утаивать прибыль). Бросил на залитую пивом доску тяжелую серебряную деньгу.

— Жрать. Горячего. И медовухи кувшин. Да чтоб не разбавленная, а то я тебе эту кружку в глотку забью, — голос мой был хриплым после ветров трак