Оглавление

Предисловие

«Едва ли есть проблема большей важности для истории духовной культуры — не одного только эллинского мира, но и всего человечества, — нежели вопрос о происхождении того пессимистического (в его взгляде на земную жизнь), аскетического, мистического направления… которое по имени секты, решительнее других ему приверженной, называется орфическим». Эту цитату из Германна Дильса использовал в качестве эпиграфа к посвящённой орфизму главе своей знаменитой книги «Дионис и прадионисийство» Вячеслав Иванов.[1] Она вполне справедливо отражает ту огромную роль, которую орфизм сыграл в истории греческой религии и философии, а также в последующем христианстве.

При этом до сих пор на русском языке не было ни одной посвящённой орфизму книги, и русский читатель имел в своём распоряжении лишь краткие очерки на данную тему в трудах по истории философии. Настоящее сочинение призвано восполнить этот пробел.

 Вячеслав Иванов. Дионис и прадионисийство. СПб., 1994. С. 162.

01. Индоевропейская эсхатология

Душа

Источником русского слова душа является праиндоевропейский (ПИЕ) глагольный корень *d {{{ʰ}}} ew- (> рус. дуть). От него было образовано производное существительное с суффиксом -s- *d {{{ʰ}}} owso-> слав. *duxъ (> рус. дух). От *duxъ, в свою очередь, было образовано производное существительное с суффиксом -j-a *duxъ-j-a> *duša (> рус. душа). Кроме того, от *duxъ был образован фактитивно-итеративный глагол *dyšati (> рус. дышать).

ПИЕ корень *d {{{ʰ}}} ew- также является источником литов. dvėselė и латыш. dvēsele «душа». Однако обычное название души в литовском siela, родственное русскому слову сила.

От того же корня *d {{{ʰ}}} ew- в ПИЕ языке было образовано производное *d {{{ʰ}}} ū-mo-, которое в нескольких индоевропейских языках имеет значение «дым» (индоар. dhūmá-, лат. fūmus, лит. мн. ч. dūmai, рус. дым). Однако его отражение в греческом θυμός имеет значения «дух, душа, жизнь; душа или сердце; желание; мысль; образ мыслей, дух; дух, мужество; гнев». С Платона за ним закрепляется в философии значение страстной части души.

В качестве основного названия души в греческом утвердилось слово ж.р. ψυχή, образованное от глагола ψύχω «веять, дуть, дышать» (<ПИЕ *b {{{ʰ}}} es-?); в качестве основного названия духа — слово ср. р. πνεῦμα, образованное от глагола πνέω «веять, дышать» (<ПИЕ *pneu-?).

В ряде индоевропейских языков названия души и духа образованы от ПИЕ глагольного корня *h₂enh₁- (без ларингалов *an-) «дышать»: тох. áñme; лат. ж.р. anima «душа», м.р. animus «дух» (<праит. *anamos; ср. гр. ἄνεμος «ветер»); др.-ирл. ainimm (<пракельт. ср. р. *anaman <ПИЕ *h₂énh₁mn {{{̥}}}); авест. ąnman- и wyānā- (wi-āna-> ср.-перс. gyān> фарси jān; ср. индоар. vyāná- «дыхание»). Происхождение других авестийских слов, обозначающих душу (daēnā-, urwan- и frawaṣ̌i-), спорно.

К тому же корню *h₂enh₁- (*an-) может восходить индоар. ātmán- «дыхание; душа», однако способ его образования не вполне ясен (ā (tmán-) <*h₂n {{{̥}}} h₁-?; или от *h₁eh₁tmṓ, ср. нем. Atem?).

Хеттское слово ištanza (n) — «душа» предположительно восходит к ПИЕ *sent- «замечать». Прагерм. ж.р. *saiwalō (> нем. Seele, англ. soul и т.д.) не имеет признанной этимологии. Армянск. hogi м.б. от ПИЕ *pew- «дуть, дышать». Албанск. shpirt заимствовано из латинского (spiritus «дух» <spiro «дуть, веять»).

Как мы видим, общее праиндоевропейское слово для души не поддаётся реконструкции. Почти все этимологизируемые слова с этим значением восходят к ПИЕ глагольным корням, означающим «веять, дуть, дышать» (чаще всего *d {{{ʰ}}} ew- и *h₂enh₁-/*an-).

Загробный мир

В одном из хеттских похоронных обрядов за обращением плакальщиц к умершему царю «Когда ты пойдёшь на пастбище» (mān-wa-kan Ú-SAL-wa (var. Ú-SAL-un) paiši) следует просьба к божеству:

kun-a-wa-ši Ú-SAL — LAM ^DUTU-uš āra iyan ḫarak.

nu-war-a-ši-šan šarrizzi ḫannari le kuiški.

nu-wa-ši-kan kedani ANA Ú-SAL GUD-ḪI-A UDU-ḪI a-ya ANŠU.KUR.RA.MEŠ ANŠU.GÌR.NUN.NA.ḪI. A ušeddu.

И это пастбище, о Бог Солнца, как до́лжно приготовь для него!

Пусть никто не похитит (его) у него и не оспорит судом!

Для него на этом пастбище будут пастись быки и овцы, кони и мулы!

(KUB III 24 II 1—4)[1]

Пастбище (индоар. gávyūti-) упоминается в одном из самых известных эсхатологических текстов Ригведы, говорящем о царе загробного мира Яме как первом умершем:

yamo no ghātuṃ prathamo viveda naiṣa ghavyūtirapabhartavā u |

yatrā naḥ pūrve pitaraḥ pareyurenā jajñānāḥpathyā anu svāḥ ||

Яма первым нашёл для нас выход —

Это пастбище назад не отобрать.

Куда (некогда) прошли наши древние отцы,

Туда (все) рождённые (последуют) по своим путям.

(перевод Т. Я. Елизаренковой)

(Ригведа, 10.14.2)

Примечательно сходство утверждения «Это пастбище назад не отобрать» в Ригведе с пожеланием «Пусть никто не похитит (его, т.е. пастбище) у него и не оспорит судом!» в хеттском обряде. Возможно, оба этих текста восходят к индоевропейской погребальной формуле. Память об иранском соответствии индоарийскому Яме Йиме как о владыке загробного пастбища может отражать его постоянный эпитет «добростадный» (авест. huuąϑβa-).

В приведённом хеттском тексте пастбище обозначается шумерограммой Ú-SAL (акк. usallum). Из других текстов нам известно, что за ним скрывается хеттское слово среднего рода wellu, позднее превратившееся в слово общего рода welluš «пастбище, луг». По всей видимости, оно возникло путём ассимиляции из *welnu и родственно др.-сканд. vǫllr (<*uolnu) «пастбище, луг».

Греческое слово того же индоевропейского корня дало название Елисейских полей. Впервые в греческой литературе они упоминаются в пророчестве Протея в «Одиссее»:

σοι δ᾽ οὐ θέσφατόν ἐστι, διοτρεφὲς ὦ Μενέλαε,

Ἄργει ἐν ἱπποβότῳ θανέειν καὶ πότμον ἐπισπεῖν,

ἀλλά σ᾽ ἐς Ἠλύσιον πεδίον καὶ πείρατα γαίης

ἀθάνατοι πέμψουσιν, ὅθι ξανθὸς Ῥαδάμανθυς,

τῇ περ ῥηίστη βιοτὴ πέλει ἀνθρώποισιν:

οὐ νιφετός, οὔτ᾽ ἂρ χειμὼν πολὺς οὔτε ποτ᾽ ὄμβρος,

ἀλλ᾽ αἰεὶ Ζεφύροιο λιγὺ πνείοντος ἀήτας

Ὠκεανὸς ἀνίησιν ἀναψύχειν ἀνθρώπους:

οὕνεκ᾽ ἔχεις Ἑλένην καί σφιν γαμβρὸς Διός ἐσσι.

Тебе же не речено богами, о питомец Зевса Менелай,

В конекормном Аргосе умереть и встретить свой жребий,

Но в Елисейские поля и на края земли

Тебя бессмертные отправят, где златовласый Радамант.

Там легко протекает жизнь человеков,

Там нет снега, суровой зимы и ливней,

Но всегда сладкошумное веяние дующего Зефира

Океан посылает освежать человеков.

Ибо ты супруг Елены и зять Зевса.

(Одиссея, 4.561—569)

Отметим, что, как и в хеттском тексте, блаженное послебытие даруется здесь царю по божественному слову (θέσφατόν ἐστι).

В выражении Ἠλύσιον πεδίον второе слово значит буквально «плоскость, равнина», а для первого можно предположить развитие ἠλύσιο- <*Ϝαλνυ-τιο- <*wl {{{̥}}} -nu-tiyo- «луговой» от *wl {{{̥}}} -nu- «пастбище, луг»> гр. ἠλύ- (тж. хет. wellu, др.-сканд. vǫllr). Таким образом, Ἠλύσιον πεδίον (<[Ϝ] ηλύσιον πεδίον) означает буквально «луговая равнина» или загробное пастбище усопших, особенно царей.

Гомер упоминет Елисейские поля лишь единожды. В следующий раз они появляются в греческой литературе только у Аполлония Родосского (III в. н.э.), а часто начинают упоминаться только в позднеклассических текстах. В качестве, по всей видимости, их синонима обычно встречается выражение «Острова блаженных», впервые засвидетельствованное в «Трудах и днях». Гесиод рассказывает, что из четвёртого поколения (героев-полубогов) большинство было погублено войной:

τοῖς δὲ δίχ᾽ ἀνθρώπων βίοτον καὶ ἤθε᾽ ὀπάσσας

Ζεὺς Κρονίδης κατένασσε πατὴρ ἐς πείρατα γαίης.

καὶ τοὶ μὲν ναίουσιν ἀκηδέα θυμὸν ἔχοντες

ἐν μακάρων νήσοισι παρ᾽ Ὠκεανὸν βαθυδίνην,

ὄλβιοι ἥρωες, τοῖσιν μελιηδέα καρπὸν

τρὶς ἔτεος θάλλοντα φέρει ζείδωρος ἄρουρα.

[τηλοῦ ἀπ᾽ ἀθανάτων τοῖσιν Κρόνος ἐμβασιλεύει,

τοῦ γὰρ δεσμὸν ἔλυσε πατὴρ ἀνδρῶν τε θεῶν τε.

τοῖσι δ᾽ ὁμῶς νεάτοις τιμὴ καὶ κῦδος ὀπηδεῖ.]

Некоторых же, отдельно от людей жизнь и жилище им даровав,

Отец Зевс Кронион поселил на краях земли.

И они обитают, имея беззаботный дух,

На Островах блаженных близ Океана с глубокими водоворотами,

Счастливые герои, которым медосладкие плоды,

Зреющие трижды в год, приносит хлебодарная почва.

[Вдали от бессмертных над ними царствует Крон,

Которого от оков освободил отец людей и богов.

Им последним равно приходится честь и слава.][2]

(Труды и дни, 168—176)

Следующим после Гесиода Острова блаженных упоминает Пиндар (Олимп. 2.70—71). Иногда они прямо отождествляются с Елисейскими полями, именуемыми также Елисейским лугом (ср. у Лукиана: Ἠλύσιος λειμών… ἐν μακάρων νήσοις).

«Лугом» загробный мир именует уже Гомер в сцене нисхождения в Аид душ убитых Одиссеем женихов:

πὰρ δ᾽ ἴσαν Ὠκεανοῦ τε ῥοὰς καὶ Λευκάδα πέτρην,

ἠδὲ παρ᾽ Ἠελίοιο πύλας καὶ δῆμον ὀνείρων

ἤϊσαν: αἶψα δ᾽ ἵκοντο κατ᾽ ἀσφοδελὸν λειμῶνα,

ἔνθα τε ναίουσι ψυχαί, εἴδωλα καμόντων.

Мимо потоков Океана и Левкадской скалы,

Мимо врат Солнца и страны снов

Они неслись и вскоре достигли асфоделевого луга,

Где обитают души, образы усопших.

(Одиссея, 24.1—14)

В дальнейшем именование загробного мира «лугом» встречается в греческой литературе повсеместно. Слово λειμών «влажное, травянистое (злачное) место, луг», родственное словам λιμήν «пристань» и λίμνη «стоячая вода, озеро, болото», восходит к ПИЕ глагольному корню *leyH- (> рус. лить).

У Гомера образ загробного мира как хорошо орошаемого луга имеет определённо индоевропейское происхождение, о чём также свидетельствует именование Аида «славным конями» (κλυτόπωλος) (Ил. 5.654; 11.445; 16.625); ср. в приведённом хеттском тексте: «Для него на этом пастбище будут пастись быки и овцы, кони и мулы!».

Таким образом, для индоевропейцев ещё до отделения анатолийцев (т.е. уже в V тыс. до н.э.) мы можем реконструировать веру в то, что бессмертные души усопших попадают на изобилующие водой и растительностью пастбище или луг, где пасутся кони и крупный и мелкий рогатый скот.

Отсюда следует, что и наша заупокойная молитва, в которой Бога просят упокоить душу скончавшегося «в месте злачнем», имеет древнейшее индоевропейское происхождение.