Оглавление

Внимание!

Данное произведение содержит нецензурную брань, грубые выражения, сцены курения, насилия, упоминания о попытках суицида и ряд противоречивых альтернативных теорий и гипотез, которые являются неотъемлемой частью художественного повествования и характеров персонажей. Автор использует подобные средства исключительно в художественных целях для более точного воссоздания атмосферы описываемых событий и достоверной передачи особенностей речи персонажей.

Уважаемые читатели!

Просим с пониманием отнестись к тому, что подобные сцены могут вызвать у вас эмоциональный дискомфорт.

Курение вредит вашему здоровью и является причиной множества серьезных заболеваний.

Любые формы самоповреждения требуют немедленного обращения за профессиональной психологической помощью.

Важно!

Если содержание книги может спровоцировать у вас негативные эмоции или вызвать болезненные воспоминания, настоятельно рекомендуем воздержаться от прочтения.

Данное произведение носит исключительно развлекательный или исследовательский характер и не является руководством к действию или призывом к каким-либо действиям.

Автор призывает к критическому мышлению и самостоятельному анализу представленной информации.

Автор не несет ответственности за возможные негативные эмоциональные реакции читателей на содержание произведения. При возникновении тяжелых эмоциональных состояний просим незамедлительно обратиться за помощью к специалистам.

Посвящается всем, кто не спит…

Черная глава

Я открыл глаза, тело страшно ломило, будто кто-то долго колотил меня ногами. Без разбору. Наотмашь. Со всей пролетарской ненавистью. Какая-то острая боль блуждала в груди. Было больно вдыхать. Либо легкие закончились, либо ребра. Хотелось бы, конечно, чтоб второе, но мокрый кашель убивал мое желание. На правом локте зудела здоровенная ссадина, откровенно намекающая на асфальтную болезнь. Шея хрустела сильнее, чем обычно, отчего при резких поворотах из глаз сыпались обильные искры.

Часы оповестили меня, что время остановилось на отметке 23 часа 58 минут и 31 секунда. Что я вчера пил? С кем? Почему так болит голова, а рвотные массы пытаются покинуть тело? Что за странное место? Э-э-э-э! Есть кто? Что за притон? Пришлось собрать все силы в кулак, чтобы встать с кровати. Панцирная сетка недружелюбно заскрипела и отыграла назад. Тусклый свет жалкой лампочки заставил настроить фокус зрения. Огляделся. Вокруг мерзко и убого. Все черным черно… В углу унитаз, встроенный в пол по самый ободок… На такой пристроиться разве, что в позе орла. Знатно поржавевший черный умывальник, на нем черный тюбик с зубной пастой и черный тубус от щетки. На криво висящем ржавом крюке черное полотенце для лица и черное полотенце для тела. В другом углу ногомойник, тоже черный, над ним из стены торчит труба, в стене два вентиля с красным и синим кружочками. Возле кровати — распахнутые створки от шахты небольшого лифта. Под потолком красным миганием обозначали свое присутствие несколько камер видеонаблюдения. Черная металлическая дверь… Я толкнул ее. Без результата. Закрыто.

— Это тюрьма? За что? — наивное удивление сменилось недовольством, что распирало меня изнутри, пришлось даже бахнуть со всей дури тыльной стороной кулака по железу, оно глухо убило вибрацию посланного в нее снаряда. — Это какая-то ошибка! Вы меня принимаете за кого-то другого! — приложив ухо к двери, ничего не услышал на той стороне, тогда заорал, что было мочи: — Это какая-то ошибка! Вы меня принимаете за кого-то другого! Откройте! Откройте, пожалуйста! Давайте поговорим! Мне нужно вам все объяснить! — А в ответ снова тишина. Так и простоял я у двери минут тридцать или около того… Время в заточении имеет какой-то относительный характер… Периодически орал, чтоб открыли, но увы и ах.

Кто-то переодел меня в соответствии с моим новым статусом заключенного. Все черное. Штаны. Футболка. Носки. Пиджак на одной пуговице. Даже трусы и тапочки. В этой камере все имело сей мрачный цвет. Черные полы. Черные стены. Черный унитаз. Черная раковина. Черная подушка. Черная простынь. Черная наволочка. Так тоскливо на душе стало, от этого мрака, будто в могилу бетонную погрузили. А, может, и, правда, это могила? А камеры тогда зачем?

Я подошел к одной из камер, их было четыре, по одной на каждый угол, и долго смотрел внутрь, пытаясь увидеть что-то внутри. Естественно, погрузиться в зазеркалье не вышло. В голове образовалась каша из мыслей, контраст их пугал. Идея то взлетала в небеса, то падала в крутом пике, гоняя кровь по телу. Люди страдают, потому что им чего-то не хватает. Тепла… Любви… Заботы… Сейчас мне не хватало свободы… Как воздуха… Ком подступал к горлу… Давление в голове зашкаливало, еще чуть-чуть и ее разорвет, как детский шар, что, очевидно, будет черного цвета. В тон происходящему.

— Как много вопросов и как мало ответов? Кто тут герой, а кто злодей? Кто же вы? Зачем похитили? И какова цель? Убить? Издеваться? Или еще чего?

— Так тебе они и рассказали! — ответил мой внутренний голос.

— Кто это они?

— А я почем знаю?

— Я снова начал разговаривать сам с собой? Какой ужас!

— А с кем тебе еще тут разговаривать? Я больше никого в радиусе десяти метров не вижу.

— Замолчи! Ты вообще ничего не видишь. Не мешай мне думать!

— А чего тут думать? Дверь закрыта. Расслабься и получай удовольствие!

— А если через лифт? — голова моя оказалась в шахте, где было еще темнее, чем в камере, да и узко, так что не пролезть, — Лю-ю-ю-ю-ю-ди! Лю-ю-ю-ю-ю-ди! — В ответ лишь эхо, — Помоги-и-и-и-и-те! Помоги-и-и-и-и-те!

— Орешь чего? Твоя плоскость мышления меня пугает!

— Годы подарили мне идею, что я не готов тратить время на то, что не хочу делать, а находиться здесь не входит в мой список желаний.

— Годы ему подарили… Ох, как заговорил! Старец! Тебе тридцать пять!

— Эх, юность-юность… Хорошо быть юным, ибо мир полон открытий… С годами жизнь тускнеет, а полученные знания перестают приносить истинную радость. В молодости люди красивы телом и душой, а к старости большинство не доносит ни того, ни того. С первым понятно… И со вторым… В принципе тоже… Я чувствую лишь запах умершей любви на фоне общественного смрада, доносящегося из гнилых душенок масс… Потому-то и заимел право считать себя важным мыслителем, что прошел через годы…

— Ты сейчас серьезно? Ты вообще себя слышишь? Что ты несешь, Виталий Александрович?

— Да, кто тебя вообще спрашивает? Ты — проекция моих же мыслей, тебя нет. Это все иллюзия. Побочная реакция на одиночество.

— А нечего было жену выгонять из дома…

— Она сама ушла.

— Но вернулась же? А там что?

— Любовь проходит, она не вечна…

— Любовь рождает жизни, не разрушает их!

— Да, и какая вообще любовь? Ты посмотри, в каком мире мы живем? Мужички ищут куртизанок для блажи тела и души, но жениться хотят исключительно на девах приличного сорта и хранения. А где их взять, коль вымирает сей класс к финалу второго десятилетия любой жизни… Да и они, желающие простоты существования, ищут лишь покровителя с тугим кошельком, потому и бродят в слишком коротких платьях, выгуливая Матильдочек, требующих приключений и статуса полового партнера. Институт семьи умирает… Интересное время, интересные нравы… Миром управляют две величайшие силы — деньги и любовь. Вместе… По отдельности они больше не ходят… А что я? Я — ничто… Ни денег, ни славы… Выкидыш современного мира… Фразы становились дежурными, секс необязательным… Пепелище любви, ей богу… Вот и сбежала, моя ненаглядная жена…

— То есть ты как бы и не виноват вовсе? Веяние времени?

— А ты догадлив, друг мой!

— Хватит врать себе!

— Это все иллюзия! Иллюзия!

— Иллюзия говоришь? Помощи, больше не проси, даже если будешь валяться в луже крови.

— Да-да-да, помру я, помрешь и ты! Забыл эти прописные истины?

— И что? Лучше умереть, чем слушать тебя. До свидания!

— Вот и созвонились с головой, а она еще и обиделась. Дожили, Виталий Александрович, дожили…

Уложив обратно свои бренные телеса на скрипучую кровать, что провалилась и приняла в объятия, я начал гонять мысли о насущном. Стоило разобраться в ряде вопросов, благо на думы времени, хоть отбавляй, ибо мои похитители не спешили показываться. Что за странная тюрьма и кто за этим стоит? Версий было много, но самой очевидной была та, что с коршунами, кружащими над моим тельцем, выжидая, когда сложить крылья и рухнуть на землю. Когти их уже готовы были войти в мою плоть, но и я не робкого десятка… Они хотели втянуть меня в отмывание денег, а я их всех сдал… Некрасиво, согласен, но не плевать ли на мнение улиц, когда хищники пытаются разорвать тебя на части? Люди из криминальных кругов не прощают такого. Вердикт один — смерть. Снова она… Правильного выбора не было и не будет, отчего приходится уворачиваться от карающих взмахов палачей… Непонятна лишь цель моего заключения… Могли бы и в подворотне прирезать… Дернуть кошель и списать все на бытовое ограбление. В Люберцах это обычное явление. Никто бы и разбираться не стал, а моя фамилия просто пополнила бы статистику нераскрытых дел. А тут похищение! А ведь опер из ФСБ Гробов, которому я пожаловался на сложности взаимоотношений с криминальными элементами, обещал, что всех посадит и будет все, как раньше. А ты, Виталий Александрович, поверил! Как всегда… Люди — зло! Им нельзя верить. Никогда и нигде. Сколько раз уже наступал на эти грабли? Бом! Бом! Бом! Слышишь? Это черенок снова стучит по твоему лбу. Из раза в раз. Бом! Бом! Бом! И когда дойдет? Никогда? Ты же каждый раз обещаешь себе, что больше не будешь наступать на грабли, но снова прыгаешь на них с разбегу. Не доходит? А Гробов тебя попользовал и все. Дальше сам. Ему сейчас, наверно, на Лубянке главный чекист медальку вешает на китель «За поимку ОПГ I степени». Остальные хлопают, поздравляют его. Он гордо отвечает им. Потом маме фотографии шлет с наградой. Та умиленно плачет, соседям рассказывает, что сын ее — настоящая гроза преступного мира, мол, воспитала мужчиной. А я лежу на скрипучей кровати в непонятной конуре и вою на Луну, которую даже не вижу. Просился ведь в программу защиты свидетелей. Уверен, что такая есть. Он лишь простодушно посмеялся. Мне что-то сейчас не смешно в этой коробке бетонной… Уголовнички еще и в камеры на меня зыркают прямо из тюрьмы и думают, как лучше убить. Чую, издеваться будут. Быстрая смерть — это подарок судьбы. Предателям положено нечто другое. Спросите у Люцифера, он знает в этом толк. Вариантов масса… Газ дадут нервнопаралитический, чтоб я на полу валялся в смертельной агонии, выплевывая свои внутренние органы… Или объявится какой-нибудь доктор с добрыми молодцами, что меня скрутят, а он начнет резать на органы… Ржавым скальпелем… Без наркоза… Я, конечно, побрыкаюсь, но долго в сознании быть не получится. И что я увижу в последний момент? Какие-то рожи с наголо бритой головой? М-да-а-а-а, не так я себе представлял свою смерть. Я перевернулся на другой бок, лампочка хоть и тускло горела, но все же резала по глазам, пришлось встать, снять маленькое полотенце с крючка, чтобы намочить его и накинуть на лицо. Кран издал страдальческие стоны, затем плевался сгустками какой-то жижи и только потом пошла вода. Рыжая. С четко выраженным гадким запахом. Так-то лучше. Тяжелой голове стало явно легче, правда вонючая вода добавила неприятных ароматов, но это не особо мешало, ибо в Люберцах всегда чем-то воняет, я привык уже. Давай еще усни, и тебя этим же полотенцем придушат, а потом разделают на органы. Хотя, чего с меня взять? Печень и почки пропиты. Легкие прокурены. Вон уже какая-то боль блуждает по ним. То тут, то там колит. Скорее всего это рак. Я знаю. Я чувствую. Желудок с гастритом, а может и с язвой, давно уж не проверялся. Да и мотор барахлит. Состояние такое, что сейчас жахнет инфаркт… Или инсульт… Честно говоря, симптомов не знаю, но так кажется. Сейчас бы телефон с интернетом и все болезни были бы выявлены с особой точностью. Там не врут, там все знают. Глаза если только вырежут, они вроде еще ничего, видят, хотя и зрение уже пошло на убыль. А чего ты ожидал, Виталий Александрович, высиживая сутками у компьютера? Нет, тут как-то по-другому убьют. Как свинье горло перережут здоровенным тесаком и все… Без понтов… Просто убийство… Жестокое и целенаправленное… Какой-нибудь недобрый молодец в черной балаклаве, черном фартуке, да криминальной росписью на телесах сделает свое дело, за что получит некие плюшки… Какие? Да я почем знаю. Не думаю, что за меня много дадут. Так пряничков миндальных к чаю, да пару пачек сигарет, не более… А яд мне вкололи? Точно. А теперь в камеры ждут, когда подействует. Конвульсии… Пена изо рта… Тряска… Страх в глазах… Смерть… Шикарное зрелище… Для них… В какой момент убийство стало шоу, о коем с трепетом вещают из всех труб? Я, конечно, видел людей, кончающих в ожидании судного дня… И плевать, что будет потом, главное — долбануть по мифическим врагам… Истинных врагов они не видели в упор, считая их своими друзьями… Больные ублюдки! Меня же трясло, как осенний лист на порывистом ветру. Я не хотел умирать. Столько еще впереди дел. Я хотел жить. Голова шла кругом. Потряхивало. Кидало в озноб. Финалом бурного сопротивления организма стало извержение желудочных масс. Сначала вышло, видимо, то, чем я питался вчера вечером… Какие-то ошметки колбасы, помидоров и огурцов… Затем еще и закрепилось желудочным соком. Решил умыться. Кран снова издал страдальческие стоны и на этот раз без плевков жижи дал воды, пахнущей еще хуже, чем в первый раз. Принюхался… М-да-а-а-а… Далеко меня везти не стали… Судя по знакомым ароматам водицы, я все еще в Люберцах… Хоть какие-то хорошие новости скрасили мою жизнь… Правда, ненадолго… Желудочный сок снова явился миру. После таких страданий я бы закурил. Всегда делаю так, когда плохо. От никотина могло стать еще хуже, но мне было уже плевать. Похлопав себя по карманам, осознал, что придется мучиться и от никотиновой ломки. Она меня не убьет, но хорошего в этом мало. Почувствовал, как отрава бежит по моей кровушке. Смерть стала ближе, чем стоило… Старая обозначилась скрежетом косы по бетону. Она уже идет за мной. А, может, это сон? Просто плохой сон? Ущипнул себя за бок, похлопал потными ладонями по щекам. Боль чувствуется. Не сон. Жаль. Как говаривал кто-то из великих: «Реальность пугает». В моем случае еще и убивает. М-да-а-а, картина маслом «Доплыли»… Несколько дней назад ты был человеком, которого кто-то уважал, может, даже любил. Ты чем-то занимался, возможно, варил суп, читал что-то, смотрел, а теперь бац — и лежишь в гробу морозным утром. Холодный и бледный. В летней одежде. Лицо припудрено, губы подкрашены, глаза полузакрыты. Вокруг стоны и вопли. Последний взор. Больше не увидеть тебя. Никогда. Стук молотка. Три щепотки земли. Три щепотки земли. Три щепотки земли. На этом все… Не думаю, что народу будет много… Далее работа лопат. Хотя, о чем это я? Кто ж меня родственникам-то отдаст? Прикопают в леске и забудут. Соседи потом вопросы позадают недельку, мол, куда это я пропал, а потом им станет плевать, ведь без меня им даже лучше… Никто не блюет в подъезде, не ссыт… Да это и не я в принципе, но они все почему-то грешат в мой адрес. Было-то разок, ну два, не более того… А эти все помнят… Там и без меня бесов хватает… Что дальше? А дальше родне сообщат, что я без вести пропал… Быть может даже бывшей жене… Они все погрустят-погрустят и перестанут. Квартиру мою продадут. Заедут новые жильцы. Приличные. Сделают ремонт, за что их также будут ненавидеть местные аборигены… И все! Пропал в летах Виталий Александрович Штольман. Забыт, как многие… Увы! А я же не написал свой главный роман. Мне жаль, что прожил фальшивую жизнь, а не ту, какую мог бы. Мечты так и остались мечтами, а величайшая сила, что таилась где-то в темном чулане, там и осталась. Жаль. Не успел. Посмертной таблички на доме не ждите. Хотя… У дома моего немногочисленные поклонники объявятся, даже что-то хорошее скажут обо мне, напомнят этим выродкам, с коими я был вынужден сосуществовать, мол, жил-был писатель… Виталий Александрович Штольман… Широко известный в узких кругах… А мимо будет проходить какой-нибудь деляга, что зацепится за сию новость, затем расскажет друзьям и разнесется слава моя по всей стране. От полустанка к полустанку пойдет молва, что погиб самый настоящий творец. Уже представляю заголовки статей: «В Люберцах трагически скончался писатель Виталий Штольман». Фотографию найдут, где я светил зубным составом на московской книжной ярмарке. Вот он, смотрите! Великий и неповторимый… Глас народа! Для зумеров эта информация затеряется в смешных видео с кошечками и собачками, а для людей постарше, станет триггером для чтения. И тут-то слава вселенского масштаба. Польются дифирамбы, мол, так ярко горел и сгубили ироды. Потом и табличку на доме все-таки повесят. Может, даже с бюстом. Надеюсь, в кепке. Без кепки не то совсем. И с сигареткой. Курить-то как охота. Не могу, хоть вой. Могли бы и перед смертью дать выкурить одну, а лучше две. Соседи вообще обалдеют, особенно бабки, что свои телеса на лавке полируют и вешают ярлыки на проходящих. Для них я ж бездарь и алкоголик… От таких жены уходят… От меня и ушла… И правильно сделала… Бедная девочка… А ты — хмырь и ханыга, Виталий Александрович! Но всеобщее признание же… Кому попало табличку не вешают на дом, хоть и посмертно… Утритесь, нелюди! Я вас ненавижу! Правда, потом все равно всем станет плевать. Металл окислится, а бюст засрут голуби. Но мне было бы приятно, что читать начали.

Мысли о смерти утомляют, отчего я провалился в сон, что был пуст. Лишь тьма. Проснувшись, я посмотрел на часы, они по-прежнему стояли и показывали 23 часа 58 минут и 31 секунду. А сколько вообще время за бортом моей чудной тюрьмы? Долго я тут? Как понять-то? Ни окон, ни дверей, только тусклая лампочка и все. Мои биологические часы уже потерялись. Когда спать? Когда есть? Кстати, а когда здесь обед? Или завтрак? Сейчас бы закинуть чего в желудок, а то уж издает он истошные вопли. А потом покурить бы! М-да-а-а!

К моему великому счастью довольно-таки скоро заскрипел лифт и легким дзиньканьем оповестил, что приехал. Я открыл створки. На черном подносе стояла черная посуда с черными пельменями, черным тортом и черным чаем. Уж было хотел наброситься на них, но мысль об отравлении опустила руки. Мало ли они мне малую дозу вкололи, а теперь решили увеличить дозировку. Ну уж нет, откажу своим поработителям в зрелище. Слюна выделялась все сильнее. Лифт постоял какое-то время, предательски благоухая по всей камере, а затем снова заскрипел и увез наверх так и нетронутый обед… Или завтрак… А если не отравлено было? Я отказался от пельменей, получается? Эх, сейчас бы ощутить их нежное тесто, обнимающее начинку. Интересно, что там было? Свининка? Говядинка? Или курица? Сметанки бы еще… М-м-м! И торт, наверно, с бисквитом… И с сиропом… А, может, и с вареньем! Вишневым! Или смородиновым. Так, все! Отставить разговоры о еде. Но как о ней не думать, если хочется? Тайна, скрывающаяся за шоколадным ганашем, сводит с ума. Мне с голоду умереть? Все сводится к смерти, черт побери! Поешь — умрешь, не поешь — умрешь. Я понял, почему все черное. Цвет смерти. Ясно-понятно. Эти гады решили пропитать символизмом мою казнь. Что ж… Спасибо за стиль… Хоть тут не подвели!

Мне стоило отвлечься. Можно было бы попить воды, но от этой чистейшей ржавчины, получится опробовать позу орла в туалете, что возвышались над бетоном в моих апартаментах, а я не хотел сего. От нечего делать мое тело упало обратно на шконку. Сколько еще лежать? А чего делать-то? Занять себя в четырех стенах сложно, но я справился. Этим навыком еще с детства обладаю. Родители оставляли меня в манеже, полном игрушками, и забывали о моем существовании на часы. Фантазия благо работала всегда. Судьба с малых лет решила, что я стану писателем.

Меня выручили тараканы. К слову, они тоже были в тон комнате. Черные. Правда, у некоторых на голове были желтые точки. Такую особенность я отнес к тусклой лампочке, висящей под потолком. Символизм должен быть во всем. Точных знаний в энтомологии у меня не было, но надо же как-то их систематизировать, потому тех, что с точками я отнес к дамочкам. Пусть будут особенными. Вокруг одной прекрасной самки ошивался дохлый проходимец. Он наворачивал круги, пытаясь оседлать ее. О, это же я и Женька, моя бывшая жена! Все как в жизни. Сейчас ее папенька-генерал должен объявиться и испортить свадьбу. Вон-вон жирный бежит! Ну точно папенька! Тараканий генерал! Таракан, тараканище! Будет атаковать мою проекцию? Ага! Вот уже готовится! Удар! Еще удар! Ну-ка, Виталий Александрович, газуй по жизни… Чего ты стесняешься? Дохлый таракан отскочил, но маневрировал вокруг своего обидчика, пытаясь зайти с тыла. Я начал болеть за него. Малый наступал. Иногда бил, чаще получал, но не сдавался! Правильно, надо бороться за свою любовь. Хотя… Кто бы говорил? Ты сам-то боролся? Это Женька боролась, а ты все портил. Пил, писал, да тунеядствовал. Мнил себя великим, но им не являлся. Чтобы стать писателем нужна дисциплина и собранность… У меня же не было ни того, ни другого. До сих пор ума не приложу, как я написал все это… Чудо какое-то… Локальное, но все же чудо… Она тащила и быт, и финансы. А ты что делал? Пытался все разрушить? И разрушил. Это у тебя лучше всего получается. Портить и ломать! Ломать и портить! Бег в колесе за счастьем утомлял тебя, потому-то одним днем она собрала вещи и уехала. Хотел ли ты что-то исправить? Хотеть-то хотел, но ничего для этого не делал, впрочем, как и всегда. Она же потом ради тебя, дурака, и вашего будущего ребенка вернулась. И что увидела? Притон. Самый настоящий притон. Да-да, похоть плохо сочетается с верностью. Ты не пытался обуздать хаос, что вокруг, а еще и подкидывал дровишек в его огонь. И знал ведь, что, если не сможешь все остановить это убьет тебя. Медленно и методично. Ножом, вырезающим по кусочку сердце, трясущееся от взгляда в полные ужаса Женькины глаза. Еще и бабу молодую притащил в ваш дом… В ваше гнездышко… В ваш уютный уголок… Повелся на молодые телеса юной блудливой девы, да? Да-да, Виталий Александрович, таинственное влечение к лярвам и дофаминовая инвалидность испортили тебе всю жизнь! А кто в этом виноват? Они? Не-е-е-ет, это ты мой друг… Это ты! Что вообще для тебя нормальная жизнь? Детский сад, школа, институт, армия, работа, семья, дети, пенсия, внуки, смерть? Нет? Восемьдесят лет в десяти существительных и одном прилагательном как-то скучновато, не так ли? Ох, уж эти синтетические суждения… Тем временем толстый таракан задавил тощего. Ты пытался, брат! Ты пытался! Вот и в жизни папенька-генерал победил… Сейчас, наверно, в восторге от нового Женькиного мужа, что тоже десантник, как и он сам… Не то, что ты… Баляба… Шатун… Ханыга… Ладно, хватит этого театра! Я топнул и разогнал всех насекомых по норам.

Вернемся к главному. Почему я здесь? Почему? Что было вчера? Давай вспоминай, Виталий Александрович! Так, так, так, истина где-то рядом, но где? Я выписался из больницы. Как я там оказался? Сначала меня сбил с ног бандитский нож, а затем поставил обратно медицинский. Это все последствия того криминального болота, в которое затянуло мою авантюрную натуру. Хоть Гробов не сплоховал, могли и прирезать окончательно, а тот спас, пристрелил убийцу… Скатертью дорога в ад тому. А я уж наивно подумал, что на этом все, мафия в тюрьме, мирному люду жизнь, и расслабился, а надо было текать, куда подальше, чтоб не нашли. К родне в Черноречинск… Хотя там бы нашли… Еще куда подальше… В Белосветск. В этом богом забытом граде меня бы точно никто и никогда не нашел, а уж друзья-то у меня там есть. Санечек Кольцов бы приютил. Я в свое время о нем книгу написал, он мне теперь по гроб жизни обязан… Или я ему… Да это и не важно, главное, что мы повязаны одной историей, факт остается фактом. Есть социальная драма, есть обывательский интерес, есть мои заслуги… Такие как Санечек не забывают об этом… Так ладно! Что было дальше? Я пришел домой, раскидал вещи. Что потом? Что же было потом? Бинго! Пришел мой лепший кореш Левчик Коновалов извиняться. Мы с ним слегка повздорили на фоне разногласий в философии жизни. Что ж… Я умею прощать, а он умеет извиняться… Было две бутылки коньяка… Для того дня я сделал много, выписался из больницы, отчего весьма заслужил пойло… Вселенная меня услышала и послала гонца… Спасибо! А дальше что? А дальше не помню! Совсем. Дыра в памяти. Как так-то? Клофелин? Лев Платонович, что-то это на тебя совсем не похоже! Странно в целом… А не работаешь ли ты на Виктора Палыча, главаря этих уродов, что меня сюда посадили? Взять тебя, Лева, в оборот проще пареной репы. Ты слишком падок до красивых женщин. Подложили тебе голубоглазую блондинку с упругими формами, а потом сообщили, что ей нет шестнадцати? Или рыжую? Сбылась мечта идиота, жаждущего ведьму? А в паспорт к ней заглядывать кто будет? Ясно ж, что никто! Девицы-то сейчас какие пошли. Есть такие, которым смело лет двадцать пять дашь. Вот она и дала тебе, Лев Платонович… Так дала, что не унес, да? Друга променял за миг прекрасный, что стонами юной девы был ознаменован? Ну и ну… Не ожидал… Осуждаю! Даже осуждаю в квадрате! Я думал, ты выше всего этого… Современный мир настолько пал, что если бы потоп был сейчас, то Ной не попал бы на свой же ковчег, зато вот все олени и бараны уцелели бы точно. А что было дальше, Лева? Переговоры с уголовничками, мол, либо ты на нас работаешь, либо в тюрьму? Кто ж сидеть-то хочет по 134-й статье УК РФ? Там за решеткой за такие дела быстро дырок в теле нашпигуют… Ну, Лев Платонович, ну скот, понимаю, попался, но размышлял ли ты над другим развитием событий? Рассказал бы мне все, подумали… Может, и нашелся какой выход, а ты сдал меня со всеми потрохами этим уголовным рожам… После долгих лет нашей дружбы… Как дешево ты поступил, Коновалов, как дешево! В голове что-то засвистело… А-а-а-а… Этого мне еще не хватало! Свист в ушах не появляется сразу. Сначала он тих, затем громче и только тогда ты понимаешь, что сей эффект имеет место быть, а уже следом происходит его исследование. Да-да, гадания в каком ухе громче, в каком тише, где источник… И только потом принимаются меры по его устранению… Свист не исчезает, пока ты не поймешь его полностью. Также и с дружбой… Сейчас блевану, чую уже, как желудочные массы покидают свое обиталище. А как иначе при реакции с этим миром? Уж редко найдешь место, где люди улыбаются по-настоящему. Ты его другом считал, а он тебе нож в спину. Эх, Лева-Лева, Публий Сервилий гордился бы тобой.

От мыслеизвержений сон снова взял верх. Тьма. Очнулся от прибывшего лифта, что дежурно дзынькнул. В тишине такие звуки сродни раскатам грома. Посмотрел на часы. Время по-прежнему 23 часа 58 минут и 31 секунда. Хоть что-то в моей жизни стало иметь постоянство. Я открыл створки. На подносе черные макароны с неведомой мне черной рыбой, от которой еще шел пар. В кружке черный чай. Горячий. Только с плиты, наверно… А балуют ли так узников? Не балуют. Тут точно яд. Если раньше не отравили, то хотят сейчас. Точно! Они хотят, чтоб я наслаждался, а затем мучился, выплевывая свои органы. Каскад эмоционального и физического восприятия. Ну уж нет! Но запах сложно сводил меня с ума, ибо желудок уже прилип к спине, особенно учитывая наши с ним блевотные приключения. Ладно, маленький кусочек рыбки. Может, в нем и яда-то нет… А если и есть, то концентрация настолько мала, что и не помру. Фарт — мое второе имя. Так хоть знать буду, отравлены яства или нет? Отломил маленький кусочек и направил его в рот, он буквально растаял. Такую порцию серотонина я не получал никогда. Все гастрономические оргазмы мира сейчас находились на какой-то недостижимой низине. Вытащил поднос и положил на край шконки, сам сел с другой стороны. Смотрю. Жду. Мгновения тянутся вечность. А через сколько обычно действует яд? Сейчас бы интернетом воспользоваться на пять минут, вопрос был бы разобран на атомы. Сиди тут, вспоминай! В кино вроде быстро, но там цианистый калий. А у меня какой? Он сто процентов долгоиграющий. Эти больные ублюдки у экранов хотят, чтобы я долго мучился, а они наслаждались действом. Подождал еще. Походил по камере. Запах распространился уже на все помещение, а слюна выделялась водопадом и разъедала желудок. Мозг отчаянно сопротивлялся. Мозг отчаянно уговаривал меня. Вот где настоящие пытки! Я вернул поднос обратно в лифт, закрыл створки. Лифт начал приходить в жизнь, отчего в мгновение ока, я распахнул дверцы и буквально выдернул оттуда поднос. Чай был пролит, однако рыба с макаронами были зверски растерзаны голодом. А теперь можно и умереть! Еще бы сигареточку! Но кто ж даст? Было б слишком гуманно… Они же хотят расправиться со мной жестоко и под запись. Будут потом другим показывать, чтоб неповадно было. Чувствую, как яд расходится по моему телу. Осталось совсем чуть-чуть. Тишина угнетает. Мне кажется, что тикают часы. Посмотрел. Время по-прежнему 23 часа 58 минут и 31 секунда. Почудилось. Бывает и такое, когда яд в тебе. Похоже, начались галлюцинации. Прождав еще немного, появилось недомогание со слабостью, пульс и дыхание стали чаще, заболела голова, в животе забурчало. Ну вот и все! Привет, смерть! Надо попить, может, муки станут не такими сильными. Из крана артезианской не полилось, а жаль! Пить расхотелось, зато отвлек себя мытьем посуды. Одна тарелка. Одна кружка. Одна вилка. Тряпки не было… А могли бы и дать! Руками сбил остатки еды и оставил там же. Все как в тумане. Лег. Обострилась никотиновая ломка. Курить хотелось больше, чем жить. Пытаясь отвлечь себя, встал, походил по камере. Заинтересовался трубой, что торчит из стены. Покрутил вентили. Из обоих шла все та же холодная ржавая вода. Снял носки, намочил ноги. Взбодрило. Лег. Приготовился к приходу старой с косой. Она запаздывала. Так, а что с моим ядом? Он будет меня убивать или нет? Как-то отпустило. Может, атака паническая или что-то модное из психологии? Сроду не было и вот те нате. На тридцать шестом году жизни. Что дальше? Биполярка? Психозы? Спасибо, но нет! Я взглянул на одну камеру, затем на вторую, третью и четвертую, что безмолвно мигали красными лампочками. Сколько интересно я уже здесь? Сутки? Больше? Да, нет! Надо бы поспать, вдруг завтра кто-то соизволит обозначить свое похищение. Здесь, конечно, уютно и кормят хорошо, но хотелось бы ясности. Может, выкуп затребуют. А что мне им дать? У меня ж и нет ничего. Когда бедность закрадывается в твой дом, то понтовые печеньки из рекламы меняются на деревянные пряники. То, с чем ты пьешь чай — показатель… В моей жизни не было и этого… Лишь оставленная бабкой в наследство квартира. Ее заставят переписать? Не самый лучший район для таких манипуляций. Кто меня сюда определил и что ему нужно? Или ей? А если это женщина? Тамара, например, моя соседка. Она ж все меня женить на себе хочет, а я бегаю! Ну разные мы с ней, разные! Душами разные! Интеллектами разные! Да, хороша она для своих лет, не поспоришь, манит телом. Нет в ней той дерзкой красоты юности, но есть нечто иное… Изысканное… Она как старое вино, что обрело вкус. Ни грамма пластмассы… Все свое… Все настоящее… От природы-матушки… А та ее наградила о-го-го чем… Обложка, что надо… Да, пользуюсь иногда, в уши лью слова прекрасные, она цветет и течет, и все, я прощен, а потом опять бегаю от нее. А как не бегать? Ну разные мы с ней, разные! Есть такой порог в жизни, когда женской красоты недостаточно для того, чтобы влюбиться как юнец. Нужно что-то еще… Что-то цепляющее… Грациозное… Чарующее… Вряд-ли это можно объяснить словами, это нужно чувствовать… Ты поймешь, когда встретишь… Ты поймешь… Вот Женька у меня была в кассу, но я все просрал. Жалею? Первое время жалел, а теперь-то что? Поздно уж! Не до меня ей, да и мне не до нее. Жизнь подворотной богемы не для нервов хорошей женщины. Тамаре же было все время плевать, что я думал о философии отношений, она просто хотела быть со мной… А я бегал! Да не, она, конечно, крутая барышня, градообразующий человек, в ЖЭКе работает, в ее власти много подвалов, но это перебор даже для нее.

Поспать не вышло. Знаете, как бывает? На спине неудобно, на одном боку долго не можешь, на другом — тоже. Так и крутишься пол ночи, а я ж еще и выспался, да и кровать эта с пружинами далека от ортопедического матраса. Встал, снова начал ходить кругами. Как меня это все достало! Ожидание смерти или еще чего-то утомляет. Вот бы раз, и все! А тут мучайся ходи, думай, что и как? Подсказку какую-нибудь дали бы. Чего им надо? Они меня скукой решили затравить? Книжку бы дали какую. От Чехова я бы не отказался, ну или Салтыкова-Щедрина на край. Сейчас стоило разбавить убивающую хтонь чем-то позитивным… Например, водкой… Итальянцы говорят, что водка — это вульгарно. Вульгарно? Когда ты живешь на берегу Средиземного моря, легко сказать, что угодно, а теперь переместим их в сереющую российскую тоску… Ну как? Все еще есть силы мыслить о стиле распития? Как же скучно… Чего я тут без дела сижу? Дайте блокнот и ручку… Попишу фельетоны на людей, что меня достали… А таковых много… Так и времени у меня достаточно… Хотя под такой лампой ничего и не разглядеть. Все зрение только посадишь, если долго в этой тюрьме пребывать… А каков мой срок? Неизвестно… Слыхал я про маньяков, которые людей в подвалах и по 20—30 лет держали. Что ими движет? Если это бандиты, которых я сдал, то понятно, месть затмила разумы, а если кто другой? Лишь экспертиза покажет… Судебно-медицинская… На предмет причин, механизма и времени наступления смерти… Что у моего похитителя вообще на уме? А если извиниться? Но что сказать? Надо что-то сказать… Молчать — не выход!

Я подошел к камере, зачем-то постучал в нее: «Прием-прием! Здравствуйте! Не знаю, как вас там зовут, но будьте добры передать Виктору Павловичу, что я ни в чем не виноват. Виктор Павлович, если вы все же смотрите, то обращаюсь к вам лично, — туловище мое зачем-то низко поклонилось, — я ни в чем не виноват. Когда сгорела „Барбара“, то есть наш… ваш бар „Бар“, меня там даже не было. Я пришел, а уже горело все. Не моя смена была… Я только выходить собирался… Честное слово… А кто виноват в том, что Вас и Ваших компаньонов посадили, я не знаю, я делал все, как вы мне говорили. Я ценю нашу дружбу. Помните, как у нас состоялась беседа в квартире Вашей маменьки? Вы, наверно, не помните, ибо человек занятой, а я все помню… Вы тогда сказали: „Виталий Александрович, мы же все еще друзья. Не расстраивай меня…“ И я не расстраивал, я делал все, как говорили мне ваши поверенные люди. Без вопросов и упреков. Хотя какие могут быть упреки от меня в Ваш адрес. Простите! Просто без вопросов жил… Ни шага вправо, ни шага влево. Простите меня, Виктор Павлович, и отпустите, я ничего не знаю, а что знал, все рассказал… В смысле Вам… Я никому ничего не скажу ни об этом чудесном месте, ни о Вас, ни о чем… Давайте я уеду куда-нибудь далеко-далеко, и Вы меня больше никогда не увидите. Спасибо за то, что выслушали, Виктор Павлович, простите, что посмел Вас отвлечь от столь важных дел, коими Вы всегда занимаетесь… Я ни в чем не виноват… Надеюсь на понимание!»

Пятясь задом, я вернулся в горизонтальное положение. Контрастные мысли посещали мой мозг, ибо поспешное решение могло наделать только хуже. А не переборщил ли я с лизанием жопы? Как они вообще могли догадаться, кто их сдал? Все было шито-крыто. Гробов сказал, что на меня никто и не думает. Там вариантов ненадежнее было и без меня достаточно… Эти рожи уголовные особо и не палились! Возомнили себя королями мира, которым все дозволено. Они не знают, кто их сдал! Сто процентов не знают! Знали бы, уже убили… Может, они меня сюда и посадили, чтоб я раскололся? И я раскололся. Как молодой карасик попался на прикормку и свежего червячка. Какой позор, Виталий Александрович! И при твоем-то опыте в манипуляционных играх… Какой позор! Не отмыться! А теперь они думают на тебя. Ты мог еще пожить, пока они не услышали желаемого. А теперь все… Они точат ножи. Подписал ты себе приговор! Готовься!

Страшные мысли бушевали в голове. Уснуть не мог. Как только глаза закрывались, всплывала суровая фигура Виктора Палыча, что подносил к моему носу свой крепкий кулак, украшенный синими перстнями и говорил: «Чуешь, чем пахнет?» Чую-чую! Больницей! Даже кладбищем.

Громогласный скрип разрезал тишину, затем звон обозначил прибытие лифта. Открыв створки, взору моему предстал лишь черный йогурт. Я поменял его на старую посуду и уселся на кровать, чтобы испробовать десерт. Яда уже не ждал, ибо был уверен, что убьют меня каким-то другим способом… Менее гуманным… Тон, соответствующий комнате, предавала кисловатая смородина в йогурте. Недурно! Вспомнил детство, как с бабкой ездил на бывшие колхозы и ел ягоды прямо с куста, правда, потом вышибало пробку. Недалече от тех же кустов. Яство было шикарным… Я бы не отказался от еще одной порции или двух, но их поэтому выпускают в маленьких баночках, потому что от большего счастья можно обосраться.

Появилась ясность о хронологии дня в моем отеле. Лифт приезжал трижды, а значит, это завтрак, обед и ужин. Стало быть, сейчас вечер и я провел здесь около суток.

Не успел я доесть йогурт, как банка вывались из рук, следом последовала чайная ложка, звонко разрезав тишину своим звоном, а меня буквально начало вырубать в моменте. Рано ты расслабился, Виталий Александрович! Все-таки отравили. Я закрыл глаза, ибо не мог держать резко отяжелевшие веки. Тьма.

Зеленая глава

Утро было тяжелым, если можно его было таковым считать. Часы по-прежнему показывали 23 часа 58 минут и 31 секунду. Я еле встал, надел черные тапочки и отправился к умывальнику. Надежда, что из крана польется чистая вода, умерла последней. Ржавчина. Во рту не хуже. В черном тубусе оказалась черная зубная щетка с черным ворсом. Потрогал. Мягкая. Ну хоть десны целыми останутся. Из черного тюбика вышла черная зубная паста. Долго чистить не стал. Так, чтоб перебить один запах другим. Белые зубы бывают только в кино, рекламе и ящике. По сути жизнь выглядит, как та часть яйца, что не чищена «Blend-a-med». Лучше бы и не начинал. Вкус ржавчины невыносим.

Следом отправился в душ, вернее в трубу, что торчала из стены. Выкрутив красный вентиль на максимум, подождал, вдруг чудо случится. Я в этом деле специалист, я же в Люберцах живу. Коммунальные услуги у нас на уровне беспечной грусти. Если пролить знатные объемы воды, то возможно пойдет и тепленькая. По счетчикам мне тут не платить, потому плевать. Чуда не случилось, ибо краны были подключены к озеру Коцит. Залетев под струю, заорал и сразу вылетел. Кажется, я стал еще грязнее. От меня теперь отдавало еще и тиной. В дело вступило большое черное полотенце. Оказалось, оно не новым… И не особо чистым… От него воняло чужим потом… Ненавижу!

Настроение исправил лифт, что, отскрипев, задорно дзинькнул. За створками оказался поднос с черным кофе и черным куском торта. Недурно! И сахара положили. Кажется, две ложки. Прям, как я люблю. Кто же ты такой, мой похититель? Откуда ты все знаешь? Или совпадение? Все казалось странным, ибо жил я в самой настоящей тюремной камере, а кормили меня из ресторана. Ничего не пойму! Вообще ничего! Кто так вообще людей похищает? Сигаретку бы еще под кофе, тогда б вообще курорт.

Если подумать, то я оказался вдали от людей, коих ненавижу всем сердцем. Меня кормят от пуза. Не надоедают. Присматривают за мной. Женщину бы еще красивую для утех приводили, да ноутбук дали, чтоб я писал, так сам бы тут остался тут. Стоп! А где истории из жизни брать, коль ее нет? Так не пойдет. Что за стокгольмский синдром, Виталий Александрович? Ты начинаешь симпатизировать своим похитителям? Дожили… М-да-а-а-а… Валить отсюда надо при первой же возможности… Но как?

Врата в мою тюрьму щелкнули. От неожиданности я аж куском торта чуть не подавился. Меня выпускают? На этом все? А зачем тогда сия процедура? Какой в ней смысл? Я поставил кофе на пол, тарелку с недоеденным десертом на кровать и ломанул к двери. Может, это шанс? Сбой у них там какой или еще чего? Или действительно меня хотят выпустить? Да, плевать! Свобода — есть свобода! Как же я рад…

Яркий неоновый зеленый свет ударил мне в глаза. После моих потемок это было сродни взгляду на солнце… Зеленое солнце из дальней галактики… Бывают же зеленые звезды? Не знаю. В кино, точно, бывает. Спустя какие-то мгновения зрение начало возвращаться. Свободой здесь и не пахло, ибо откуда-то тащило сероводородом. Я зашел в другие апартаменты, что явно имели больше звезд по сравнению с предыдущими. За мной автоматически захлопнулась дверь.

— Э-э-э-э, я кофе не допил вообще-то, и торт, — воскликнул я в сторону первой попавшейся камеры, да-да, следить за мной не перестанут, — О таком вообще-то предупреждать надо! Когда тут обед? И это… Сигареточек еще можно, да? Спасибо.

Огляделся в своем новом жилище… Поприятнее… В углу унитаз, встроенный в пол по самый ободок. Железный умывальник, на нем зеленый тюбик с зубной пастой и зеленый тубус от щетки. На ровно висящем зеленом крючке зеленое полотенце для лица и зеленое полотенце для тела. Подошел, потрогал… Новые… Пахнут дешевой синтетикой… Обрадовался! В другом углу ногомойник, над ним из стены торчит полноценный душ с лейкой, в стене два вентиля с красным и синим кружочками, и, внимание, зеленая клеенка. Теперь можно мыться, не боясь, что кто-то в камеры будет лицезреть твои телеса. Горячая вода есть? Открыл красный вентиль, полилась тепленькая водица, стало приятнее на душе. Снял носки и намочил ноги. А жизнь-то налаживается! Кровать та же, с панцирной сеткой, но исполнена в тон этой комнаты. Зеленая наволочка. Зеленая простынь. Зеленое одеяло. На нем лежит аккуратно сложенная форма, тоже зеленая. Под кроватью зеленые тапочки. Возле кровати — створки от шахты лифта. Порадовали и оборудованием. Кроме камер, что также обитали по углам, появился еще здоровенный телевизор и колонки. Кажется, мне добавили опций. Можно сериалы смотреть целыми днями. Правда, сейчас телевизор украшал ярко-зеленый прямоугольник, а из колонок доносился шум города. Я начал скучать по тишине. Ну ничего, человек — тварь приспособленческая, потому и к этому всему можно привыкнуть. Напротив двери, через которую я вошел, была еще одна, дернул ручку… Закрыта.

На экране появилась надпись: «Старую одежду снять и положить в лифт, новую надеть!»

— Да, вы что? Мы теперь разговариваем? Хотя бы так, уже хорошо! Спасибо!

Я последовал указаниям. Съев мою одежду, лифт отправился наверх. Без скрипа. Кино так и не включили, потому пришлось завалиться на скрипучую кровать. А что еще делать? Поискал тараканов. Нет их. Жаль. Надо было с собой взять, но кто ж знал, что так все выйдет? Они, наверно, мой торт сейчас доедают, им не до меня, у них пир на весь тараканий мир. Дань бога в лице меня… Я бы им, конечно, и не отдал свой десерт, просто так вышло… Эх, а это был самый вкусный торт в моей жизни. Скука смертная. Чем заняться вообще? Снова спать? Да сколько можно? Я за всю жизнь столько не спал, сколько здесь. Вонища эта еще! А что если меня через сутки в новую комнату отправят? Вот же дверь! Там уже и вонять не будет и обстановочка поинтереснее? И курить дадут? Было бы неплохо! А что за прикол с цветами? Та вся черная была, эта зеленая. Что все это значит? Чернота — это смерть, а зелень — жизнь? Или что? Я часто сидел в тюрьмах в своих снах, виной тому становились отлежанные конечности, но подобные контрастные заведения в моей сознательной жизни впервые. Непонятно, ничего непонятно!

Сейчас бы ящик посмотреть, да превратиться в зомби, что предпочитает потратить свое драгоценное время на жвачку, льющуюся с экрана. А что мне еще тут делать, кроме как деградировать? Да-да, прям стать адептом рекламы и чужих мыслей, потом еще их за свои выдавать с умным видом и мериться размером кошелька, шильдиками на одежде, крутостью машины и квадратными метрами бетонных коробок с такими же падкими на бабки. Эпоха потребления и пустое существование в одном флаконе. Они и сейчас заставляют мечтать меня лишь о материальном: торт повкуснее, сортир почище, да передачек веселых вместо этого зеленого экрана. Каковы причины гибели разума? Где мысль? Где? Зачем мне все это? Я не хочу, но они принудили меня думать лишь об этом? Жратва… Сигареточки… М-да-а-а, от сигареточки я бы не отказался. Вот до чего ты себя довел, Виталий Александрович… Сдался, а мог сопротивляться! Если б объявился сейчас Люцифер и предложил сделку, то ты легко бы согласился с любым его предложением за пачку «Мальборо» с золотым теснением. Откройте для себя золотой стандарт наслаждения… Вкус свободы в каждой затяжке… Элегантность, проверенная временем… Такова цена твоей души, дешевка! Мое презрение! А еще сильной личностью он себя считал. Посмотри на себя! Правда сера, а ложь полна ярких красок? Не прикидываться больно? Слюна аж потекла при одной лишь мысли о тонкой палочке табака, завернутой в бумагу. А если еще и огонька? Чувствуешь этот запах? Чувствуешь? Как сладостна эта затяжка… М-м-м-м… Да ты сейчас и за одну сигаретку душу продашь. Чем дольше желаешь чего-то, тем дешевле готов слить свое никчемное естество? А что еще у тебя есть? Ничего! Лишь дьяволу ты интересен на краткий миг, а что потом? Плевать ты хотел! Главное здесь и сейчас! Это они сделали тебя таким. Ты сам себя уговариваешь, что не такой, как все, но нет, ты еще хуже их. Мечтаешь уже перейти в следующую комнату, где бумага будет помягче, вода потеплее и не пахнет тухлыми яйцами? Они сломали тебя, сломали! Всю жизнь ты играешь роль в социальной драме, пытаясь получить одну бумажку за другой, чтоб потом циферки на счету прибавлялись два раза в месяц. Бот должен иметь цель для существования и ему ее дали при помощи иллюзорных побрякушек, что выделяют его в серой массе. Люди хватаются за любую возможность показать свое превосходство… Люди гонятся за окружающей красотой… Местами… Одеждой… Спортивными машинами… Дизайнерскими квартирами… За красотой души не гонятся… Продолжают гнить… Гниль тоже бывает красивой, но они и этого не замечают… Смрад окружает их… Но они продолжают улыбаться… Ты понял, как устроен мир, но скрываешь ото всех, ибо они упекут тебя в психушку. Отказываясь от правды, снова начинаешь верить в ложь… Быть собой небезопасно, за волю бьют рабы, ее не познавшие… Испугался? Я вижу, что боишься… Ты должен был бороться со злом, а не примкнуть к нему. Темная сторона уже в тебе. Ты и есть темная сторона. Ты мне противен! Чего рожу кривишь? Ох, уж эти люди… Как творить говно, то аж очередь выстраивается, а как услышать о том, что натворили, так все неженки. Ты — раб идей, навязанных теми, кто когда-либо казался умнее и сильнее… Самый настоящий бот, действующий в соответствии с кодом… Когда огонь небесный накроет землю, то не спасет ни серебро, ни золото… И в великий день суда ты будешь брошен в жар, ибо для таких как ты нет мира… Пробуждение от иллюзий происходит снова и снова, и каждый раз все больнее, не так ли?

Телевизор моргнул и зеленый свет сменился картинкой. Я заинтересовался. Комната. Стол. Стул. Зеленый свет. Такой же, как и в моей камере, режущий по глазам. Звук из колонок усилился, как и запах. Я закрыл глаза и представил крупный город. Питер. Других я не знал, где воняет сероводородом. Метро где-то на окраине. Утро. Люди спешат на работу, совсем не обращая внимания на происходящее. Кто-то раздает флаеры. Кто-то торгует ширпотребом. Бомж нагло требует денег на пойло. Брынькающие престарелые музыканты жалко требуют денег на пойло. Вонища усилилась. Народ хлынул с электрички, чтобы пересесть в метро и отправиться дальше в человеческое месиво, уже под землей.

Я открыл глаза на экране была все та же статичная картинка. Комната. Стол. Стул. Зеленый свет. Такой же, как и в моей камере, режущий по глазам. В кадре никто не появился, но кого мы ждем? Моего похитителя? Сейчас он скажет, что делать, например, квартиру переписать, приедет нотариус, риелтор или еще кто-то, пришлет мне бумажки в лифте, я подпишу и все! До свидания! Ваша миссия выполнена. Сигаретку дали бы. «Мальборо» с золотым теснением. Раз уж такое дело. Могу же я квартиру на золотой стандарт наслаждения поменять? Если жив останусь, точно уеду домой. К родителям. В Черноречинск. Свет всегда возвращается к источнику. Жить-то мне тут больше негде, да и незачем. А там мою комнату хранят в первозданном виде. Потускневшие зеленые обои с большими цветами. В углу кровать с махровым покрывалом. Стол с дедовским светильником. Он его еще по своей молодости с завода спер. Деда уж нет, а светильник все пашет и пашет. Советское качество… На века… Шкаф, где мать до сих пор хранит мои старые вещи. На стене все еще висит моя коллекция сигаретных пачек. В детстве в них я сигареты прятал, пока батя не поймал и не отоварил, как следует… Эх, детство-детство, куда же ты ушло! Как хорошо было тогда… А что сейчас? Разбитые мечты, хтонь, да тоска по временам, оставшимся в далеком прошлом… Начну жить с чистого листа. Пойду к Бориске, сыну бывшего мэра, мы с ним когда-то в одном классе учились, он в Черноречинске уж развернулся во всю, пристроит поди старого друга. А, может, и не пристроит. Буржуи-то лишь языком треплют, а как до дела доходит, то теряются из вида… На годы… Если думаешь, что люди в твоей жизни навсегда, то у меня для тебя плохие новости. Выполнив свою роль, они останутся лишь именем в титрах, чаще даже не в главной роли… Да и плевать! Сяду в своей комнате, включу дедовский светильник, открою скрипучую форточку, закурю «Мальборо» с золотым теснением, ощутив вкус свободы в каждой затяжке, и начну писать о том, как докатился до такой жизни. Жизни, полной драмы и трагедии. А что мне еще делать? Были б деньги, то уехал бы на край света. В лес. В горы. Подальше от людей. И там бы писал. Но денег нет, потому дороги все ведут в дом — милый дом.

Что же за кино мне сейчас покажут?

«Давай уж выходи! Чего ждать? Стоит расставить точки над „i“. У меня масса вопросов накопилась», — завышенным голосом я обозначил свое сокровенное желание.

И что? И ничего… Ждал… Ждал… И ничего!

Только я начал терять интерес к экрану, как в нем началась какая-то активность, а городской шум стих. В кадр зашел высокий крупный человек в черной мантии, все его лицо закрывала пластиковая белая маска с вырезами и нарисованным на лбу символом в форме черного глаза в черном треугольнике. Он сел на стул, положил руки на стол… И все! Целые сутки я гадал, кто меня похитил, за что и почему? А он сел и сидит. Смотрит. Деляга!

«Это что еще за чертовщина? Меня похитили сектанты? Э-э-э-э, ты кто такой? Чего от меня надо? Ты не от Викторы Палыча! На него иллюминаты не работают. Или работают?», — голос мой старался не выдавать волнения, но не шибко получалось.

Человек в маске продолжал безмолвно сидеть и наблюдать, как мой рот извергает на него самые яростные проклятия. А в этом я хорош… Безумно хорош… За бренные годы существования сей навык обрел изящные формы, оттаиваясь в баталиях с кассиршами из «Пятерочки» и представителями ЖКХ… Без скверного словца нынче никуда…

— Да здравствует узник! — выдал спокойным металлическим голосом человек в маске.

— Ты серьезно? — Я начал истошно орать, — Вот так разговаривать будешь? Это что за реалити-шоу? Кому надо было меня похитить? За что?

— Agere sequitur esse![1]

— Чего? Какого бытия? Что ты мне лепишь? Так, стоп! Почему я понимаю этот язык? Это что? Латынь? — Слова вылетали из меня, как пули из пулемета, — Этого нет! Мне это снится! Я снова отлежал руку… Мне это снится! Такого просто не может быть! Какая латынь? Что за бред? Кто ты? Отпускай давай меня!

— Почему ты здесь?

— А-а-а-а, что за фальшивая учтивость? Ты сам-то не догоняешь? Потому что ты меня тут запер, это же очевидно. Что за примитивизм?

— Ты всегда был в тюрьме, сейчас лишь она обрела границы.

— Ты слыхал когда-нибудь за свободу передвижения, свободу воли и всякое такое? Нельзя человека просто взять и поместить в тюрьму без суда и следствия. Да какое следствие? Я ничего не сделал. Ну да, разгонял теории заговоров, а кто не разгонял? Это же чертовски весело! И что ж теперь, иллюминаты обиделись? Я имею право выбирать, как жить! Я имею право выбирать, что говорить!

— Каждый сам волен выбирать свое заточение…

— Ты хочешь сказать, что это мой выбор оказаться в тюрьме?

— Мощь и неудержимость бытия разрушили не одну посредственную душу.

— Я не выбирал разрушение… Никогда!

— Разве?

— Я не выбирал, понял? Жизнь выбрала за меня…

— А есть ли выбор вообще?

— Есть… Выбор есть всегда, даже если незримы варианты…

— Ты думаешь, что ты другой, не так ли?

— Другой… Дальше что?

— Ты думаешь, что тебя окружают безвольные боты, а ты не такой, ты проснулся?

— Хватит копаться в моей голове. Говори, чего надо от меня?

— Кто-то всегда двигает фигуры на шахматной доске, ты не исключение. Сложно выиграть партию в шахматы, когда ты пешка, да?

— Пешка может стать ферзем.

— Но и ферзем кто-то двигает.

— Кто?

— Тот, кто влияет на твой иллюзорный выбор.

— Когда выбор состоит из двух вариантов, стоит отказаться от выбора. Понял? Игра сломана! Я победил!

— И этот ход был предначертан тем, кто двигает фигуры. Пока ты увлечен выживанием, он управляет миром. Пешки не видят дальше доски. Это прекрасная иллюзия, позволяющая пустить на смерть любого во имя победы в партии. Так почему ты здесь?

— Если ты думаешь, что жизнь — это партия в шахматы, то я тебя расстрою. Доска та же, только играют на ней в «Чапаева», и чем дальше, тем сильнее щелчки.

— Не важно, что за игра, главное — какова в ней твоя цель.

— Хватит ездить мне по ушам. Я вижу, что происходит за границами доски.

— Сознание — источник реальности. Тот, кто наблюдает за всем, создает миры. Когда ты поймешь это, все изменится. Раз и навсегда.

— Хватит изъясняться загадками!

— Dolendi modus, timendi non item![2] — Экран дернулся под звук старого модема, картинка сменилась зеленым фоном.

— Э-э-э-э, ты куда там делся? Что за манеры? Кто уходит по середине разговора? Я знаю, ты еще меня слышишь. Так почему я здесь? И почему я должен думать над ответом? Голова сейчас разорвется… Границы моего мира — эти стены. Что за ними? Моя жизнь или что-то еще? Кто наблюдатель? Что было до того, как он меня увидел? Ничего? Статистические вероятности существования частиц? Хватит задавать мне наводящие вопросы, от них загадок становится только больше. Дай мне лучше сигарет. Не могу без них думать… Ломает… Вот мой выбор, понял? Есть он! Вот он. Хочу сигарет и точка! И огня! — Я подошел к камере и заорал, — «Мальборо» с золотым теснением, зажигалку и пепельницу. Поторопись там. Мое терпение на исходе.

На экране появилась лишь фраза, написанная красивым прописным шрифтом черного цвета: «Реальность — не тюрьма, это лабиринт с сотней, тысячей выходов. Главное — найти нужный!».

«Да, пошел ты! — вырвалось из меня, — Сигарет дай. „Мальборо“. Открой мне золотой стандарт наслаждения, и я отстану!»

Не думаю, что у меня было право что-то требовать в данной ситуации, но щемящие чувства несправедливости и отчаяния заставляли истерить. Куда я попал? Кто этот человек? Что я сделал иллюминатам? Почему он прячется под маской? Что у него с голосом? Что за фразы на латыни? Почему я их понимаю? Чего ему надо от меня? Нет, это не бандиты Виктора Палыча, это кто-то посерьезнее. Сектанты, не меньше! Кто двигает фигуры на этой шахматной доске? Партия мира меня совсем не интересует, а вот локальная, что отправила в сии казематы, очень даже. Он ничего не требовал, а нес лишь какую-то дичь о выборе, предначертаниях, границах, сознании и прочем дерьме.

Я наворачивал круги по камере. Вопросов с каждой секундой становилось все больше и больше, а вот ответов, как не было, так и нет. Что делать? Что делать? Что делать? Муравей тут явно не поможет… Да и нет ни одного… Даже тараканы остались в черной комнате… Что делать? Как минимум выжить… Нужно просто быть удобным, так можно приспособиться к любой системе, правда, это ломает нутро. Да и черт с ним! Конформизм отключает мозг, это к лучшему, постоянный мыслепоток сводит с ума. Главное — выйти отсюда. Что он там чесал? Вспоминай, Виталий Александрович. Мы играем в какую-то игру… В шахматы! Нет, шахматы — это всего лишь оболочка. Что внутри? Какие правила? Так, стоп! История активно убеждает нас, что цель жизни — это победа, накопление и следование по пути предков. А таков ли этот путь? Ты действительно хочешь сыграть, Виталий Александрович? В неизвестный тебе вид спорта? И выиграть шоколадную медальку? И накопить их столько, чтоб заполнилась полка? Думаешь, тебя потом выпустят? Или придется вешать еще одну полку? Неудобная истина упирается прямо в лоб человеку, но он всеми силами старается ее не замечать. Так? Ты в тюрьме! Тебя похитили! Тебя убьют! В этой игре нельзя выиграть… Твоя реальность искажена внешними воздействиями в пользу чьих-то внутренних убеждений. Но чьих? Знать бы! Кто он? Не задавая вопросов, ты будешь вынужден руководствоваться чужими ответами. Так сейчас и произошло! Он просто игнорирует все, о чем не хочет говорить… Прям как моя бывшая. А зачем? Чтоб я кушал большой ложкой их лживые факты и покорно мыслил? Куда идти и что делать? Что будет завтра? Новая комната с новым светом и каким-то извращенным запахом? Кто их вообще выбирал? Что они значат? Я попал в ад? Доигрался! Зачем ты вот, Виталий Александрович, призывал бесов на землю, да заигрывал со старухой с косой. Еще и в нелицеприятном свете их выставлял. Банальная обида подземных сил, что прорвались наверх? Или это я внизу? Почему Данте решил, что в аду девять кругов? Не три… Не пять… Не пятнадцать… Почему там кровавые реки, чудища и монстры, что истязают грешников? Почему замороженные в ледяной бездне страдают от вечного холода? Он же все это придумал. Сомневаюсь, что Люцифер отправил посланников и те нашептали ему истину. А что если подземное царство смерти выглядит вот так? Чем эта бетонная коробка не могила? Дожили! У дьявола пропала ирония? Обиделся? Серьезно? И решил меня вот так покарать? Я понял, цена игры — душа. А зачем играть, если можно просто купить? Так интереснее? Что же ты задумал, Люций? Что?

На экране появились «гличи» в формах каких-то объектов, отдаленно напоминающих людей. Они были нечеткими, а цвета избыточными. Случайные пиксели своим мерцанием убивали и так неясную картинку, что постоянно прыгала и распадалась на куски. Из колонок раздавался треск… Следом подъехал лифт… Остановился… Дзынькнул… Я открыл створки, но даже не успел рассмотреть, что тот привез, как он резко дернулся вверх… На метр… Остановился… Постоял секунду… И вернулся обратно… Что за сбои в матрице? Я ж только убедил себя, что это некая форма ада. Теперь будешь мне разгонять версию с программным миром? Матрица, которая сбоит? Ты серьезно? Черт побери, что ж за жизнь-то у тебя такая, Виталий Александрович? Даже тюрьму и ту с глюками создали. Свет резко погас. На мгновение наступила тьма, затем что-то громко пискнуло и вернуло электричество во все приборы. Камеру снова озарило зеленое свечение, а вот экран больше не загорелся… Видать, сгорел…

В лифте стоял поднос, по которому расплескался зеленый крем-суп. Я вытащил, попробовал жижу. Щавель, оливки и еще что-то… Есть это было невозможно. Они во мне вегана увидели? Или в зеленой комнате нет мясу? Что за издевательства?

— Эй, что за сопли? — я поднес тарелку к одной из камер. — Слышишь, ты, дай нормального чего-нибудь! Сосисок что ль каких! А где сигареты? Я сигарет просил. «Мальборо». Я хочу золота, которое никогда не подводит… В отличии от вас… Сложно было купить? Заслал бы клерка какого до ларька. Я уверен, у тебя есть помощники. В секте всегда есть, кто на подхвате. Я жду. Слышишь?

Тарелка с грохотом полетела в лифт, расплескав по его стенкам зеленый суп, а в финале приземлившись и разлетевшись на осколки. Не знаю, уловил мой похититель послание или нет, но существовать в отрицании и дальше без сигарет было моей четкой и настойчивой позицией. Я упал на кровать. Закрыл глаза и начал погружаться в городской шум, льющийся из колонок. Мысли снова вернулись на мою станцию метро, где среди людей почему-то стало так спокойно. Они куда-то спешили, а я просто стоял незамеченный. Да-да, можно быть невидимкой в большом городе, ибо прятаться надо у всех на виду, там вряд ли искать будут. Всем плевать, чем ты занят… Во что одет… И прочее… У каждого своя жизнь! Никто не открывает своих карт, никто не заглядывает в чужие. И тогда ты обретешь свободу! Вот она истина! Она конкретна! Она здесь и сейчас. Она имеет место и время. Я смотрю на нее, хоть и она в моей голове. У маленького человека маленькая правда. Ему нет дела до вселенских материй, лишь окружающий социум волнует его. Меня, вероятно, еще какие-то глубокие душевные вещи, но это от прозрения… Я знаю ответы на многие вопросы… Мне так кажется, что знаю, но ни черта не скажу тебе, ибо не хочу лежать в дурке. Ты не готов к ним, потому-то и побежишь строчить кляузу на бумаге, а я не хочу туда. С людьми в белых халатах у меня свои счеты.

Будто по щелчку пальцев, все люди на станции исчезли. Тишина. Я огляделся. Как резко изменилось это место. Стало пусто. Мрачно. Зловеще. Муравейник без муравьев. Брошенное жилище. Забытая дорога. Иногда привычное удивляет! Открыв глаза, я снова оказался в заключении.

А, может, я никогда и не покидал этой камеры? Вся моя жизнь, как существование в этой тюрьме. День меняет день, неделя — неделю, месяц — месяц. Я жру, сру, сплю и копаюсь в своей голове. Поменялась лишь локация. Все это не имеет никакого смысла. Что меняется в тебе? Ментальные травмы? Пф-ф-ф… У меня их столько… Еще с детства… Кажется, меня готовили в серийные убийцы! Кем станешь, когда вырастешь? Маньяком, ясно ж! Людей буду по пакетам фасовать! Но как-то сдержался… Писанина спасла! Когда не было сил терпеть этот мир я прятался во внутреннем. Так и жил в иллюзорной плюшевой утробе… Менялось ли что-то когда-то? Нет, не думаю. Обыденность, как убивала людей, так и убивает. Все — это ничего, а ничего — это все… Просто и одновременно сложно… Как ни крути жизнь со всех сторон задница. Жирная… Целлюлитная… Дряблая… Многим еще нравится ее целовать… Клятые фетишисты! Сначала ты задорно смеешься, жрешь, что попало, залипаешь в кино, игры и всякое такое. Ты думаешь, что все это детские шалости, достающие твои гормоны счастья наружу, а потом бац и уже плотно увяз в этом дерьме. Деградируя, пускаешь слюни, желая еще и еще. Да-да, ты подсел на этот наркотик, мой друг! И так до тех пор, пока реальность не выключит свет.

О, знаки!

Из колонок снова раздался треск, затем свет поморгал…

И в жизни так раз за разом. До гальюнов. Привет, разрушающийся мозг! Едем дальше или выходим? Сейчас самое время остановиться, коль не готов к прозрению…

Я отвернулся к стенке, чтобы камеры не видели мое лицо, да еще и лампочки эти на них красные… Достали… Зеленый неон тоже нервирует. Все! В пекло! Неровности стены загоняли мысли, отчего глаза сами по себе закрылись, но какая-то неведомая сила не давала заснуть. Щелкнул замок. Дверь открылась. Новая комната или выход? Почему так рано? Кажется, в черной комнате я пребывал дольше… Или это снова игра? Они хотят показать мне, что нельзя систематизировать их действия?

Пытать судьбу я не стал, отчего резко поднял свои телеса и зашел в дверь. К моему удивлению, там не было новой камеры с новым бесящим светом. Тупик! Неожиданно… Удивили, не поспоришь! Сзади громыхнула железная дверь. Снова? Жизнь ничему тебя не учит, Виталий Александрович! Опять попался на чужие манипуляции. Добрый вечерочек! Хотя скорее добрый день, ведь еду приносили лишь раз. Время обеда. Но как дадут его, если лифта нет? Лишь стол, стул и окно, ведущее в какую-то допросную. Я видел такие в детективных сериалах. Стены, выкрашенные холодной серой краской. Массивная дверь. Стол и стулья, как в моей комнате. Видать, с одного склада им выдавали. И камера, установленная под потолком. Да-да, такая же, как у меня. С мигающей красной лампочкой. Они там вообще не хотят заморачиваться над дизайном? Слабаки! Предполагаю, что с той стороны зеркало, чтобы преступник меня не заметил.

А что, если разбить стекло? Вон же выход! Вдруг та дверь открыта? А если это квест, который надо разгадать? Нужно всего-то добраться туда, и все — воля! Я схватил стул и засадил им в стекло. Мое орудие глухо отскочило, чуть не зарядив по бестолковой голове. Побег был провален. Жаль!

Усадив свои телеса за стол и подперев ими подбородок, пришлось развлекаться пультом на столе. Хотя, чего тут развлекаться? Один тумблер. Два положения — «Звук вкл.» и «Звук выкл.» Так и щелкал туда-сюда в разной ритмике. Какая-никакая, а музыка. А чем еще заняться? Хотелось обратно… Там хоть полежать можно было. Из плюсов — здесь не воняло сероводородом, никакого шума и камер. Зачем меня отправили в слепую зону? Чтобы что? Он играет со мной? Почему человек в маске сделал такой ход? Зачем я здесь? Что сейчас будет? Допрос? А кого допрашивать будут? Когда? Долго ждать? Я спать. Уснул на столе, проснулся оттого, что отлежал руку. За стеклом уже во всю шло театрализованное действо, в основе которого лежали лучшие традиции Кафки. Подозреваемый — мальчонка лет семи пухлой консистенции с красными от волнения щеками, напротив брутальный опер с подмышечной кобурой и усищами на половину сурового лица. Стало дико интересно.

«Звук вкл.»

— Ну я же вам все уже рассказал, как взаправду было, — всхлипывал мальчишка, — чего вы еще от меня хотите?

— Я тебе не верю! — гаркнул на него страж правопорядка, стараясь запугать подозреваемого, и у него это явно получалось.

— Да, пра-а-а-авда же! Мальчик из другого класса махал ногой и случайно задел меня в живот. Я заплакал. Больно было.

— Из какого класса? — не сбавлял оборотов усач, басовито повышая голос к концу фразы, — Ты его знаешь?

— Не знаю! — мальчишка скрестил руки на груди, надул губы и отвернулся.

— Встал! — заорал опер.

— Что, и посидеть нельзя? — обиженно воскликнул подозреваемый.

— Встал, я сказал!

Мальчишка встал из-за стола.

— Конвой! — снова заорал усатый.

Через пару мгновений ключ в двери обозначил свою жизнь, и в комнату зашел тощий паренек в черной форме с лычками сержанта… С автоматом наперевес… М-да-а-а! Даже если я б разбил стекло, сбежать не вышло… Но версия была хороша…

— Стул забрал! — скомандовал усач, сержант лишь послушно кивнул и выполнил указание.

Как только дверь закрылась, допрос продолжился.

— Руки по швам! — спокойно, но все еще угрожающе выстреливал опер своими словами.

— Да я же все вам рассказал, чего вы от меня хотите? — мальчонка рыдал навзрыд.

— Он тебя ударил, ты ответил, да? Завязалась драка?

— Да, то есть нет.

— Не юли!

— Да правда! Он ударил меня, а я ему говорю: «Ты зачем меня ударил?» — он извинился и предложил ударить в ответ, ну я и ударил, только не сильно.

— Ты же сказал, что ты заплакал от боли.

— Ну потом заплакал.

— То есть терпел?

— Да, терпел, а потом уже не мог терпеть.

— Ты к учителю подходил?

— Подходил.

— А она что сказала?

— Что надо было просто отойти.

— Так и сказала?

— Так и сказала! Ну я же вам всю правду говорю, — мальчишка начал ковыряться в ногтях.

— Руки по швам! — заорал опер.

— Ну что, нельзя и в ногтях поковыряться?

— Ты глухой?

— Нет, я не глухой.

— Как учителя звать?

— Валентина Владимировна.

— Фамилия?

— Я не знаю.

— Как это не знаешь?

— Ну я раньше знал, а потом забыл.

— Завтра идем в школу. Поговорим с твоей учительницей.

— Не надо.

— Почему это не надо?

— Ну не надо и все тут.

— Завтра идем.

— Не надо.

— Почему не надо?

— Я не хочу, чтоб кому-то плохо было.

— А тебе сейчас хорошо?

— Нет.

— Тогда пойдем завтра в школу.

— Не надо! — мальчишка изобразил умоляющий жест, слезы с новой силой вырвались из глаз.

— Ты подходил к учительнице?

— Нет, не подходил.

— То есть она тебе такого не говорила?

— Не говорила!

— А зачем соврал?

Тишина. Мальчонка лишь пусто смотрел на меня через зеркало и перебирал пальцы.

— Что мне сказать ему, Виталий Александрович? — вымолвил подозреваемый в мой адрес, отчего я чуть не упал со стула от неожиданности.

— Как такое вообще возможно? — пролетела мысль у меня в голове, — Я не знаю, чем помочь тебе, малыш… Так, стоп! Откуда ты знаешь, как меня звать? Ты видишь меня? А этот не видит? Что вообще происходит?

— Руки по швам! — завопил опер.

— Да, не знаю я, как ответить, — мальчонка отвернулся в противоположную от окна стену.

— Ответь, как есть! Пора бы уж выложить все карты на стол!

— Не знаю. Нет у меня никаких карт.

— Не подумал?

— Не подумал.

— А про мальчика, который тебя ударил, ты тоже выдумал?

— Нет.

— Тогда рассказывай, как было.

— Мальчик из другого класса махал ногой и случайно задел меня в живот, а я ему говорю: «Ты зачем меня ударил?» — он извинился и предложил ударить в ответ, ну я и ударил, только не сильно. А потом стало больно в животе. Я заплакал.

— Как он выглядит, запомнил?

— Нет.

— Как это нет? Ты его не видел?

— Видел.

— Значит запомнил?

— Запомнил.

— Так как он выглядит?

— Не знаю, как сказать!

— Завтра, значит, идем к директору, и с ней пойдем по классам, будешь смотреть этого мальчика. Как узнаешь, пальцем в него ткнешь!

— Не надо к директору.

— Почему?

— Ну, пожалуйста! Не надо. Я не хочу, чтоб кому-то плохо было.

— Он тебя ударил, а ты переживаешь? Какая вообще разница, ты же его даже не знаешь.

— Ну чуть-чуть знаю.

— Ты же сказал, что не знаешь.

— Ну видел пару раз.

— Это хорошо. Значит, ты его узнаешь.

— Не надо! — мальчишка разрыдался, — Не хочу, чтоб плохо кому-то было.

— Твой драчун вообще существует?

— Нет-нет-нет! — закричал подозреваемый.

— А это уже интересно! А зачем ты его выдумал? Еще и учительницу приплел.

— Если я скажу, вы будете смеяться.

— Никто не будет над тобой смеяться.

— Будете!

— Говори!

— Я ударился об угол стола.

— А зачем все это придумал?

— Не знаю! — мальчишка закрыл красное от слез лицо руками.

— Ты хотел, чтобы тебя пожалели?

— Не знаю.

— Говори!

— Да!

— Пожалели?

— Нет!

— Почему?

— Не знаю!

— Все тайное становится явным. Понял?

— Понял!

— Конвой, стул!

Дверь открылась, тощий сержант вернул стул на место и сразу же скрылся.

— Сел!

— Я постою.

— Сел, я сказал! — мальчишка повиновался, — Ты все понял?

— Да!

— Что ты понял?

— Что если врать, то может кто-то пострадать.

— И в первую очередь ты.

— И в первую очередь я.

— Будешь еще врать?

— Не буду.

— Никогда-никогда?

— Никогда-никогда.

— У каждого действия, есть свои последствия, понял?

— Понял!

— Конвой, уведите!

Снова зашел сержант и грубо выдернул подозреваемого со стула. Мальчишка чуть не упал на бетонный пол, а затем защелкнулись наручники за его спиной. Конвойный прихватил под руку обвиняемого и утащил прочь.

Опер достал пачку «Мальборо» с золотым теснением. Закурил. У меня аж слюна начала выделяться от сего зрелища. Крепко затянувшись, он выпустил дым через нос и посмотрел прямо мне в глаза, будто меж нами и не было никакого тайного окна.

— А ты куда собрался? Чего на дверь смотришь? Сбежать думал, а закрыто? А сейчас открыто, но не знаешь, как разбить стекло? Я тебе помогу это сделать, но увы, твой выход только в могилу! — полицейский басовито рассмеялся, резко достал пистолет из кобуры и выстрелил в меня.

Я даже понять ничего не успел, а лишь резко дернулся. Тьма. Свет. Огляделся. То же помещение. Лишь стол, стул и окно, ведущее в какую-то допросную. В ней никого. Рука, на которой лежал, страшно затекла, отчего простреливала, будто иглами в нее засаживали. Всегда снится всякая дичь, когда отнимаются конечности. Зарекался не делать так, но дюже удобно.

Дверь в зеленую комнату открылась. Мне в лицо ударил свет, который преградил человек годов сорока. Стриженный под короткую насадку. Запавшие щеки. Круги под глазами. Глубокие морщины. Кожа желтоватого оттенка. Кепка таксиста. Майка-алкоголичка. Треники с оттянутыми коленками. Спичка в желтых зубах.

— Ну, здорово, Виталий Александрович! Вольному воля!

Я опешил.

— Ты еще кто?

— Как это кто? Шурик. Герасин Шурик. Уличный поэт. Гений современности. Философ. Дьявол откровений.

— Кто-о-о-о?

— До слез слаб и сломлен. Слез с лести бес и был уволен за мысли вслух с позором, — он задорно перекинул спичку из одного угла рта в другой, — Ты обратно пойдешь, а то дверь тяжело держать?

Я молча прошел мимо моего гостя, но резко повернулся и хотел было ткнуть в него пальцем, но Шурик отскочил.

— Ты чего, баламошка? За личные границы слыхал? Люди не любят, когда их трогают.

— Хотел проверить, настоящий ты или нет!

Поэт задорно расхохотался, что аж выронил спичку из зубов.

— Ну вот, — Шурик поднял спичку с пола, подул на нее и снова пихнул в зубы, — Приняв позу для розг, воспринял угрозы всерьез и словил невроз. Разбит. Раздавлен. Разрыв. Ветры дождались зимы…, — поэт упал на корты, прислонившись к грязной стене, — Ну ты, брат, даешь! Ты лучше присядь, а то упадешь еще ненароком.

— Постою!

— Да не, ты присядь, коль ничего не понимаешь? — названный гость захлопнул дверь.

— Я все понимаю! Ты у меня в голове. Тебя не существует, ибо я тебя выдумал. Ты — герой моей повести, которую я в стол отправил.

— Смытые мылом мысли зависли на массе мозга в мороз.

— Прекрати со мной рифмами говорить, мы не внутри пьесы Шекспира…

— Сложное вдруг стало простым. Обмяк. Остыл. Стыд.

— Хватит!

— Ладно-ладно. Уговорил!

— Докатились, — от отчаяния мое тело грохнулось на кровать, — Со мной говорит персонаж моей книги. Дожили! У меня расслоение личности?

— Скажем так, мы дружно существуем в этом мире.

— В моей голове?

— Ну да. Мы как черепашки-ниндзя, только без Сплинтера, но со своим Шредером, сильным и могущественным.

— Это ты про этого, что в маске?

— Возможно, а возможно и нет.

— Ты пытаешься найти интересные метафоры происходящему? Мне сейчас вообще не до этого, я как бы слегка похищен и в плену.

— Так о том и говорю ж. Ты постоянно со мной разговариваешь, я иногда тебе отвечаю. Вот такое воплощение твоего голоса в голове. Не ожидал?

— Мне нужно в дурку лечь. Это уже не выносимо. Голова сейчас взорвется.

— Ты хочешь убить меня? А кто тебе стихи писать будет?

— Сам и буду. Раньше ж как-то получалось. Я и тебе стихи написал в повесть. Помнишь?

— Лихо ты, брат, лепишь! А ты помнишь, как их писал? — Шурик вызывающе улыбнулся.

— Хватит щериться!

— Соврать себе хотел, но уже не смог. Торг. Гнев. Принятие. Убогий эпилог.

— Ты можешь помолчать?

— Тоска.

— Я серьезно!

— Хозяин — барин!

Я задумался. А ведь и правда, когда я писал стихи? Они появлялись после пьянок, когда ничего и не помнилось. Думал, что вдохновение на рифмы приходит в синей яме.

— Ну вот!

— Что ну вот?

— Виталий Александрович, не делай вид, что не знаешь, как устроено расслоение личности! Я знаю, о чем ты думаешь.

— И о чем же?

— Это я написал стихи, и я же засунул себя в повесть. Заметь, я же не влияю на основной сюжет, я — фон, меня могло бы и не быть, но со мной же лучше. Колориту добавляю, так сказать…

— Ну да, ну да. С невнятным поэтом-алкоголиком, который выпилился с крыши… Сразу стало лучше, но не настолько, чтобы публиковать.

— А вот и зря! Хватит мариновать рукопись в столе! Покажи ее миру! Я хочу, чтоб мои стихи прочитали.

— Да, какие там у тебя стихи? Бред величия!

— Ты меня расстраиваешь! — Шурик встал, по лицу его пробежала злоба, — Говорить творцу, что он написал дерьмо, это оскорбительно.

— Если ему об этом не говорить, то как же он узнает, что пишет дерьмо?

— Оскорбительно в квадрате!

— Да? Мне постоянно так говорят. Что-то ни разу не оскорблялся.

— Потому что ты знаешь правду!

— Может и знаю, но я и знаю, что и стихи твои — слабенькая пародия на Бродского с нотками Маяковского.

— Чего-о-о-о? — поэт подорвался к моей шконке и с верхотуры своего роста саданул мне кулаком прямо в грудь, отчего я начал задыхаться, крутиться, вертеться. Упал с кровати прямо об пол. Перед падением зажмурил глаза, что было силы. Когда открыл, то снова лежал на шконке, ощупал горизонталь. И правда, я на мягеньком. Зеленый свет. Городской шум. Сероводород. Я протер глаза. Осмотрелся. Шурика не было. Экран снова горел своим светом. Странно… Кто его починил? Ну да ладно… Мне все это приснилось? Выдохнул, но неприятный осадочек остался. Моя голова умела показывать мрачное абсурдное кино с полным погружением. Я не сошел с ума. Это всего лишь сны. Это всего лишь сны! Проекция мозга. Побег от реальности, что сводит с ума. Да все это пугает и выводят из себя! Грань меж реальностью и потусторонним миром стирается. Что это? Шизофрения? Мои персонажи из книг обретают форму. Как Шурик Герасин стал реальным человеком? Пусть даже во сне… Он существовал лишь в тексте. Зачем мозг воссоздал его, как субличность? Этот гад еще и козыряет этим, мол, это я стихи писал, это я заставил тебя вставить себя в повесть. Такого просто быть не может. Люди жалуются на то, что не могут влиять на сны, а на жизнь они как будто влияют. Смех! Если выберусь отсюда, то точно покажусь психиатру. Отрицать болезнь уже невозможно, она прогрессирует, мне явно нужна помощь серьезных специалистов. Устроить пожар в своем разуме — не такая уж и плохая идея, как казалось бы… Предать огню накопленную за годы срань и начать все сначала, вот это, я понимаю, жизненная перезагрузка… Правда, тут без напалма не обойтись, нужно знатное пламя… А посему… Пусть врачеватели накачают меня препаратами и заставят пускать слюни, я готов, если этот поток в сознании прекратится.

На экране снова появляется человек в маске.

— Тебя вот еще не хватало! — негодуя пробурчал я себе под нос.

— Да здравствует узник!

— Виделись уже!

— Кто ты?

— Сегодня день дурацких вопросов?

— Кто ты?

— Конь в пальто, вот кто. Не знаю уже! Городской сумасшедший. Ты еще меня тут доводишь своей болтовней, — я сел, опершись спиной о зеленую стену, — Чего надо? Жрать давай! И не эту бутафорию зеленую. Я не корова, чтоб траву жрать. И сигарет еще! «Мальборо». Я хочу вкус свободы в каждой затяжке. Сколько можно просить?

— Кто ты?

— Да, не знаю я. Не могу натощак вести эти философские беседы.

— Multi multa; nemo omnia novit![3]

— Спасибо, кэп!

— Non progredi est regredi![4] — экран моргнул, и фон его снова слился с подсветкой камеры.

Чего приходил? Блеснуть знаниями латыни? Ну ок, круто! Только почему я понимаю, что он говорит на неведомом мне языке. Или ведомом? В какой-то из жизней я бывал в Древнем Риме?

Читал как-то словеса Николы Теслы, где он рассказывал про реинкарнацию, мол, жизнь на земле в оболочке человека нужна для того, чтоб сознание научилось чувствовать. Обретя нужный эмоциональный порог, люди возвращаются во вселенную. Такая вот интерпретация рая… А если ты грешил и умер с накопившейся болью, то попадешь в некое пространство, откуда снова отправишься осознавать чувства в теле человека. Судя по всему, мне приходилось повторять сей круиз… И не раз… Похоже, мое сознание блуждает не одну тысячу лет по этой бренной планете и пытается извлечь из нее хоть что-то хорошее. А есть ли оно вообще, это что-то хорошее?

К моему несчастью, обретенные некогда знания просачиваются, отчего я и понимаю латынь. Как вообще мирно воспринимать происходящее? Во дела… Да не! Все же обнуляется при перерождении. Не могут быть же дыры таких размеров? Или могут? А если все эти приколы со светом, запахом и звуком, и правда, открывают в мозге порталы в прошлое? Что я натворил две тысячи лет назад? Цезаря убил? Ну а что? История сия покрыта тайнами. Кто там был, кто не был? Всех и не упомнить. Но как иллюминаты связаны с Древним Римом? Они же появились спустя тысячу лет после смерти Цезаря. Может, они имели какую-то форму, если перерождение существует? И поэтому человек в маске спрашивает: «Кто ты?» Я — Публий Сервилий, римский военачальник? Политик? Я первым пронзил кинжалом тело императора? Или я — Кассий? Брут? Да не, все они в аду, в девятом круге. Хм-м-м, но это по Данте, он вряд ли был действительно там, это ж плод его воображения. Как у меня. Неужто в маске Цезарь, что мстит своим убийцам? Какой-то уже бред… Тесла… Данте… Нельзя так радикально скрещивать теории мироздания… Хотя это невозможно остановить… Творцы понимают, как это работает. Ты возвращаешься из бушующего мира к своему ремеслу и время замедляется… Не будто… Не словно… Оно реально замедляется… Двоичный мир… Только ты… Только текст… Все! Записал, отправил в массы… Или что-то подобное. Никто не знает, где точно обитают главные мировые грешники. Здесь все построено на лжи! А если человек в маске сам Публий Сервилий? Нет, Кассий! Он же организатор восстания, потому-то и вынужден блуждать по истории в поиске своих сподвижников, чтобы ликвидировать их навсегда. Таким образом, он найдет покой. Или Цезарь — я, коего снова ждет насильственная смерть? Так кто же ты такой, Виталий Александрович? Неутолимая жажда сего знания становится только сильнее.

Пока я разгонял самые безумные теории, приехал лифт. Его звон вернул меня к реальности. Раскрыв створки, я раскрыл рот. На подносе стояла алмазная пепельница, пачка сигарет и зажигалка. Вот уж неожиданно, так неожиданно. Золото, которое никогда не подводит. «Мальборо». Прозрачный фантик плохо давался, отчего был жестоко истерзан и выброшен в зеленый унитаз. Трясущимися руками я открыл пачку. Понюхал. Вот оно настоящее блаженство! Вот он бездумный фатализм! Забудьте про унылую повседневность, выберите золото. Я уселся на кровать, облокотившись о стену, поставил на зеленое одеяло пепельницу и закурил. Вы даже не представляете, какого это выкурить сигареточку спустя пару дней ломки. Если не курите, то и не представляете. Когда в душе дыра размером со вселенную, то вряд ли можно обойтись смешными видео с котиками, нужно что-то посерьезнее. Сигаретки были сейчас в самый раз. Я не верил своему счастью. Почему? Да все просто, я самый обычный никотиновый наркоман. И если кто-то будет утверждать, что эти табачные палочки — не зависимость, плюньте ему в его наглую лживую рожу.

Когда-нибудь рак легких убьет меня и это будет величайшее из поражений в одной из самых долгих битв в моей жизни. Повышая ставки, будь готов к краху. Неизбежность успокаивает, ибо люди не паникуют, когда все идет по плану или конец приближается. В моем случае я словил джек-пот. С этим миром все понятно, теперь пришла очередь разобраться в себе. Закурил еще одну. Одной явно было мало.

А что в себе? Тут тоже давно все ясно. Однажды ты ушел в себя, и там тебе понравилось. Это был совершенно другой мир, где можно было извергать даже самые страшные мысли. Никто не осудит, никто ничего не скажет в ответ. Таких, как ты, Чехов называл «людьми в футляре», но ты доработал сей образ. Все окружающее дерьмо выливалось туда, а затем вычерпывалось на бумагу твоей писанины. Так ты смог выжить в этом гадком мирке… Пока смог… Если б ты этого не сделал, то мозг просто разорвало бы. Да-да, именно так, Виталий Александрович! Ты построил мир в своей голове… Мир зрителя… Ты относишься к реальности, как к телешоу… Все люди — актеры… А локации — декорации… Потемкинский мир. Фальш. Ширма. Ты — просто наблюдатель, Виталий Александрович!

От переизбытка никотинового счастья содержимое моего желудочно-кишечного тракта ринулось наружу. Сначала шел звук извивающихся внутренностей, затем уже пошла жижа. Полам не очень повезло, да и ладно, а вот испорченную сигаретку жалко. Их, родненьких, надо беречь. Нельзя терять вкус свободы. Неизвестно ж, когда этот деспот удосужится обеспечить новой пачкой своего заключенного. Так и продают души. Пока есть эти тонкие никотиновые палочки, жизнь есть. И чем меньше их становится, тем хуже. Только от одного ожидания конца. Он еще не наступил, но виден в иллюзорном будущем, что пугает. Безумно пугает. Как же я буду без сигарет потом? Снова страдать? Так деспоты всегда поступают: сначала дают блага, а затем отбирают. А ты, искусив прекрасного мгновения страдаешь. Это все дьявола происки! Сейчас он сидит в своем костяном троне в аду и зловеще улыбается, сверкая отражением пламени в глазах.

На экране снова появилась комната со столом. Легок на помине, черт! Человек в маске неспешно появился в кадре и сел. Я подошел к телевизору.

— Чего еще надо?

— Ens a se![5]

— Хватит этих фокусов с латынью. Давай-ка на русском.

— Чтобы сломать человека, нужно сломать его разум.

— Ты поэтому дал мне сигареты?

— Ты сам все знаешь.

— Знаю, еще как знаю, но промолчу, ибо говорят все, что думают, лишь дураки, не боящиеся получить по морде, а у меня нос трижды сломан.

— Прими свою сущность!

— Я уже устал принимать всех такими, какие они есть.

— Выход есть!

— Какой?

— Побег от реальности…

— Сны?

— Сны!

— Достали уже эти сны. Сил нет их смотреть. Чем дальше, тем хуже. Мне кажется, что я схожу с ума, а это первые звоночки. Кто в этом виноват? Ты в этом виноват. Я знаю. Ты знаешь, Люцифер! Доволен?

— Ты заглядываешь в приоткрытую дверцу чертогов разума.

— А надо оно мне это? Лучше жить в неведении.

— Я помогу тебе осознать силу сна.

— Я не хочу спать.

— Finis sanctificat media![6]

Экран снова слился с зеленым светом комнаты, а запах сероводорода усилился, обретя какие-то новые сладковатые нотки. Разум мой начал резко мутнеть. Единственное, что я успел сделать перед тем, как глаза сомкнулись, это добрался до кровати, буквально рухнув на нее. Какая мягкая и приятная подушка! Где-то в глубине души зарождалась буря праведного негодования, но тьма поглотила все вокруг, я провалился в беспамятство. Истинно черный цвет погружался прямо в мой мозг, ни зги видно не было, затем прилетели какие-то приведения в зловещих образах полупрозрачных мертвецов с пустыми глазницами и беззубыми ртами, они истошно завывали прямо в душу. Душа моя от столь громких звуковых волн была готова вывернуться наизнанку. Я хотел, чтоб они прекратили, но им было плевать, ибо сам сатана приказал им схватить меня и отвезти куда-то… И взмыли мы вверх… Во тьме не было понимания о координатах пространства и времени, отчего полет сей казался бесконечностью. Настал черед вопить и мне. Страх заставляет трястись так, что слышишь, как хрустят застоявшиеся суставы. Меня выбросили у ржавых металлических ворот старого кладбища. Огляделся. Раскидистые деревья. Высокая трава. Дорожки, вымощенные речными камнями. Перекошенные могильные плиты с выцветшими надписями. Вдали возвышался пожухлый памятник ангелу. Хотел сбежать, но назад пути не было. Обрыв. Без дна. Я стоял. Идти вперед не было никакого желания. Завывал могильный ветер. Закурил. Сигарета ушла в несколько затяжек. Закурил еще. Та же история.

Это все плод моих фантазий! Это все плод моих фантазий! Чем они меня накачали? Почему сон такой реальный? Может, они подключили что-то к моему мозгу и это симуляция? Все! Я понял. А раз я понял, то сон должен переключиться на другой сценарий. Давай уже, мозг! Я тебя раскрыл…

Ветер завыл еще сильнее, а на его порывах объявилась туча черных воронов, что обрушилась на меня. Они клевали, били крыльями, царапали когтями. Я ощущал каждый удар. Мерзко. Прикрывая глаза, пришлось рвануть вперед, чтоб избавиться от надоедливых птиц. Ноги мои вышли из оцепенения и побежали так, как не бегают стометровку олимпийские атлеты.

«Malum se ipsum devorat![7]» — неслось откуда-то издали металлическим голосом.

Не было времени даже ответить. Лишь проскочила мысль, что это происки моего заточителя. Я бежал. Бежал. Вороны остались у врат кладбища, зловеще и монотонно каркая. Воздух был настолько тяжелым, что было не надышаться. Сердце молотило. Уши заложило. Гул в голове. Он становился все сильнее и сильнее. Кажется, это был чей-то голос… И он не из головы… Точно сейчас уже сказать ничего нельзя!

— Бит бытом. Забытый былью, болью и кровью, — рифмованный текст летел из темноты, — Человек времени нового… Уволенный вор пороков… От корок до оргии… Полуобморок выверенный… Провинцией раненый… Рвота по правилам…

— Кто здесь? — я еле выдавил из себя и зачем-то принял боевую стойку. Не думаю, что готов был драться, но инстинкты вспомнили базовые настройки.

— Бу! — из-за огромной могильной плиты, где был изображен криминальный авторитет по имени Аркадий Матвеевич Болов на фоне черного шестисотого «Мерседеса», выскочил Шурик Герасин, — Кросы по гравию топчут. Браво! От края до края.

— Тьфу ты! Это точно сон, раз ты здесь! — я избавился от боевой стойки, раз уж мне ничего не угрожало, кроме словесного поноса моего альтер эго, — Да и как это может быть сном? Так же не бывает! Чего это я? Сомнения закрались? Эх!

— Крестом меченый, — поэт начал наворачивать круги вокруг меня, стреляя рифмами, будто это было какое-то шоу для него, — Добрый вечер. Узнаешь почерк дочери?

— Чего? Какой дочери? Нет у меня никакой дочери!

— Пока ты мозги дрочишь… Всем… Пес! В надежде однажды завидеть пропажу в виде папашки!

— Шурик, я тебя выдумал, ты не существуешь! Заткнись! Заткнись, пожалуйста!

— Погоня за юбкой каждой… Неутолимая жажда… Важно? Жахать баб и бухать… Сбалансированный бал… По хибарам хабар… По болтуньям буйным… Сабантуй за базаром…

— Следи-ка ты сам за базаром, пока я тебя не саданул со всего маху! Я помню, чем закончилась наша прошлая встреча… И вообще ты чего мне тут стихи читаешь посреди кладбища? Выпусти меня уже отсюда! Это сон! Это всего лишь сон! — я начал глубоко вдыхать и выдыхать, чтобы успокоиться.

— Прозорлив. Прожорлив. Забыт. Забыл… За быдло без убытка. Бобыль по бобылкам… Больше по бабкам… Добыть не сумел…

— Я тебя сейчас точно ударю!

— Но-но-но! — Шурик отскочил и зловеще расхохотался, а затем продолжил, — И снова бывшая бычит… За дочь… Дичь… Ибо скидка на водочку. Вдох. Хлоп… Рот в рот с коровой недойной… Дошел до порога ходок и сдох… Подольют без него… И нет совсем дела, пока пошла масть у сиделых.

— Это я сдох? Ты серьезно? Где я? Почему ты здесь? Чем они меня накачали на этот раз?

— Зеленый цвет — это отрицание! Дальше сам догадаешься?

— Злость? Торг? Депрессия? И принятие?

— Убогий эпилог! — поэт расхохотался.

— Чего?

— Видишь? Сам все знаешь! Но это еще не все подарочки, что я тебе приготовил.

— Ты мне приготовил? Ты — иллюзия моего разума. Разве можешь ты мне что-то сделать?

— Из окон однушек. По дну без куша. Будь мужиком и не сдохни! Нет денег на похороны. — Шурик достал из кармана монетку и щелбаном отправил ее в полет, затем поймал ее и прислонил к кулаку, — Сыграем в орел или решку?

— Да иди ты со своими играми! Наигрался уже!

— Добро или зло. По пазлам в пазы. Раздай по разам. Цена на весы, — поэт выдержал некую паузу, — На что сыграем?

— Стихи твои — второй сорт! Понял? И не буду я с тобой играть в эти игры. Я проснусь сейчас, и ты исчезнешь. Я удалю тебя из сознания. Забуду и никогда не буду больше вспоминать.

— Пока он не захочет… А он не захочет… Ты не проснешься.

— Кто это он?

— Falax species rerum[8], — Шурик прыгнул за могилу с бандитом и пропал.

— Эй, ты куда, гад? Ты с ним заодно? Что вообще происходит? Шурик, ты где? Падла!

Стало подозрительно тихо. Даже клятые вороны заткнули свои каркающие пасти. Луна пробилась сквозь облака и осветила кладбище. Надо было искать выход! Но куда идти! Ни конца, ни края, во все стороны одни могилы. Я просто шел в одном направлении, читая потускневшие от времени таблички, что оповещали, кто обрел здесь вечность. Александр Кулемин. Павел Ковалев. Константин Попов. Ксения Болова. Какой-то бандит без имени, лишь кличка Джаз, рядом свежий венок с надписью: «От братвы» Матвей, Кирилл и Олег Ивановы на огромной плите, изображающей трех одинаковых быков уголовной внешности. Клавдия Петровна Кольцова. Кузьма и Николай Гусевы. Георгий Буров. Иван Прокофьев. Никита Вагонов.

— Виталя? — разрезал тишину какой-то знакомый голос, однако ж я чуть кирпичей в штаны не наложил от неожиданности

— Кто здесь?

— Это же я — Никитос! — из-за деревьев вышел молодой паренек крепкого телосложения.

— Никитос? — я пригляделся, потер глаза и снова уставился на своего неожиданного собеседника, — Вагонов?

— Ну ты, блин, даешь! — рассмеялся тот, — Старого друга не узнаешь?

Предо мной стояла точная копия моего друга детства из Черноречинска — Никитоса Вагонова, мы выросли вместе, учились в одном классе, познавали взрослую жизнь, пока он не решил уйти на пике. Пьяным улетел на мотоцикле в овраг прямо перед выпускным. Горевал я тогда знатно. Никитос был мне самым настоящим другом. Сколько ему тогда было? Лет шестнадцать или семнадцать. По нему-то и не разберешь. Здоровый, как оглобля, не по годам. На деревенском молоке взращенный. Я посмотрел на потертую от времени могильную фотографию. Каким был, таким и остался. Это он вылез из зазеркалья или я попал к нему?

— Узнаю! Я умер, да?

— А существует ли смерть, Виталя?

— Я знаю, что существует жизнь. А когда не жизнь — это смерть.

— Возможно… А уверен ты, что все так? Куда душа попадает, когда тело перестает жить?

— В ад или рай?

— Тогда почему я здесь?

— Твоя душа мучается чем-то, отчего ты не можешь освободиться от сего места? Мне нужно что-то сделать, чтоб ты перестал страдать?

— Все в твоей голове, Виталя!

— Я сошел с ума?

— Смерти нет, ибо сознание смещается и существует вне времени и пространства, освободившись от биологической структуры. Именно поэтому я здесь. Новый переход. Новая реальность. Старое сознание. Жизнь на земле — это лишь подготовка к дальнему путешествию по слоям незримого.

— Слишком ты уж для Никитоса умно лопочешь! Он был крепок, но туповат.

— Тишина — это источник тайных знаний, что посылает нам вселенная через мозг. Годы, проведенные в ней, заставляют голову работать. Было время подумать!

— Так что это за место?

— Кладбище! — простецки расхохотался Никитос, — Не видишь что ль? Вот они, могилы всех тех, кого ты убил.

— В смысле убил?

— Имена эти ничего тебе не говорят?

— Какие имена?

— Имена на могилах. Александр Кулемин. Павел Ковалев. Константин Попов. Ксения Болова. Аркадий Болов. Джаз. Матвей Иванов. Кирилл Иванов. Олег Иванов. Узнаешь?

— Я никого не убивал, чего ты начинаешь?

— Какой сейчас год?

— 2025-ый.

— Скоро ты всех их убьешь!

— Чего ты несешь? Никого я не убью. Говоришь так, будто я маньячина какой…

— Ладно, продолжу. Клавдия Петровна Кольцова. Кузьма Гусев. Николай Гусев. Георгий Буров. Иван Прокофьев. Вот их ты уже убил…

— А-а-а-а, да это ж персонажи из моих книг. Ну да, убил их, но так требовал сюжет. Чего такого-то? Все писаки так делают… Говоришь так, будто я живых людей убивал…

— Никита Вагонов.

— Чего Никита Вагонов?

— Я тоже в этом списке. Ты и меня убил.

— Извольте, сударь, вас я не убивал. Помнится, ты на мотоцикле своем в овраг улетел, там и помер. Я вообще-то рыдал на твоих похоронах. И не только на похоронах… Я каждый раз прихожу к тебе на могилу, когда приезжаю в Черноречинск.

— Не каждый…

— Ладно, не каждый… Но хожу же… Ты чего вообще удумал? Я помню тот день. Мы напились и разошлись. Я домой в тот день пошел. Как я тебя убить-то мог?

— Ты написал ту историю, значит, ты меня и убил.

— Она основана на реальных событиях.

— Так уж и на реальных?

— Никитос, ты чего? Это ж наше детство.

— Почему тогда моя могила рядом с ними? Если они вымышленные, а я живой?

— Не знаю я, чего пристал? Это все мой сон… Какой-то дикий сон… Сейчас я проснусь, и ничего этого не будет…

— А вот посмотри! — Никитос подходит к следующей могиле, на ней написано: «Шурик Герасин — лучший из непризнанных поэтов», — Его ты с крыши скинул, помнишь?

— Надо было его вообще более кроваво убить… А то еще легко отделался! Так! Стоп! Это ж было в повести! Я ее не опубликовал вообще. Да и откуда ты знаешь о моих книгах? Я писать начал спустя десять лет, как ты помер.

— В том-то и дело, что я выдуманный персонаж, как и они.

— Что ты городишь? Это реальная история. Ты в своем загробном мире головой ударился и все забыл?

— Нет, меня не существует… И не существовало!

— Ты пытаешься убедить меня, что воспоминания о моем детстве — фейк?

— А, думаешь, ты существуешь?

— Чего-о-о?

— Виталий Штольман — реальный человек?

— Баламошка что ль? Вот он я! Стою пред тобой! Да, согласен, все эти могилы принадлежат моим персонажам, их нет и не было, ну, может, кто-то имел реальные прототипы, но не все они мертвы, но я-то живой человек. Этого уж не отнять.

— Не думаю. Ты такой же выдуманный персонаж, как и я, только выдумал тебя некий творец, скрывающий свою личину.

— Ты хочешь сказать, что я — альтер эго какого-то психа?

— Я хочу сказать, что ты живешь лишь в книгах, как и мы все! Кто-то умер, кто-то еще жив! Спасибо и на том.

— Никитос, прекращай давай! Вся моя биография описана в повестях и рассказах. Все основано на реальных событиях.

— Ты никогда не задумывался о том, что пишешь о реальных людях… Как есть! Гадости частенько! Совсем не меняя ни имен, ни фамилий!

— И что? Так многие делали… Довлатову же по роже никто не дал…

— И в суд на тебя никто не подавал?

— Никто! Все любят Виталия Штольмана. Я — смешной писака!

— Никто не знает, но любят?

— Кто-то знает, понял? Что ты пытаешься принизить мои заслуги на творческом поприще?

— У тебя не было чувства, что ты играешь в довольно-таки реалистичную игру? Или смотришь фильм? Графика и звук настолько хороши, что кажется, будто это реальность, но реальность ли? Кто двигает фигуры на шахматной доске?

— И ты тоже будешь задвигать мне про эту шахматную доску? Как меня все уже достало!

— Твоя жизнь — иллюзия. Любая жизнь — иллюзия. Ты лишь зритель в симуляции жизни. Когда-нибудь ты все поймешь, но будет уже поздно… Не для них… Для тебя… Было время, что это казалось важным… Сейчас мне плевать… Прощай!

— Стой, ты куда! Расскажи мне о жизни после смерти!

— Прощай! — Никитос сделал несколько шагов во тьму и исчез.

— Ну вот и этот пропал! А дальше что? Как выйти?

— Я — узник. А за что? Не знаю, — донеслось со стороны задорным голосом.

Моя голова в миг повернулась в сторону нового, но уже до боли знакомого звука. Это снова был Шурик, что облокотился о свою же могилу и весело щерился, активно нажевывая спичку.

— Не зря я тебя с крыши скинул! Ты лишний в моей истории. Надо было вообще тебя маньяку какому-нибудь на разделку отдать. Вот выберусь отсюда, так и сделаю, понял? Даже не поленюсь еще одного персонажа создать! Жестокий маньяк завелся в городе Белосветске. Его не интересовали ни красивые женщины, ни страшные, ни падшие. Страстью его были творцы… Их он убивал с особой жестокостью!

— Я — узник. А за что? Не знаю, — повторил мертвый поэт и продолжил, — Не то знамя? Не слишком хитер? Не актер? Не змея?

— Шурик, ты слышал, что я сказал? Тебя будет пытать серийный маньяк перед смертью… Жестоко!

— Под ногами земля, — прибавил он громкость, — Я не лез к небесам. Но я бесам мешал… Творить зло, набивая карманы. Да, я — узник. Не вор. Да, я — жертва обмана.

— И кожу с тебя он сдерет…

— И совесть чиста пред собой, но им не по нраву… Когда собаки лают, мешая каравану…

— А потом руки тебе отрубит и ноги, но умереть тебе он не даст… Будешь свои стишки ему рассказывать…

— Я им не ровня… Чист и честен. Я мзду не брал… И лизоблюдски был не лестен.

— Тебя вообще это не пугает? И язык тебе маньячина отрежет, коль на то воля моя…

— Я — узник. А за что? Не знаю. В душе разгорается пламя. Огня. Им плевать. На меня… На себя…

— Ты меня слушать вообще будешь?

— Твари. Алчные твари. Люди для них лишь товар, лишь средство. Ты либо полезен в копейку иль бесполезен.

— Ой, мля! — Я закрыл уши руками, но голос Шурика все равно пробивался.

— Куда лез? Знал… Знать заботит застой… Одной она кормит рукой, а другой отсекает неверных… В урны. В камеры. И плевать на заслуги и звания… Вонь. Гниль. Вопли. Вердикт… Удар молотка… Четкий голос твердил, что я — узник от двух до пяти. Мой протест. Удар молотка. Тот же текст… Только пять… А мог бы актером на сцене играть… Не мог. С ворами бок о бок мне не идти… Я — узник. Удачи в пути!

— Все? Точно все? Наконец-то! И как эти стишки связаны со мной?

— А вот так! — Шурик резко подорвался и саданул мне кулаком в грудь, я споткнулся и ударился затылком о мраморную плиту.

— Как же ты достал! — лишь успела пробежать мысль, а дальше тьма…

Сколько я был в забытье, точно определить невозможно. Открыв глаза, зеленый свет ударил по ним. После кладбищенского мрака в сновидениях стало даже спокойнее. Что со мной вообще происходит? Меня похитили! Меня травят нервно-паралитическими газами! Мне внушают, что я не существую, стирая грани меж реальностью и вымыслом. Еще несколько дней подобного воздействия и, кажется, я действительно тронусь умом. Шурик еще этот… Черт трескучий! Все трещит и трещит свои рифмоплетства! Сил моих нет уже… Нет сил!

В комнате стало тихо, а запах почти исчез. Закурил. К великому счастью, сигареты еще оставались. Идеальный компаньон в путешествии по жизни.

Приехал лифт. Хорошая тенденция, когда положительные моменты перекрывают отрицательные. Так думал, пока не открыл створки скважины. Зеленые макароны со стручковой фасолью. Жрите сами! Лучше поголодаю! Чего они кормят всяким дерьмом? Нужна нормальная еда. Пельмешек бы… Сосисок … «Доширак», на край… Еще бы чего… Иногда люди думают, что никогда не встретят свою идеальную пару, и они заблуждаются. Помните, кетчуп не сразу нашел макароны, приходилось мешаться и с майонезом… Во-о-от! Макарошки и сосиски — мой идеальный выбор! Надо устроить голодовку до получения желаемого! А толку-то? У меня же теперь есть зажигалка, устрою поджог и поставлю их перед выбором — вытащить меня и продолжить реалити-шоу, либо прекратить его. А если я у них не один? Они ж тогда легко пожертвуют мной, а потом заселят нового. План так себе… Да и голодать не хочется! Шаурмы бы в сырном лаваше… С двойной порцией мяса… Знаю я одно местечко на районе. Там так душевно и вкусно ее делают. Это чувство сильнее первой любви. М-м-м. Начала выделяться слюна. Так-так-так! Нельзя думать о еде! Нельзя! Закурил еще. Сигареты перебивают аппетит на какое-то время. Наслаждайтесь моментом с «Мальборо» — вкус, который запоминается.

Зеленый экран сменился изображением переговорной комнаты.

— А вот сейчас и поболтаем за меню! — я спрыгнул с кровати и подошел к экрану, — Эй, выходи давай! Есть вопросики к обслуживанию номеров! Я ведь и отзыв могу плохой написать о пребывании в твоем отеле…

Объявился человек в маске. Сел за стол.

— Дай мне нормальной еды! Что вы меня кормите непонятно чем? Я, что корова, траву жевать? И сигарет еще дай! Эти скоро закончатся!

— Не властен ты чего-то требовать! Понимаешь ли ты это?

— Побег от того, что не нравится — действенный метод, когда есть, куда бежать, но рано или поздно в тупике придется драться… Или умереть. Сейчас я готов на все! Понял? Ты достал меня уже! Это ты во всем виноват!

— Ярость ослепляет тебя. Ты винишь во всем других, хотя прекрасно знаешь, что происходит.

— Ничего я не знаю!

— Уверен?

— Вполне!

— Ты просто шел по тропе, по всем ее изгибам и направлениям, но куда она привела тебя? Ты здесь. Как ты тут оказался? Ты даже не помнишь этого. Но ты все еще здесь. Ты не свернул, хотя мог. Почему? Так проще было идти? Не так ли? Ты сам пришел ко мне, я просто проложил тебе путь и подтолкнул. Ты не делал иного выбора. Мог? Ты думаешь, что мог, но отвечу тебе. Выбор сделан еще до твоего рождения. Ты оказался в каждой точке своего пути, как бы витиеват он ни был, неслучайно. Могла ли твоя жизнь сложиться иначе? Не могла. Ты на той клетке, где тебе суждено быть. Фигуры отличаются лишь манерой ходить, но каков будет финал, решать руке, что двигает ими. И вот ты здесь… Ты сомневаешься! Ты сомневаешься все чаще! Почему? Можешь не отвечать. Я знаю ответ. Ты знаешь ответ. Теперь ты знаешь, что и я знаю ответ. Порог входа в сомнения низок, а выхода недостижим.

— Хватит пудрить мне мозги! Что это за игры? Чем ты меня травишь? Что за игры с разумом? Зачем все это?

— Что будет, когда ты выйдешь отсюда? Ты продолжишь влачить свое жалкое существование, думая, что делаешь что-то великое? Нет! Твоя жизнь не станет прежней. Ты разочаруешься в былом и станешь на путь истинный. В этом-то и суть! Ты должен пойти по общему пути… Ты должен стать, как все! Ты не лучше их! И ты станешь ими! Ты и есть они, они и есть ты… Мир — единое целое…

— А я выйду отсюда? Когда?

— Когда ты ответишь себе на вопрос: «Есть ли у тебя будущее?»

— Есть.

— Ты уверен, что есть и делаешь вид, что знаешь, каков исход. Вот ты и попался. Шах. Затем мат. Фигуры в коробке. Тьма. Пыль. Выполнив свою роль, ты обречен прозябать вечность в чулане.

— Я ответил на вопрос. Выпускай меня! Хватит этих издевательств над человеком.

— А ты — человек?

— И ты туда же? Ты тоже сейчас будешь мне впаривать, что я — выдуманный персонаж?

— Насколько сильна твоя вера?

— В Бога?

— В происходящее.

Я молчал, ибо зерно сомнений активно прорастало в моем разуме. Этого ли он и добивается? Чтоб мой мозг сам заставил верить в этот бред? А если они правы? Вдруг я и есть чья-то форма личности, что сейчас лежит в психиатрической клинике и пускает слюни под препаратами? Все, что я считаю реальностью — это плод фантазии, происходящей у него в голове. Так, стоп, Виталий Александрович, ты уже отрицаешь собственное существование? Ты здесь! Ты мыслишь, а значит существуешь! Но я могу мыслить, образовав сознание в сознании. Это как сон во сне. Ты думаешь, что все реально, пока не проснулся. Ты понимаешь, что спал, и вот она твоя реальность, настоящая и живая. А потом снова просыпаешься… Черт, они смогли добиться своего. Кто я? Зачем я здесь? Почему я до сих пор не могу проснуться?

— Ты молчишь, ибо сомневаешься, не так ли? Твой выбор был основан на реальных ощущениях, логике и чувствах. Так ты думал? Я уверен, что так. Но сейчас все иначе, да? Ты не уверен в том, что видишь? Насколько это реально? Ты не уверен, что это все происходит на самом деле? Что ты упускаешь?

— Что я упускаю?

— Мир — это единая живая материя, где все взаимосвязано. Почему? Законы природы? Законы вселенной? Но кто их написал? Почему все работает именно так, а не иначе? Кто заложил смысл всему? Подумай над этим на досуге, благо времени у тебя предостаточно, — экран начинает мерцать под звук старого модема, а затем успокаивается на беспечном зеленом фоне.

Я лег на кровать. А что если и правда меня нет? Кто я? Виталий Штольман? Шурик Герасин? Никита Вагонов? Кто еще живет в моей голове? Человек в маске? Или я живу в чьем-то разуме? Кто ты — гость или хозяин? А-а-а-а, невыносимо. Поток мыслей был настолько быстр, что огонь его угас. Голова опустела. Тишина. Ни мыслей, ни идей. Просто безмятежный шум. Он-то и усыпил меня, отправив в темные миры подсознания, где лишь чернота и тишина. Кажется, это и было мне нужно, ибо еще чуть-чуть и голова бы разорвалась от потока идей.

 Действие вытекает из бытия!

 Только для печали есть граница, а для страха — никакой.

 Многие знают многое, никто не знает все.

 Не идти вперед, значит идти назад.

 Сущее является таковым, благодаря самому себе.

 Цель оправдывает средства!

 Зло пожирает само себя!

 Наружность вещей обманчива.

Красная глава

Утро… Если можно его было таковым считать. Часы по-прежнему показывали 23 часа 58 минут и 31 секунду. Я встал, надел зеленые тапочки и отправился к умывальнику. Из крана полилась тепленькая вода, менее ржавая, чем в черной комнате. Зеленая зубная щетка с зеленым ворсом из зеленого тубуса познакомилась с зеленой зубной пастой из зеленого тюбика, что отдавала какими-то неприятными травами… Из всех я уловил лишь едкие ноты мяты… Следом отправился в душ. Вода все еще была свежа, но уже можно было помыться. Терпимо.

Приехал лифт с завтраком. Зеленый чай. Зеленый торт с миндалем. Орехи эти я не любил, ибо однажды чуть кони не бросил с пары горстей. Оказывается, что в миндале есть какая-то кислота, которая при попадании в желудок дает реакцию и появляется цианид, то есть реально возможно отбросить коньки. Мало ли они все еще хотят меня отравить? Тут-то не спасешься сорбентом… И скорую не вызовешь… Эти твари, что смотрят в экраны, будут только наслаждаться моими страданиями. Обойдутся! Миндаль остался на тарелке нетронутым.

Закурил… Красота! Сигареты — идеальный компаньон в путешествии по моей никчемной жизни. Хотя вместо чая лучше бы кофейку, но и так сойдет! Чего харчами перебирать, когда сидишь в четырех стенах. Тех, кто громче всех кричит о справедливости, жизнь трахает сильнее. У нее стояк на такие извращения… Потому помолчу!

Врата щелкнули и дверь в новую комнату отворилась. Я подошел к проему, оттуда в глаза бил красный цвет, он раздражал. К зеленому я уже привык, а тут какая-то агрессия. Теперь мне там еще сутки сидеть? Я понял, как тут все работает. Не глупый! Надо собрать манатки! Кто ж знает, когда обед? По расписанию, аль нет… Допил чай, доел торт, прихватил пепельницу, вытряс ее бычковое содержимое в унитаз, сполоснул в раковине, вытер зеленым полотенцем и двинул навстречу новому дню.

Как только я пересек порог, дверь за мной захлопнулась. Из колонок загромыхал жесткий хард-рок, а в нос ударил запах мужского пота. Э-э-э-э, так мы не договаривались! Верните меня обратно в мою зеленую комнату! Побарабанив в дверь, стало понятно, что путь в этой игре лишь вперед, отчего пришлось как-то попытаться свыкнуться с новыми реалиями. Но как? Невыносимые свет, звук и запах наносили разящие удары по моей нервной системе… Раз за разом… Нон-стопом… Надолго ли меня хватит?

Я огляделся. Если бы убрали внешние триггеры, то здесь можно жить. Естественно все цвета в комнате соответствовали общему стилю, то есть красный был везде. Кровать пошире, уже не панцирная, а с металлической каркасной сеткой, да с матрасом на пружинах. Человеческий унитаз с красным ободком. Мягким. Огорожен кабинкой. Теперь можно испражняться в гордом одиночестве. Уверен, что среди зрителей этого реалити-шоу есть те еще извраты, кто наслаждается зрелищем, как Виталий Александрович в позе орла пытается выдавить из себя фекальные массы. Именно такие грязные животные и спонсируют подобные акты издевательств над людьми. Красный умывальник. Красная душевая кабина. Красное махровое полотенце для лица. Красное махровое полотенце для ног. Оба новые. Камеры. Колонки. Экран с красной подсветкой. Напротив двери, из которой я пришел еще одна. Судя по всему, ведущая в новую комнату. На всякий случай дернул ручку. Закрыто. Неудивительно. Что это за филиал ада, где все красное? За что мне это? Где ж я так провинился-то? Кто-то скажет мне? Не может быть, что все это происходит в моей голове. Такого мазохизма попросту не существует. Зачем издеваться так над собой? Не-е-е-е-ет, это они внушают мне подобное, чтоб я верил, но с меня хватит. Еще пободаемся! Пора, Виталий Александрович, превратиться из качающегося и вздыхающего на ходу бычка в самого настоящего «toro de lidia[1]», чтоб дать просраться этим тореадорам, машущим пред моими дикими глазами красной тряпкой уж третий день…

На кровати аккуратно сложенная форма. Красные штаны. Красная футболка. Красные трусы. Красные носки. Красные тапочки. И красный пиджак на одной пуговице. На экране появилась надпись: «Старую одежду снять и положить в лифт, новую надеть!»

А чего это я должен слушаться их? Вот еще! Они со мной творят, что им вздумается, а мне подыгрывать? Нет, нет, нет! Терпение имеет свойство заканчиваться, и я как раз на грани.

«Где ты, трус в капюшоне, что скрывает свое лицо? — я заорал в первую попавшуюся камеру, — Давай поговорим! Выходи давай! Я не буду больше выполнять ваши указания, пока ты не сменишь пластинку и не выключишь эти запахи и звуки, понял? Понравится такое твоим зрителям, а?»

В тот же миг звук и запах врубили на полную мощь. Я заткнул уши руками, но было все равно так громко, что не слышно было мыслей. От едкой вони, пробивающейся прямо в душу, зеленый чай и зеленый торт познакомились с красной комнатой. Пришлось повиноваться. Бунт был убит в зародыше. Зеленая форма отправилась в лифт, а красная — на мое бренное тело.

«Ты доволен? — я повернулся кругом пред камерой, — Чего молчишь? Хватит прятаться! Я знаю, что ты меня слышишь! Выходи!»

Экран так и остался гореть красным цветом. Мой похититель не хотел выходить на связь. Заткнув нос, я уложился на кровать. Как популярен стал вопрос: «Что же происходит?» Не могу я сходить с ума так жестко. Это ж клиника! Никогда не замечал в себе чего-то сверхпсихозного. Чего нужно этому иллюминату? Они вербуют меня? Что мы знаем об иллюминатах, Виталий Александрович? Думай-вспоминай! Так-так-так… Стремление править миром. Братство смерти. Череп и кости. А причем тут я вообще? Чем я могу им быть полезен? Вести подрывную деятельность? Против кого? Зачем? И главное, почему так сложно? Могли бы и использовать банальное телефонное мошенничество, да и выбрать жертву потупее… Из этих, что готовы участвовать в тайных спецоперациях ФСБ, а потом переводят свои миллионы на безопасные счета, которые совсем не безопасные… Меня им придется долго ломать. Я — крепкий орешек. Да и чем я могу помочь тайной организации, что управляет миром. Вы серьезно? Все, что касается меня, оказывается в фекальных испражнениях. Все! Абсолютно все! Что там еще? Полная секретность. Ха, нашли, кому доверить тайну. Я ж то еще трепло, могу и книгу о них написать. Да не… За такое убивают. Memento mori[2]. Не буду писать, жить хочу. Черт, теперь и я начал латынью блистать… Причем лозунгами иллюминатов. Что там еще? Гробницы. Склепы. Люди в мантиях. Маски. Свечи. Число «322». Что оно значит? Дата рождения Демосфена или смерти? Я не помню. Интернета нет, уж извините! Чему он там учил своих адептов? Нравственная сила. Благородство мысли. Честь. Слава. Прошлое. Как поставить в этот ряд мое имя? В споре о тени осла осел я. Нет, тут что-то другое. Я им не нужен, как союзник, я — жертва. Они так думают… Но просто так не сдамся. Знают ли они, что я столько знаю об их тайной организации. Не такая уж она и тайная, получается… Они думают, что я расслабился и стану для них легкой добычей. Нет-нет-нет. Я чувствую себя ограбленным. У меня украли больше, чем что-то материальное. Они украли мою личину. Они заставили меня верить, что меня не существует. Это больнее, чем терять деньги… Намного больнее… Они думают, что я буду лизать лезвие топора, которым мне вот-вот снесут голову, но я наелся. С меня хватит!

Может, это встряска, ибо в последнее время я оскотинился, отчего перестал писать резкие вещи. Когда творец сыт, он добр, а это плохо. Мне нужны были негативные перемены в жизни и вот я здесь. Что ж… Доигрался с желаниями, а я ведь предупреждал тебя, твердил… На дне чертогов разума обрел огонь для творчества? Добро пожаловать в ад! Нравится? Этого ли ты ждал? Однажды оттолкнув дарованный свет, ты погрузишься во тьму… Навсегда… Еще некогда льющийся рекой кристально чистый поток энергии стал отдавать смрадом и гнилью. Увы и ах, в подземельях Люцифера не пишется никак. Ни мысли, ни строчки, ни словосочетания… Выжить бы в этих жерновах и не перемолоться… Кто управляет этой игрой? Кто двигает фигуры? Явно не этот неизвестный персонаж в капюшоне… Он лишь исполнитель… Рука… А чья же голова?

Звук панк-металла из колонок резко сменился на звонкую детскую песню, экран стал голубого цвета, секунд через пять раздался звук гонга и все вернулось на круги своя.

Сбои в системе? Что это сейчас было? Так в реальной жизни не бывает. Или бывает? То, что мы называем чудесами — это проявление милосердия архитектора мира. Многие зовут его Богом, ибо не могут объяснить сотворение человечества разумными существами, наделенными какими-то судьбами, часто непредсказуемыми, как для их обладателей, так и для окружения. Глава иллюминатов — создатель матрицы? А они его адепты? Что хочет он донести до меня? Они хотят меня сделать таким же? Чтобы что? Чтобы я доносил волю системы до ботов? Но почему я? Почему таким способом? Сломать мою личину, чтоб собрать заново в нужной последовательности? Или я проснувшийся ото сна в этой программе? Я — ошибка? Меня стоит исправить, а если не выйдет, удалить без следа? Потому они не убили меня сразу? Им нужно понять, как появляются такие, как я, чтоб закрыть лазейку? А прорывы в реальности — это дыры в коде, что ведут меня на соседние ветки развития сюжета?

Мне давно казалось, что я из другого мира. Точно из соседнего. Нельзя так не попадать в ноты жизни. Здесь я чужой… Здесь другая музыка, другие танцы… Меня привезли инопланетяне и оставили для какой-то цели? Но для какой? А этот человек в маске охотник за моим видом? Его организация хочет найти остальных? Что знает он? Чего не знаю я? Мою планету уничтожили, а меня отправили на спасательной капсуле, и я упал сюда? Я — супермен? Но где мои сверхспособности? Чего я летать не умею? В чем я хорош? В никому ненужной писанине, что рассказывает людям очевидные вещи, коих они в упор не видят?

А если я просто в обычной тюрьме? Что-то натворил и сижу в одиночной камере. Допустим, убил кого-то. Может, двоих. Или троих. Я — маньяк? А человек в маске — следователь, что приходит ежедневно на допрос? Вот откуда вопросы: «Кто я?» и «Почему я здесь?» Стало ясно. Я — серийный убийца, блуждающий из одного СИЗО в другое, а мой мозг смоделировал этот веселый квест. Могу ли убить человека? Думаю, нет. Это говорит во мне Виталий Штольман. Но кто еще сидит в моей голове. Не зря же Никитос говорил мне, что я всех их убил. А если они вовсе и не персонажи моих книг, а реальные люди? Думай-думай! Нет, я же не настолько шизанутый. Это все они внушают мне, что я — псих. Нет нормальных версий происходящего. Та срань… И эта срань… Везде одна срань… Ничего непонятно, кроме того, что я третий день сижу в разноцветных бетонных коробках и ковыряюсь в своих мозгах. А это опасно! Какого дерьма там только нет. И чем дальше, тем хуже! Какого кролика еще достанет разум из этой шляпы. Хватит с меня фокусов с ожившим Никитосом или кладбищем моих персонажей. Слишком уж все это реально и мне чертовски не нравится. А Шурик со своими стихами в печенках уже сидит. Чую, мы еще не попрощались. Где он бродит по темным закоулкам, чтоб однажды высунуть свое жало для нравоучений или еще каких мерзотных рифм. Что за стихи он вообще пишет? О чем? Одна опальная блевота. Я так тоже умею. Ну-ка, погоди…

Вот это да, что могу… Слыхал, Шурик, это я пишу стихи, тебя не существует. Это я… Это я…

Я закурил и начал ходить по камере. Что дальше? Что дальше? Во!

И нет согласия в душе. Раздор.

Жестко что-то выходит… А-а-а-а, плевать! Кто меня вообще услышит?

А я все бьюсь в ворота головой.

Несчастный, тронутый, разбитый…

Мой лоб в крови. Я беззащитен.

Пошли вы!

Пошли вы все!

Так далеко, что долго…

Что за бред у тебя в голове, Виталий Александрович?

И сердце колит. И душа.

Года прошли. Года идут.

А ноги все топчут знакомый маршрут.

Без славы.

На этом и закончим… Делов-то… Слыхал, Шурик? С ходу экспромтом! И я даже не поэт! Учит он меня еще, гад… Так, стоп! Потоком вышел стих… Без проблем… Без затыков… Он мой вообще? Так и запишем: «Находился он под влиянием той темной особы!» Шурик, твоих рук дело или не твоих? Признавайся! Где ты? Выходи, литературная мразь! Где ключ к истине? Или ты только во снах появляешься? Записку оставить не мог? Аль еще какой знак… Бесишь!

Красный свет экрана под звук старого модема сменился кадром комнаты со столом. Объявился человек в маске. Я подошел к телевизору.

— Да здравствует, узник!

— Давно не виделись.

— Кто ты?

— Это уже не смешно!

— Кто ты?

— Весь вчерашний день ты методично убеждал мой разум, что меня не существует, а теперь спрашиваешь: «Кто ты?» Серьезно? Чего молчишь? Ты же поговорить пришел! Давай поговорим! Кто я? Кто? В какой-то момент я превратился в мужика, засыпающего под телевизор. Сойдет? Нет? Мой стакан и не полон наполовину, и не пуст, он разбит… Вдребезги… А сейчас я хожу по этим осколкам… Кто я? Не знаю уже! Хватит! Давай поедем дальше… Ты скажешь свою загадочную фразу на латыни, а я потом размышлять буду над ней…

— Alienatio mentis[3].

— Становишься предсказуемым.

— Почему ты здесь?

— Потому что вы — отродья дьявольские любите пытать людей. Вот почему, понял! Чего вы добиваетесь? Хотите разломать мой мозг и собрать заново? Для чего? Чтоб я служил вам, как верный пес? Не дождетесь! Я расскажу о вас миру. Книгу напишу. Обо всем, что здесь происходило, понял? Мне уже плевать… Ваши тайны станут явными… Ненавижу все ваше отрепье!

— Ты считаешь себя другим, не так ли?

— Да, я другой.

— Философом себя возомнил? Где твои принципы? Где идеалы? Где бочка, на край? Ты — смердящая тряпка, что воняет и воняет о своем ведре со стухшей водой. Вот и все!

— Фантазии должны греть душу, иначе зачем они?

— Чего ты боишься?

— Когда ты прекратишь игнорировать мои вопросы?

— Чего ты боишься?

— В этом мире столько прекрасного и светлого, что мне совершенно непонятно, как вы… Людьми вас назвать язык не поворачивается… Как же? Мелкие людишки… Да-да… Маракуши… Мне совершенно непонятно, как эти маракуши смогли променять цветущий мир на безликую и смердящую грязь подземелья Люцифера… Эй, дьявол, завязывай, у тебя скоро закончатся посадочные места!

— Чего ты боишься? — Иллюминат повысил свой металлический голос на три тона вверх.

— Не нравится? Вот и мне не нравится, когда ты так делаешь!

— Чего ты боишься? — От вопля человека в маске затрещали колонки и мои уши.

— Ничего не боюсь! Понял?

— Ты человек, а значит боишься. Чего ты боишься?

— Как ты меня достал. Талдычишь одно и то же… Орешь на меня… Да много чего боюсь. Высоты. Змей. Пауков больших. Крыс. Беременных женщин. Зачем мне все это перечислять?

— Чего ты боишься на самом деле?

— Мне все же начать перечислять?

— Отбрось банальности, переходи к сути.

— Так я тебе и сказал.

Звук в комнате снова резко повысился до такой громкости, что стало резать по ушам, а голос человека с экрана бил поверх: «Чего ты боишься? Чего ты боишься? Чего ты боишься?»

Я закрыл уши, тогда иллюминат ударил едким запахом пота… Стало еще омерзительнее… В него он добавил какие-то ужасные примеси, которые просто разрывали мои обонятельные рецепторы… Пришлось одной рукой закрыть нос, пожертвовав одним ухом. Голова просто раскалывалась, я чувствовал, как кровь пульсирует в мозгах, еще чуть-чуть и произойдет смачный взрыв на потеху публике. Я снова был приговорен к смерти… Я чувствовал это… Несправедливо… Но кому не плевать до моих переживаний? Старая с косой вновь решила напомнить о себе, мол, времени у тебя, Виталий Александрович, осталось не так-то много, прекрати заниматься глупостями, твое дело — понять, что они от тебя хотят и выдать им нужную информацию. Прислушиваться к ней, конечно же, не стал. Чего эта старая о себе возомнила? У бабули явные признаки маразма, а она еще и указывает мне что-то… Как настанет время, так и поговорим. Не сейчас! Уж точно не сейчас!

«Чего ты боишься? — продолжал скандировать свой лозунг человек в маске, — Чего ты боишься? Чего ты боишься?»

Что он хотел от меня, догадаться я не смог. Какой правильный ответ? Я упал на кровать и накрыл голову подушкой, звук стал еще громче и пробивался через нее. Это было невыносимо. Еще чуть-чуть и все, кровь носом пойдет в последний раз, но вдруг стало максимально тихо.

— Людей! — заорал я, — Я боюсь людей. Все беды от них. Люди — главная ошибка создателя. Доволен?

— Вполне!

— Если бы не ты, то я бы сидел сейчас в гаражах и бухал с Аркадьичем его самогон, цитировал классиков и размышлял о своем неудавшемся величии. А теперь я тут! Без знания! Без ведома! Без жизни! Одни лишь страдания… Из-за таких людей вот как ты… Если ты вообще человек! Да, я боюсь тебя! И что? Бояться незазорно! И это не мешает дать тебе отпор понял? Отчаявшиеся люди опасны! Чтобы выбраться из темной чащи, нужен страх и нежелание умирать… Воображаемые волки добавляют сил в ногах… Знаешь? Ты зна-а-а-аешь! Именно поэтому ты носишь маску! Чтоб я не нашел тебя! А я найду тебя после того, что ты со мной сделал! Понял? Найду и выпотрошу твои кишки, а потом буду смотреть и, улыбаясь, задавать вопросы: «Кто ты? Зачем ты здесь? Чего ты боишься?» Хочешь этого? По твоим бегающим глазкам вижу, что не хочешь. Ты думаешь, я не смогу? Не смог бы… Раньше… Но это ты довел меня до ручки… Теперь я способен на многое… Где ключи от дверей? Открой! Ты меня уже достал. Я не знаю, что надо от меня тебе, твоему хозяину или кому-то еще из вашей секты. Хватит этих загадок! Я не могу думать в заточении. Эти твои игры с комнатами свели меня с ума. Я — безумец. Вот ответ на твой вопрос: «Кто ты?» Понял? Я — безумец, я — псих. Не шути со мной! Все прояснилось! — Я замолчал, но мой голос внутри головы продолжил сей монолог, — Ты боишься не людей, Виталий Александрович, а себя. Знание создает чудовищ, ибо любое слово, вылетевшее из твоего рта, приносит лишь боль и разочарование. Разумеется, речь идет о правде, но уверен ли ты, что она за тобой, а не за ними?

— Ты стал призраком, — не унимался иллюминат, — Тебя ненавидят, тебя любят, но никто не знает, каков ты был при жизни, остались лишь иллюзорные воспоминания о былом, они стираются и заменяются другими. Что осталось оригинального? Оболочка? У призраков нет оболочки. Ты — пустое место. Ты — тень в ночи.

— Ты два дня выносишь мне мозг, чтоб осознал я свою никчемность? Браво! — Ладоши мои самопроизвольно начали хлопать, — Думаешь, я не знал этого? Все я знал и без тебя. Понял? Выпусти!

— Тебе не уйти! Не вынуждай меня уничтожить тебя.

— Ты решил поиграть в Бога?

— Я могу убить тебя одним лишь нажатием на кнопку.

— Думаешь, я боюсь смерти? Ни разу. Лишь времени жаль, что она заберет, ибо не все успел. Плевать я на тебя хотел! И слишком мелок ты для Бога. Ты — черт! Чертенок… Чертенок на побегушках у сатаны! Или кем ты там себя возомнил. Такие как ты не могут ничего создать, лишь разрушить. Ты — дьявольское отрепье. Ты — дом напротив тюрьмы. Ты — философия измены. Ты — изношенное тело. Ты — звенящие кольца на руках. Ты — природа ревности. Ты — пыль на шкафу. Когда-нибудь ангелы спустятся с небес, и познаешь ты синдром отмены. Bellum internecivum[4]! Видал? Я тоже кое-чего знаю на древнем языке. Не ты один такой тут умник!

— Ты умрешь в одиночестве, каким бы великим себя ни мнил… Разъедающая пустота станет твоим извечным попутчиком…

— Слышь, ряженый, — я истерично улыбнулся и закурил, сигареты стоило экономить, но не в тот момент, — организуй мне бутылочку коньячка, не могу уже на трезвую голову тебя слушать. Тошно… Будем считать это лекарством для души!

— Ненависть прокладывает новые пути.

— Ага-ага, а знание разрушает твою жизнь. Я читал философские трактаты. Коньяк будет? И лимончик, будь добр, а! Только свежий и без толстой корки, а то там есть совсем уж нечего будет.

— Ты думаешь, что мир — это иллюзия, притворная и разукрашенная, но ты его создал.

— Я? Уже я его создал? Вот кому нужны санитары! Не мне! Не мне…

— Ты никогда не замечал, что твоя жизнь сбоит? Люди ведут себя, как многозадачные боты. Вокруг их массы, но чувство пустоты не покидает тебя. Ты не замечал, как они с концами исчезают из твоей жизни? Они будто выполнили некую задачу и растворились. Сколько их? Сотни? Тысячи? Некоторых ты даже считал своими друзьями, где они сейчас? Ты одинок лишь потому, что являешься ошибкой этой программы. Кто-то разбудил тебя и показал реальность. Она пугает… Лишь тебя… Остальные слепо выполняют свои задачи, агрессивно защищая интересы программы. Иногда сознание ломается для того, чтоб ты прозрел. Ты думаешь, что прибыл в этот мир не в наказание, а для активации спящих ботов, но этому не бывать, ибо мы уничтожим тебя.

— Ну да-да, точно! Все так и есть… Все так и есть… А ты психиатру давно показывался? Как же ты меня бесишь! — мой бычок был жестоко затушен в пепельнице, а затем она полетела прямо в телевизор. На нем образовалось здоровенное темное пятно, но картинка еще частично показывала комнату иллюмината, — Ты меня все еще слышишь? Слышишь… Вот слушай теперь! А судья ли ты мне? Кто ты вообще такой? Как смеешь? Ты даже лица своего показать боишься! Но судить меня решил? Здесь я — судья. Я — присяжный. Я — свидетели. Я — прокурор. Я — адвокат. Я — удар молотка. Как смеешь ты меня винить в чем-либо и угрожать, лицо скрывающий трус. А? Ты виновен! По всем статьям! Гордыня. Жадность. Гнев. Зависть. И лицемерие. В тюрьме ты, а не я, ибо свободен дух мой. Этим стенам не удержать его, понял? Они хрупки. Посмотри на меня! Смотри, как созданное тобой наказание разбивается о неудержимую свободу.

— Ты слишком много хочешь от жизни, но не готов отдать ей взамен ничего! — экран становится красным.

— Да? Сейчас я тебе дам взамен. Так дам, что не унесешь!

Когда в вулкане собирается слишком много огня, он взрывается. Примерно то же самое случилось и со мной. Мою и так шатающуюся крышу сорвало мощным взрывом. Магма разлетелась во все стороны. И все это происходило под нотки хардкор-металла, льющегося из колонок.

Красная зубная паста выдавилась из красного тюбика прямо на красный пол. Следом ее примеру последовал красный шампунь. Красная туалетная бумага размоталась по комнате в задорном полете. Красная кровать перевернулась в момент, одна ее боковушка слетела сама, вторая была добита несколькими ударами ноги, отчего вырвалась со своего штатного места вместе с погнутыми красными крюками. Ее то я и швырнул в красный умывальник. Откололась лишь часть красной керамики. Еще удар. Еще. Красный кран выдран с корнем. Из него фонтаном хлынула вода. Прозрачная. Хлесткий удар саданул по дешевому красному пластику кабинки туалета. Образовалась дыра. Из поврежденной руки засочилась красная кровь струей, но это совсем меня не остановило. Подняв с пола отлетевшую металлическую ножку кровати, я принялся за крушение красного унитаза. Крышка красного бачка улетела в другой конец камеры, где звонко разбилась. Вода хлестала и отсюда. Удар. Еще удар.

«Ну как? Нравится, рожа иллюминатская? Камеры я оставлю напоследок… Ты будешь лицезреть все… Абсолютно все!» — зверски орал я, пустив в ход свое оружие против красной душевой кабины.

Пришлось держать дистанцию, чтоб разлетающееся во все стороны красное стекло не помешало мне закончить крушение моего маленького неспокойного мирка. Человек в маске все видел через свое око, я был уверен в этом на сто процентов, именно поэтому звук, музыка и запах пота были выкручены на максимум. Но остановит ли это человека, что в праведном бешенстве? Не-е-е-ет! Конечно же нет… Жалкая попытка. Найди оружие посерьезнее. Вода начала хлестать и из места, где когда-то был душ. К слову, она была теплее, чем в зеленой комнате. Это радовало, но мыться я не собирался.

«Слышите меня, мрази? Закончить ваше шоу? — кусок стекла оказался напротив моих вен, — Дрочите там на происходящее, да? Мечетесь в экстазе? Шоу на десять баллов? — стекляшка пошла в ход, ей я выпотрошил красную подушку, порезал красную простынь и красное одеяло. Закончив свою миссию, она полетела в телевизор, а затем я повис на нем, долго инженерная конструкция держаться не смогла и рухнула на пол, уже полностью покрытый водой. В камере вырубился и свет, и звук, лишь невыносимый запах пота остался. Я оказался в кромешной тьме. Лишь красные лампочки на камерах продолжали мигать, — Трансляция на аварийном генераторе, да? Все предусмотрели, гады? Как вам такая игра? Ну где ты там, слон таежный? Заходи! Разберемся на кулаках, как мужики! Или на шпагах с пистолетами… Выбирай любое оружие! Я не люблю драться, но для тебя сделаю исключение! Ты меня уже достал!»

Запах пота перебил сладковатый газ. Знаем — плавали. Сейчас снова вырубят меня. Трусы! Чертовы трусы! Разум начал проваливаться в окружающую тьму. Я до последнего сопротивлялся, периодически задерживая дыхание и пытаясь не закрывать глаза, но химия оказалась сильнее, отчего мое бренное тело рухнуло в воду. Удар о красный бетонный пол оказался неприятным, но чувство боли было уже где-то далеко и в миг забылось, отдавшись на волю победителя этого сражения. Последнее, что я слышал, это отворяющиеся засовы двери и чьи-то хлюпающие шаги. Дальше все — тьма. Разум, прощай! Ultra posse nemo obligatur[5]!

Я погрузился внутрь черноты и вдали появились белые точки, что, приближаясь обозначились, как нули и единицы. Ничего непонятно… Что это? Какая-то последовательность? Исходный код? Где же микрочастицы? Цифры исчезли. Материя стала густой, я ощутил ее, будто попал в некий воздушный кисель. Сколько я пробыл в беспамятстве, не знаю. Сознание начало приходить в себя, когда кто-то хлестко выписывал мне одну пощечину за другой. Вокруг было по-прежнему мокро, ибо мое тело продолжало лежать в воде на бетонном полу. Я открыл глаза. Свет фонарика ударил по ним.

— Ну наконец-то! — расхохотался знакомый голос. Это был Шурик, — Я уж думал, ты помер!

— Убери фонарик!

— Да-да! — он поднял свой светильник, прилепленный к голове, вверх, — Ты чего тут разлегся? Потонешь же!

— Ты реальный или я во сне?

— Да тоже думал так чудак, что в чудеса поверил. Завидел он в овраге неведомого зверя и…

— Ну, хорош! Голова раскалывается!

— Эй, бедолага, где твой щит? Меж зверьем и трусом — тонкая нить!

— Я тебя сейчас ударю!

— Кровь на снегу, да в горле стыд… Ты здесь герой? Нет…, — Шурик задорно улыбнулся и протянул мне руку, — Вставай давай! У нас с тобой еще много дел. Пошли отсюда!

— А что…, — Я взглянул на дверь, ведущую в следующую комнату, она была открыта, — На этом все? Мучения закончились?

— Да-а-а-а, наворотил ты тут дел. Знатно тебя бомбануло! Все сокрушил! Вставай давай! — Я взял руку Шурика, чтобы подняться. Она была настоящей, отчего стало еще непонятнее, — Они могут убить твою оболочку, они могут стереть память, они опасны для тебя. Почему? Боятся! Система должна быть идеальной, потому-то и правят ошибки. Ну вот и карты все раскрылись. Добро пожаловать в программу стирания!

— Я действительно в матрице?

— Кто знает? Кто знает? Когда ты поймешь, как все устроено, то станешь на финальный путь в этом мире. Знания открывают врата в вечность, здесь тебе больше делать будет нечего…

— Куда нам надо идти?

— Отсюда!

— Зачем?

— Ты что, баламошка, шоль, аль у тебя Стокгольмский синдром развился?

— Иди ты!

— Варлам дворам: «One love!» Дворы Варламу: «По пути Шаламова… До севера»… За прикормку неверную. Сыпал поровну… Теперь порознь с дерзкими… Жизнь кроет… Да?

— Шурик, давай без твоих рифм, и так тошно!

— Меня в такие моменты прорывает. — Он посветил в дверной проем, — Прошу!

— После вас!

— Ну после нас, так после нас, мы люди негордые.

Мы зашли в длинный петляющий коридор с низкими потолками, под которыми шли связки каких-то толстых кабелей и торчали куски арматуры, пришлось даже нагибаться местами. Шагов через сто пред нами образовалась просторная комната с тусклым желтым освещением. По середине стояли два стула. Перед ними три камеры. Одна захватывала общий план, остальные брали крупным планом стулья.

— Тут что интервью снимать будут? — удивился я.

— Да.

— Мое?

— Да.

— Кто? Иллюминат? Если он, я ему рожу начищу. Честное слово, начищу. Или убью вообще! Если это он, я за себя не отвечаю!

— Он уважал Есенина за стиль… И Маяковского он чтил за дерзость… А Пушкина совсем уж не взлюбил… Письмо Татьяне сбило ритм… Когда пред классом выступал… Был высмеян и ставлен на порок… Пророк проворный прыгнул в кузовок… И был таков!

— Да кто?

— Увидишь. Садись давай. Жди. Я позову его.

— Кого его?

— Мотая кому-то нервы, не думай, что будешь первым… Кто не получит по морде… Как смеешь спорить ты? Бикфордов шнур на пути к динамиту… Искрит… Аккордом упорно… От спора до порки… Держи портки впору… И по просторам!

— Шу-у-у-урик!

— Да-да! — донесся откуда-то издали его голос.

— Ты куда?

Ответа не последовало.

Вот же скот. Притащил меня сюда. Зачем? Шоу продолжается? Они сменили формат? Теперь мне нужно давать комментарии? Это последняя комната? По пути я не видел других дверей. Квест пройден?

В комнату зашел человек, я знал его, отчего вжался в стул, бежать было некуда, все мои мысли вмиг заглохли. Это был преступник по прозвищу Бабочка, что получил свое прозвище за использование соответствующих ножей при расправе с людьми. Я знал его не понаслышке. Он работал на Виктора Палыча, которому принадлежала «Барбара», где ваш покорный слуга прожигал свои никчемные дни и чуть не расстался со своими рукописями, а следом и жизнью. Его и всю его братию посадили по моей наводке, вернее, я был приманкой по воле опера Гробова. Так, стоп! Опер же убил Бабочку при задержании. Прямо у меня на глазах. Мне этот маньячина еще нож в плечо метнул, я потом в больнице откисал. Операцию даже делали. Я точно видел, как законник разрядил в него всю обойму из своего табельного. Как он выжил? Это просто невозможно! А он стоит сейчас предо мной, камеры настраивает. В простом пиджачке. Чистом, но старом. Глаза уже не отдают смертельным холодом, в них какая-то заинтересованность процессом. Может, это его брат-близнец? Добрый. И не умеет резать людей на ремни. Да не, это все иллюзия. У маньяков всегда так, чтоб жертва лишний раз не вибрировала, потому-то они и ведут себя соответственно. Но это если б Бабочка первый раз меня убить хотел, а так ведь меж нами уж давно все точки над «i» расставлены. Я так и знал, что вся эта движуха — дело рук Виктора Палыча. Простое решение — чаще всего верное, а то ты, Виталий Александрович, разогнал столько кипучих теорий. Чуть ли не мировой заговор вокруг тебя организовался. Ага-ага. Да кому ты нужен? Писака недоделанный. Сейчас поговорим под запись о том, как я всех подставил, а потом Бабочка достанет свои ножи и нарежет на гуляш. Вот кино-то получится. С трех ракурсов. Потом Виктор Палыч с корешами будет на зоне с восторгом смотреть на обыденность ужаса. «Оскара» в этом фильме мне не дадут, это точно.

— Ну что ж начнем? — маньяк не был таким резким и холодным, как раньше, что несказанно удивило меня, — Вы знаете меня?

Я слегка кивнул.

— Замечательно-замечательно. Я так рад, что мы наконец-то встретились. Тогда начнем.

— Что начнем?

— Интервью! — удивился тот и душевно улыбнулся, — Это же очевидно! Иначе зачем я здесь?

— Ах, да! — мне было максимально не по себе, ибо я все еще чувствовал подвох в этом спектакле, где в какой-то из сцен меня реально убьют, — А где Шурик? Свинтил? Сволочь! Я так и знал, что он работает на них!

— Здравствуйте, мои дорогие зрители! С вами я, Иван Прокофьев, и наша передача «Лица». Сегодня у нас в гостях звезда люберецкого литературного андеграунда Виталий Александрович Штольман. Здравствуйте, Виталий Александрович! — Бабочка встал со стула и протянул мне руку, я аккуратно ответил.

Что вообще происходит? Бабочку зовут Иван Прокофьев, и он — телеведущий? Мы сейчас реально будем говорить о литературе? С этим маньяком? Нет, Виталий Александрович, это не может быть реальностью, попросту не может. Так не бывает! Я же так и подумал, когда Шурик появился! Он живет в моей голове! Он там давно прописался! Я все еще лежу в той луже средь разбитого хлама. Вероятно, воды стало столько, что я начал захлебываться, а от нехватки кислорода у меня галлюцинации. Ну реально, что за сюр происходит? Окей, давай поговорим. Интересно, куда все это выведет?

— Здравствуйте, Иван! Да никакая я и не звезда, так пишу о том, о сем… Повестюшки, да хохотушки… Реже о чем-то глубоком…

— Не скромничайте, Виталий Александрович!

— Хорошо.

— О творчестве вашем и так все известно, потому мы опустим эту часть и сразу перейдем к волнующим меня вопросам, — Бабочка удобно развалился на своем стуле и закинул ногу на ногу, — Если бы ваша жизнь была произведением, а это кажется так и есть, то насколько она вторична? Ведь все сюжеты уже давно объезжены и скатаны. Собирая известные формы, конструктор вторичности первичен? Архитектурные шедевры строят из тех же материалов, но вы берете объекты покрупнее. Миксуя плагиат, шедевр не сотворить? Или сотворить?

— Взят на поруки маньяка. Подпись. И число, — пролетела мысль, вслух же я решил подыгрывать, — Это Чарльз Буковски виноват, что я написал роман взросления слишком рано. Вдохновленный «Хлебом с ветчиной» я ринулся писать, а стоило это сделать десятью годами позже. После «Смерти в кредит».

— Почему же?

— Буковски сам украл формат.

— Люди взрослеют, Селин не был первым, кто это сделал.

— Не все взрослели в дерьме и им же восхищались. Это даже не плагиат, а скорее всего оммаж.

— Дань уважения Буковски?

— На тот момент, да! Сейчас перестал его уважать.

— Почему же?

— Слишком примитивен, местами груб и не отесан. Надоело просто! Взять если Генри Миллера… Ну или Селина до того, как он тронулся своим язвительным умом… Они изящнее излагали мысли. Вот и мне в какой-то момент мне стало нравиться играть со словами.

— Форма стала выше сути?

— Шикарный сюжет заключается в методичном вождении за нос читателя. В финале ему еще надо лупануть книжкой по лбу, и он скажет лишь спасибо. Писал ли я так? Нет. Почему? Я слишком люблю мыслительный процесс. Он всегда был моим сюжетом, потому-то меня читают лишь истинные ценители погружения в буквы. Без сути писать нельзя, она внутри формы. Хотите ее найти? Берите лопату и копайте меж букв. Там найдется масса интересного…

— Что же?

— Проекция негодования на этот мир, укутанная в веселые абстрактные представления одной личности, выглядывающей из темного угла. Текст — это простой конструктор, который нужно лишь собрать в соответствии с философией истории и возрастным цензом.

— Вашей или мировой?

— Истории?

— Да.

— Моей. Какое дело маленькому человеку до мировой истории?

— Поспорю. Общество устроено таким образом, что люди в персоналиях могут испытывать одни чувства, а на коллективном уровне совершенно противоположные. Выделяться нельзя или сожрут «свои» же.

— Потребность говорить правду все чаще и чаще покидает людей, да и прислонять свою никчемную личность к чужим заслугам — так лицемерно и так смешно.

— Некоторые исторические события влияют абсолютно на всех людей, они меняют философию жизни.

— Возможно раньше, но не сейчас. Мир не меняется так резко и в лоб. Те, кто управляет им, научились делать это незаметно. Да, и нам на микроуровне не так важно, что происходит на макро. Есть вещи, которых не изменить, их нужно принять, к ним приспособиться. Если поменяли правила, то старые уже не вернуть, стоит играть по-новому.

— Есть и обратные примеры.

— Есть, не спорю. В истории. В живую я их не видел. Да и куда мне маленькому человеку?

— Давайте вернемся к литературе? Какие планы?

— Свой «Хлеб с ветчиной» я написал, «Женщин» тоже, остался «Почтамт» и все — я, мать его, Чарльз Буковски. Зачем жизнь наградила меня этой дорогой? Я не просил, благодарить не буду, однако ж сколько бы ты ни получил меда в своей жизни, запомнится лишь ложка дегтя.

— Вы говорите, что больше не вдохновляетесь Буковски, но все еще идете его путем. Как много в вашем творчестве женщин… Разных женщин… Вы не воспеваете их, скорее даже ненавидите… Так ли это?

— Что вы? Что вы? У каждой моей книги есть своя муза, именно поэтому они местами отличаются по структуре и настроению… Вообще я люблю женщин… Настоящих женщин… Не пустышек…

— Почему же вы их чаще всего выставляете легкодоступными?

— Это лишь ваше больное восприятие феминисток, что орут об этом из-за каждого угла.

— Вы хотите сказать, что не считаете дам явлением… Так скажем…

— Шлюховатым? Не надоело ходить вокруг, да около? Называйте вещи своими именами, так будет проще, — я выдержал легкую театральную паузу, — Не считаю я женщин шлюховатыми. К мужикам больше вопросов.

— Почему же?

— В юности я думал, что шлюхи — это лишь трассовое явление, но сейчас стоит лишь посмотреть по сторонам. Да-да! Мужиков это тоже касается! Продажные души! Бедные-бедные! Как же меня смешат эти задорные умы, что считают блядство — половым преимуществом. Все эти истории про хорошие ключи, плохие замки и прочие гнойники общества — такая дичь. Вы оправдание себе найти решили и поверили в него? Коль уж член в штанах ты удержать не можешь, чем ты лучше шаболды, а? Такой же дофаминовый наркоман, трясущийся от очередной порции выделяющихся гормонов. Блевать аж тянет от того, как перекрашивается мир в сторону угоды одним, совсем забывая о том, что они не лучше. Так и запишите: «Женщины мне по душе, если это женщины! Моральных проституток, продающих свое естество за материальные блага, я как высмеивал, так и буду высмеивать! Восклицательный знак!»

— И что же с этим делать обществу?

— А я почем знаю? Как что-то починить, когда не знаешь, что сломано? Это все было до меня и будет после… Решайте сию дилемму сами! Я лишь наблюдатель и рассказчик! На этом все…

— Хорошо-хорошо… А какова по-вашему мнению настоящая женщина?

— Живая.

— А те, кого вы называете моральными проститутками, мертвы?

— Скорее скучны и неинтересны.

— Но скучные женщины не становятся музами великих.

— Так кто великий-то? Вы ж сами сказали, что я плагиат!

— Я такого не говорил, а задал лишь вопрос.

— Но имели это в виду… Почему-то мир устроен так, чтоб подавить женскую индивидуальность. Убить ее. Загнать в рамки. Загнать в рабство. Дайте этой энергии свободу, и она удивит. Женщины с горящими глазами изменят мир… Просто дайте им шанс! Все! Закрыли тему о прелестных дамах… Я же говорил уже, что мне и так постоянно прилетает от феминисток, обвиняющих в недостаточной любви… И так во всем! В недостаточной ненависти вашего покорного слугу еще не разу обвиняли, а жаль…

— Хорошо, оставим этот вопрос и вернемся к нашим стульям.

— Куда идет Виталий Александрович по дороге, дарованной ему судьбой? Куда ведет его сердце?

— Сердцу доверять нельзя… Его логика частенько мне непонятна…

— Хорошо… Куда ведет его разум?

— Да никуда уже, пришел, осталось завершить все начатое и пойти другой дорогой.

— Какой же?

— Мне откликается миф о Сизифе… Кое-что даже записал в тему!

— То есть у вас где-то есть книга о бессмысленной работе?

— Есть, я работал как-то на заводе. Недолго, но все же есть о чем рассказать…

— На каком заводе?

— На бессмысленном.

— Из вас прям слов не вытянуть, когда речь заходит о новых книгах.

— Как-нибудь я покажу их миру.

— А много книг у вас в столе?

— Достаточно. Я люблю бросать начатое. Это вообще великое чудо, что у меня вышла какая-то писанина в свет. Настроение, видимо, было такое. Мне нужно всегда писать. Плевать что… Если нет мысли, сажусь править былое… Когда начинаешь ненавидеть текст, значит, он готов… Если дописан, конечно же…

— Как интересно. Вы говорите, что не любите поэзию, и часто высказывались о людях рифмы в негативном ключе, однако ж в последних творениях у вас есть поэтические вставки. Что изменилось?

— Во мне ничего…

— А в ком изменилось? Не вы писали эти стихи?

— Нет, их написал Шурик. Он же их и вставил, без моего ведома.

— Какой Шурик?

— Герасин.

— А кто это?

— Рифмоплет один.

— Ваш друг?

— Я бы так не сказал. У нас сложные взаимоотношения.

— А такое возможно, что в ваши работы что-то попадает без ведома хозяина?

— Такой вот парадокс… Тогда я много пил…

— И?

— Не знаю, как так вышло. Спросите у него.

— А где он?

— Тут где-то ошивается.

— Было бы интересно поговорить с вашим соавтором.

— Он не мой соавтор.

— Хорошо-хорошо, а кто он вам?

— Назовем его сокамерником.

— Вы сидели в тюрьме?

— Мир — это и есть тюрьма.

— А смерть — выход на свободу?

— Кто знает, кто знает?

— Хорошо, вы считаете себя опытным писателем?

— Я себя писателем-то не считаю… Так клацаю по клавиатуре что-то… Кому-то нравится результат…

— То есть в массы вы не стремитесь?

— Нет.

— Почему?

— Посмотрев, что сейчас издают, я решил, что мне не место среди этих бесталанных ремесленников… Лучше быть бедным, чем опускаться до уровня толпы.

— Как-то высокомерно… Вам так не кажется?

— Не кажется. Читаю я современных великих и понимаю, что обложка есть, а сути нет… Вот если вернемся на сто лет назад, там интереснее… А сейчас, п-ф-ф-ф-ф… Одно дерьмо собачье!

— Резко-резко! Хорошо, а что вы скажете молодому поколению?

— Я ж не Лев Толстой, чтоб кому-то что-то говорить.

— А вот представьте, что вы — Лев Толстой и с высоты полета мастерства даете советы.

— Думаю, что Толстой так не сказал бы, как думаю я.

— Хорошо. Пусть вы не Толстой, а кто-то другой.

— Вообще мне так нравятся писаки-первописы, что наскребли трясущейся ручкой какой-то черновичок и думают, что это шедевр. Увы, это фекальная масса… Я, не читая, скажу. Редко ошибаюсь в этом вопросе. Я сам был таким, потому шарю. Шли бы они отсюда… Быть писакой не для слабонервных. Складывание слов в рядок никого до добра не доводило. Не верите? Поставьте предо мной любого такого, и он уже будет полон ярости после того, как я окрестил его чтиво дерьмом. А это мы еще до конструктивной критики не дошли и самокопания.

— Вашему сарказму стоит памятник поставить.

— Больше всего в жизни я боялся стать посредственностью, которая меня окружала. Они еще и восхищались друг другом, мне же хотелось блевать желудочным соком. Да-да, я был голоден, ибо не мог больше жрать это. Если ты думаешь, та ли мысль упакована в этот текст? Все верно! Ты не ошибся! Та… Что внутри не важно? Еще как важно! Особенно, когда там черти купаются в огненном фонтане и смеются над людьми, что превосходят их таланты, блуждая по земле.

— Как всегда веет безумием. К слову, безумны были ли творцы, когда писали свои шедевры, что стали мировым достоянием?

— Художник должен рисковать. Нельзя оказаться на вершине горы, шагая по ровной тропинке.

— Как верно подмечено! И напоследок, что бы хотели напрямую сказать своим читателям?

— Все, что хотел сказать своим читателям, я сказал в книгах.

— Быть может еще кому?

— Не уверен, что это стоит говорить вслух, ибо потом меня закидают копьями.

— Интрига! Не стоит ограничивать себя, вы же сами несете это в массы.

— Пожалуй, да. Хотелось бы передать пламенный привет тем, кто уверенно вещает, что писатель теперь должен быть маркетологом. Идите вы все в пешее эротическое путешествие с такими советами! А еще стоит отметить тех, кто призывает следовать трендам в литературе… Догоняйте предыдущих, вам туда тоже дорога… Специалисты, мать вашу!

— Резко! Но спасибо за честность! В этом и есть весь Виталий Александрович Штольман. Спасибо большое за столь интересный и глубокий разговор!

— И вам спасибо!

— С вами была наша передача «Лица». Запоминайте их, ибо они творят историю! — Бабочка встал, молча пожал мне руку, затем выдернул флешки со всех камер и ушел.

Я сидел в сильном недоумении. Это какая-то параллельная реальность?

— Сам ты — рифмоплет! — из темноты вышел недовольный Шурик.

— А кто ты?

— Я — поэт. Я великий поэт. Вот слушай:

Но есть же осетры! —

Дальше не придумал, извиняй.

— Трагедия поэта в том, что он — поэт.

— Вообще-то Рыжий не в том контексте это говорил.

— Да мне плевать! Зачем ты вообще свои стишки мне читаешь? До великих тебе, как до Монголии ползком! Вот и все. Больше никаких трагедий, завязывай!

— Как смеешь ты называть мои великие творения стишками?

— Как хочу, так и называю. Ты лишь проекция моего разума. Я тут главный, а ты — фальшь.

— Ты тут главный? — Шурик дьявольски рассмеялся.

— Я!

— Ты что-о-о-о… Ты — такая же фальшь, как и я. Наверху тот, кто сейчас набивает этот текст… Он сидит в потрепанных трениках, рваной майке, попивает свой кофеек, ходит курить каждые полчаса, ибо его выматывает постоянное сидение на ортопедическом стуле, что должен был исправить проблемы со спиной, но это лишь отсрочило проблему… Его пальцы долбят по клавишам… Клац-клац-клац! Такие дела, братишка! Нет ни тебя, ни меня… Мы лишь его фантазия… Пора это принять… Все время ты боролся со мной, но так и не понял, что твой враг сидит слишком высоко, чтоб достать его…

— Тогда зачем ты все время уводил меня в сторону?

— Он этого хотел. Так будет интереснее для сюжета.

— Ты врешь! Мы не можем быть героями книги.

— Да? Тогда скажи что-нибудь матом.

— Гнида!

— Разве это мат? Давай, Виталий Александрович! Ты же ругаешься, как сапожник! На всех твоих книгах шильдик, что внутри нецензурная брань. Давай, чего ты молчишь?

— Не могу сказать ничего матом… Язык не поворачивается… Что за чертовщина?

— Почему?

— Я не знаю… Не получается!

— Просто он так решил.

— Что решил?

— Что мата в этой книге не будет. Тебе придется играть по его правилам. Ты просто не сможешь найти дыру в системе без его ведома.

— А если найду?

— Значит он так захотел.

— Чушь какая-то! Что ты несешь вообще? Это же бред… Самый настоящий бред… Такого в природе быть не может!

— Создатель все видит и все знает. Как ни крути. Ты же знаешь, как творить, чего удивляешься? Просто сейчас ты не самый главный… Есть сознания и повыше… Стоит сие принять! Вот и все! Так легче станет жить…

— Чего ты мне лепишь?

— Я тебе больше скажу. Эта книга уже написана и сейчас эти строчки кто-то читает. Смотри! — Шурик направил свой взор вверх и улыбнулся, — Эй, ты! Мы в курсе, что ты тоже здесь. Да-да, вот ты! Чего ты улыбаешься? Видел, Виталий Александрович, он улыбается. Забавно, да? Эй, ты! Спалился? Давай не отвлекайся, дальше читай!

— Почему он, а не она?

— Может и она… Да, какая, собственно, разница? Факт того, что тот, кто сейчас читает или слушает эту книгу в аудио, улыбается… Эй, ты! Ты же улыбаешься? Улыбается! Видишь?

— Чего ты паясничаешь? Ты смотришь в потолок. Чего я там должен увидеть? Кто там улыбается?

— Не обманывай себя! — поэт тяжело вздыхает, — Пошли, нам нужно идти дальше.

— Ты ничего не хочешь мне объяснить?

— Что еще?

— Почему Бабочка из маньяка превратился в телеведущего?

— Мысли шире, друг мой! — Шурик посветил мне в лицо фонариком.

— Никакой ты мне не друг! И никуда я с тобой не пойду.

— Продолжишь сидеть в этой коробке?

— Вот возьму и продолжу.

— Упрямство у тебя от деда. Я знаю.

— Откуда?

— У нас же общий разум, ты забыл? Я знаю, что ты пойдешь. Тебе же любопытно…, — он двинул в темноту, — Догоняй! Следующая остановка — ад! Разве ты пропустишь такое?

Оставаться в этой бездушной комнате не хотелось, отчего ноги сами пошли вперед. Неужели это действительно со мной происходит? Я сошел с ума. По мне плачет психушка. Точно! Впереди доносился голос Шурика, я прислушался, это снова были его гадкие стишки: «Распад души давал надежду… Надел для дел… Дела — удар в ворота… Головой…» Это же… Это же… То самое… Я так и знал, что это его стихотворение, я так и знал…

— Эй, погоди! — крикнул я ему и побежал.

Туннель быстро закончился, за выходом началась темная улица. Огляделся. Лишь отблески фонаря за углом разбавляли мрак, но мне все равно стало понятно, что это не Люберцы. Я осторожно пошел на свет. В нос ударил едкий запах выстоявшихся жидких помоев, а под ногами то и дело попадался какой-то мусор и туда-сюда сновали крысы. На одну из них я даже наступил, отчего та обидчиво взвизгнула и поспешила ретироваться. Крысы! Как я ненавижу крыс! Еще с детства! Помнится, завелась у нас одна, что прогрызла огромную дыру из подвала. Как батя ее не забивал, все мимо. Эта настойчивая тварь прогрызала даже металл, чтоб добраться до наших объедков. Юному Виталику было страшновато даже подумать о встрече с ней. Да, крыс я побаивался, благо кошка избавила меня от сего страха, но сейчас ее не было со мной, ибо почила она давно, а этих пискучих тварей здесь пруд пруди.

— Шурик! Дай фонарик! — крикнул я вперед, но ответа не последовало.

Опять он куда-то пропастился. Проводник, черт бы его побрал.

Вокруг приглушенно завопили какие-то голоса. Что они говорили, было непонятно, лишь жалостный мотив, страдающий, просящий. За поворотом в мое лицо ярко ударил свет. Желтый. Ничего не разглядеть. Где-то вдали засмеялась женщина, да не просто так, а с нотками детского пугающего дисканта, отчего тело мое обдало жирной порцией животного страха. Под ногами оказалась ровная брусчатка, а вся живность осталась там, в темноте.

— Ну, здорова! — послышался голос, это был парнишка гоповатого вида лет тридцати. Он щелкнул пальцами — и свет убавил яркости, — Ах, вот ты какой, Виталий Александрович Штольман!

— Ты еще кто такой?

— А ты меня не узнаешь? Передай Майклу, что это был только бизнес. Я всегда любил его.

— На персонажей «Крестного отца» ты явно не смахиваешь.

— Обалдел, че ль? А Санечек рассказывал, что ты умный малый.

— Какой Санечек?

— Кольцов! Какой еще-то?

— Ты — Кузьма? Гусек, да? Из Белосветска? Друг Санечка Кольцова? Ты сейчас серьезно? Прям на полном серьезе?

— Ну наконец-то! — засветил свою фиксатую челюсть паренек, — Ну как тебе здесь?

— Где это мы? Что это за место?

— А ты забыл, куда меня отправил?

— В ад?

— В ад, в ад! Да еще и какой! Данте он начитался, видите ли! Гарпии эти достали уже жрать мою плоть. Ты вообще уверен, что так должно быть? На кой ты меня с крыши скинул? — Гусек многозначительно зевнул и продолжил. — Захаживал тут один недавно, сказал, что и его ты в полет отправил. Признайся, тебе нравится людей с крыши скидывать? Что это за тайная страсть?

— Шурик? Шурик Герасин?

— Он еще делает вид, что и не помнит. Дела, конечно. Брат мой Микола! Ты и его тоже с крыши скинул. Еще передо мной. Забыл? У тебя фантазии на большее не хватает? Столько способов подохнуть в этом мире, а ты все с крыши скидываешь. В Белосветске могут избить до смерти, зарезать, застрелить, машиной сбить или самому убиться… Спиться… Сторчаться… Почему суицид? Писака, ек-макарек… Почему ты не мог выбрать мне достойную смерть? Например, как викингу… В бою! Это было бы почетно! Пацаны бы на районе с гордостью говорили обо мне, — глаза Кузьмы заблестели на миг, но тут же потускнели, — А он меня с крыши скинул! Поди даже не и не вспоминают теперь!

— Ну не всех я с крыши сбросил! Санечка повесить хотел.

— Только вот не повесил.

— Ну сначала хотел, а потом решил, что не стоит заканчивать историю так мрачно.

— Где фантазия, Виталий Александрович?

— Мне тебя, как Анну Каренину под поезд бросить надо было?

— То есть тебе меня совсем не жалко было?

— В этой истории кто-то должен был умереть.

— Кто-то? Давай посчитаем, кого ты на тот свет отправил. Микола… Еще его пять компаньонов, которых я нашпиговал свинцом… По твоей милости, между прочим… А ты спросил меня вообще, хочу ли я этого?

— А то ты за брата отомстить не хотел?

— А ты не перебивай…, — Кузьма нахмурил седеющие брови, — Затем моя смерть… Нелепая смерть… Матушка Санечка… Ну тут хоть инфаркт… Не суицид, уже хорошо! Собака Санечка… Ты вообще, что за человек-то такой? Зефир-то тебе, чего сделал? Нелюдь! Жил-был пес, никого не трогал, дом охранял, гавкал иногда, хозяев радовал, а ты его хлоп и тоже в замес…

— Старый он был… А тут хозяйка представилась… Вот сердце у животинки и не выдержало… Того требовало развитие сюжета.

— Того требовало развитие сюжета, — передразнил меня Гусек, — Маньячина с клавиатурой… Лишь бы завалить кого-то!

— Это же Белосветск. Чего ты хочешь? Все серо и брутально.

— Допустим. Третье место по криминалу в России занимаем, — Кузьма аж засиял.

— Только в нашей стране люди гордятся тем, что их город входит в криминальные рейтинги.

— Это предъява?

— Это факт.

— Книжонки он свои пишет. Веселится. Думаешь, никто с тебя не спросит. Вот я и спрошу!

— Чего спросишь?

— За дела твои некрасивые.

— Какие дела? Вообще-то мои истории имеют реальные прототипы, да, согласен, что-то придумал.

— В твоей реальной истории хоть кто-то умер?

— Нет.

— А чего ты всех нас на фарш отправил?

— Чего пристал, не всех же, говорю… Клавдия Петровна и Зефир своей смертью померли.

— Так уж и своей?

— Вполне.

— Ну-ну.

— Так, стоп! Почему я вообще должен пред тобой оправдываться? Ты — выдуманный персонаж из моей головы. Что я здесь делаю?

— Ты мне скажи!

— Что сказать?

— Что ты тут делаешь? Не каждый день увидишь живых в аду.

— Живой в аду? Это что-то новенькое. Так не бывает. Виталя, проснись! Вита-а-аля! Я оказался в аду, который сам же и выдумал? Что за бред?

— Представляешь, как интересна жизнь! — зловеще расхохотался Кузьма, — Останешься? Давай поговорим с главным! Он любит сделки. С ним можно договориться, о чем угодно… Видал, как недавно грешниц подвезли… Красивые вертихвостки… С Патриков… В Москве район такой, Люцифера вотчина… Слыхал?

— Да, знаю я! Люди любят беситься с жиру, особенно на Патриках… Булгаков бы обалдел от развития нынешних событий… Демоны прорвались из ада прямо туда… И устроили вечный шабаш…

— Ну хороши же… Скажи ж? Жаль до второго круга не добраться мне… Ах, бедные девочки, коих погубила страсть и желание жить… Не надумал? Проси, что хочешь, я передам… С гонцом рогатым до самого главного… Он это дело быстро организует! Осталось дело лишь в том, что дашь взамен. Душа вполне пойдет. Не против?

— Ах, вон оно чего! Нет-нет-нет. Ты не Мефистофель, а я не Фауст, другие у нас пути.

— Я умных книжек не читал, ибо жизнь чувствовал жопой, потому не знаю, о чем ты!

— Я понял, я все понял! Это дьявол водит меня за нос. Сначала он появляется в образе Шурика, затем как персонажи моей жизни или книг. Не знаю, где перешел границу веры в реальность, но все стало отчетливо ясно.

— Ты так ничего и не понял!

— А что я должен был понять?

— Quid est veritas?[6]

Вспышка. Гусек превратился в гору пепла. Дуновением ветра его понесло в темноту. Снова объявились приглушенные вопящие голоса… И детский пугающий дискант в исполнении какой-то заблудшей женщины. Погас и фонарь. Кромешная тьма окутала меня. Я не видел даже собственного носа, зато почувствовал ринувшихся со всех сторон крыс, что дерзко атаковали ноги.

— Пошли отседа! Пошли! — орал я, пиная пискливую живность.

— Quid est veritas? — донеслось откуда-то издали, а затем голос Кузьмы слился с голосами вокруг.

— Выпустите меня! Выпустите меня! А-а-а-а-а!

Где-то вдали загорелся фонарь и заиграла музыка. Я побежал на него. Приближаясь, мне стало ясно, что это гармонь, аккомпанирующая задорному голосу девицы, что пела: «Виновата ли я, что мой голос дрожал, когда пела я песню ему?» Удивительно, но факт. Прямо посреди тьмы освещался небольшой участок. На табуретке сидел гармонист. Белая рубаха из грубой ткани с широкими рукавами и застежкой на пуговицах. Штаны с галифе, заправленные в лакированные сапоги. Кепка с цветком. Рядом барышня в сарафане и кокошнике, что, собственно, и пела, размахивая перед собой руками в тон исполняемой композиции. О, чудо! Крысы отступили, заслышав звонкий раскатистый голос девицы.

— Вы кто? — я взволнованно спросил.

В ответ лишь: «Ой, ты, мама моя, ой, ты, моя…» Следующей строчки я не услышал, ибо звук резко прекратился, а музыкантов будто поставили на паузу с неведомого пульта управления.

— Ну как тебе? — улыбался Шурик, смачно затягивая папиросу. — Сигареточку?

— Ты… Ты… Ты…!

— Сигареточку?

— Давай!

Я закурил. Тело трясло. Давненько мой разум не испытывал таких эмоциональных перепадов. Ты хочешь избавиться от этого. Ты молишь всех известных богов прекратить это, но оно не прекращается и просто сводит с ума.

— И сел на полиграф подлец… Помеха схемы… Справа… И шел на принцип под запрос… Запрет… Ушел в запас запал… Поэт на опыте… Подвох поймал.

— Ты в курсе, что ты меня уже достал своими фокусами?

— Чем?

— Своими фокусами…

— Это всего лишь стихи.

— Я не об этом.

— А о чем?

— Почему они выглядят так, будто их кто-то на паузу поставил?

— Как это кто? Ясно ж кто? Я…, — Шурик снова рассмеялся, — Хочешь назад перемотаю или скорость помедленнее сделаю, может, побыстрее… Без разницы… И так, и так забавно… Я тут уж полчаса развлекаюсь, пока ты в аду плодотворно времечко проводишь…

— Хватит! Мне уже это в печенках сидит. Зачем ты изгаляешься над моим сознанием?

— Нашим, друг мой! Нашим!

— Не нашим, а моим. И не друг ты мне. Тебя нет вообще. Ты — иллюзия. Ты — голос в голове.

— А разве голос в голове может стоять пред тобой? А разве голос в голове может читать стихи? Ты только послушай, как они хороши!

— Нет.

— Нет, ты послушай! Нет сил, что заставят творца молчать, ты же знаешь об этом.

— И ты заткнешься?

— На какое-то время, думаю, да.

— Ладно, валяй.

— Ну спасибо, — Шурик бросил сигарету на землю, затушил ее кроссовком и начал читать стихотворение: «Мама Милу мыла с мылом».

— Ты серьезно сейчас? Детская скороговорка?

— Да ты слушай, что ты вот моду взял перебивать постоянно.

— Так, стоп! Ты же сказал, что некий создатель запретил ругаться матом.

— Есть вещи сильнее чьих-то желаний. Не мешай!

— Стоп-стоп-стоп! Нет, ты уж мне скажи! Почему это у меня не выходит сказать хоть одно слово матом, а тебе местные законы не писаны!

— Но-но-но! — Шурик показал рукой жест закрытия рта и продолжил.

На ней ничто, лишь пустота.

Разбит стакан.

«Шанель» на коже.

— Все! Завязывай!

— Но-но-но! Ты обещал! Так что цыц!

Шурик выдержал в этом моменте весомую паузу.

Успех репетируя.

— Что за ванильная херня?

— Это для прекрасных дам… Им нравится!

Что дальше, мама?

Снова театральная пауза, на этот раз сопровождаемая размахиванием указательного пальца.

На двадцать…

Тридцать лет он старше?

Соседи видят, стыдно.

Все на устах,

Все на глазах.

Уж стерлись языки.

Пойми!

Так жить нельзя.

Небрежно. Негодуя.

Наград наивно долго ожидать.

Я ж мать, меня-то ты послушай.

Я жизнь жила, я знаю,

Как должно.

— Балабол ты еще тот! — я докурил и щелчком направил бычок в Шурика, тот вообще не обратил внимания, ибо мой снаряд будто в стену врезался невидимую и упал наземь, — Ты что, Нео?

Поэт улыбнулся с вызовом.

— Нет, ну ты оху… охренел? Что за словесный стопор у меня? Э-э-э-э, кто там наверху, не знаю, как тебя звать. Шурик, как его звать?

— А я почем знаю? Создатель!

— Эй, ты, создатель! Ты чего прикалываешься? Это не смешно. Человек должен выражать свои мысли, как хочет. А из меня должен плескаться сейчас отборный мат.

— Слышат лишь тех, кого хотят слышать, — вставил свои три копейки поэт.

— Все сказал?

— Да!

— Наконец-то! Стихоплет ты тот еще…

— Сам ты стихоплет. Я — поэт.

— Ответил бы я тебе в рифму, да законы этой вселенной не дают мне этого сделать.

— Пошли.

— Куда? Снова оживишь персонажей моих книг?

— Не в этот раз.

— Что это? Я думал, тебе нравится смотреть, как я схожу с ума.

— Иногда стоит узнать правду.

— Это не то слово в нынешней ситуации, тебе так не кажется? Я разговариваю с вымышленным стихоплетом, что…

— Я не стихоплет! — заорал вышедший вмиг из себя Шурик.

— Стихоплет, стихоплет… Что живет в моей голове. В реальности я же лежу в луже без сознания. В какой-то камере. Меня похитили иллюминаты, аль еще кто… А все это роман какого-то писаки, который находится на уровень выше по реальности. Я ничего не упустил? Как-то слово «правда» не очень увязывается в сей контекст.

— В твоей реальности есть и живые люди.

— Моей реальности, его реальности… Хватит… Я не живу в матрешке метавселенных.

— Боюсь тебя разочаровать, мой друг!

— Какой ты мне друг?

— Пошли, она нас уже ждет!

— Кто она?

— Я тебе не скажу.

— Ты серьезно?

— Краски встречи будут испорчены. Это сюрприз от меня! Не благодари!

— Какие еще краски? Думаю, что стыдливо бордовые.

— Стыд — это не про меня.

— Пока ты не услышишь ее.

— Кого ее-то?

— Ни слова больше, мой друг!

— Я тебя сейчас ударю!

— Не ударишь!

— Что это?

— Мы почти пришли! Видишь лес впереди! — поэт посветил фонариком, там и, правда, был лес, — Это лес безмолвия!

— Ага-ага! Повернись избушка к лесу задом, а ко мне передом! — я истерично рассмеялся, — Ты меня к ведьме ведешь? Или к этой, как ее, в «Матрице» была… Оракул! Во!

— Все намного проще! Помолчим!

— А если я не буду молчать?

— Плевать, что ты будешь! Лес не даст тебе этого сделать.

И мы действительно вошли в лес, темный и мрачный, где свет луны едва пробивался сквозь густые кроны деревьев. Мягкий мох покрывал землю, поглощая звуки шагов. В воздухе витала сырость, вдали густой туман. Говорить почему-то не хотелось. Порой казалось, что кто-то наблюдал за мной из-за деревьев, отчего холодок пробегал по спине. Узкая тропинка виляла из стороны в сторону, то сужаясь, то расширяясь. В итоге через какое-то время мы вышли на опушку к старой избушке. Я машинально глянул на часы, они показывали 23 часа 58 минут и 31 секунду.

— Черт!

— И не таких фантастических тварей увидишь ты в этих местах, — расхохотался поэт.

— Где мы?

— Сейчас все увидишь. Заходи!

— Ты первый!

— Хорошо! — поэт открыл дверь, но затем изловчился, толкнув меня вперед прямо во тьму, и следом захлопнув ее.

— Шурик, ну ты и гад!

Я пошарил по стене и нашел выключатель. Щелкнул его. Удивлению моему не было предела, ибо оказался дома. Да-да! В своей квартире! Неужели все это закончилось или плод воображения разыгрался. Я походил-посмотрел. Все так же. Мой любимый срач, приправленный толщами пыли. Даже пачка сигарет и зажигалка на подоконнике. Есть вещи, что постоянны во всех измерениях. Щелкнув чайник, я вышел на балкон. Закурил. В Люберцах стояла теплая летняя ночь. Мягкий свет уличных фонарей. Воздух напоен сладковатым ароматом цветов. Ветерок еле колышет листву. Ясное небо, отражающее все известные мне созвездия. Где-то вдали бренчала гитара под блевотные вопли местных аборигенов. «Пятерочка» по-домашнему светила своими огнями, жаль, что закрыта. Под лавкой у соседнего подъезда приютился какой-то бомж. А ведь и я так столько раз спал, потом еще бабки местные объявляли мне кровную войну за порчу их святого места восседания. Сердце трепетало теплыми нотками от радости наблюдения рукотворной хтони, окружающей мое жилище… Чуть слезу не пустил… М-да-а-а, какой-то ты сентиментальный стал, Виталий Александрович… Стареешь… Стареешь…

— Виталя, это ты? — снизу раздался знакомый девичий голос. Где-то я его слышал, но вспомнить источник в моменте не удалось, — Я сейчас поднимусь. Нам надо поговорить!

— Ну, поднимись! — еле слышно ответил я, ибо слегка напрягся. Знаете ли, когда малознакомая женщина в ночи пытается с тобой поговорить, да, впрочем, любая женщина в любое время суток, это звучит опасно. Хотел в миг вернуться в свою разбитую красную камеру и окунуться в лужу, в которой лежал, ибо эти перспективы казались более солнечными, чем разговор с массой неизвестных, а уж со сколькими вытекающими, стоит только гадать. Ясно лишь одно… Дамы всегда хотят найти общий знаменатель для любой дроби…

Звонок в дверь, вернул меня к реальности. Если ее вообще можно таковой считать. Как показала практика, доверять не стоит даже собственным глазам, а уж разуму, что дьявольски играет в игры и подавно.

Так уж вышло, что мужчина движется по жизни от женщины к женщине. Предо мной оказалась моя давняя пассия по имени Дашка. Она все еще была молода и подтянута… Кровь с молоком… На таких еще на улицах головы поворачивают, а те кайфуют от слюней, что летят вслед. Правда от былой уверенности и влюбленных глаз осталась лишь вселенская грусть. Помнится, она появилась в моей жизни, когда жена ушла, а я сдавал комнату. Ей и ее кавалеру. И как-то у нас закрутилось-завертелось. Ну а как не завертеться? Где я и где она? Красавица и чудовище. У меня, может, таких женщин никогда и не будет больше. Да и когда ты пьян, а тебе нетонко намекают на толстые обстоятельства, разве ж вспоминается мораль? Что вообще способно помешать? Ушедшая жена? Ее кавалер? Нет, конечно! Дофаминовым ураганом накрывает тела, а одежда разлетается во все стороны за считанные секунды. Все! Понеслась! Безудержный секс в любой точке пространства и времени. Постоянное желание! Кавалер, естественно, отвалил, а Дашка осталась. Она влюбилась в мою тонкую и ранимую писательскую душу, я же по-скотски пользовал ее. Нет, она мне нравилась и животное желание имелось, но чувства давно перестали являться миру. Да-да, я та еще сволочь. А для кого сие новость? Любил я лишь Женьку, мою прекрасную Женьку, а Дашки, Тамарки и прочие — это все так, игрушки для возбужденного разума. В итоге я потерял всех. Да и по более двух людей… Жена была в положении, когда мириться приходила и нашла у меня дома как раз Дашку… Не знаю, какой месяц, но живот явно выдавал сие обстоятельство. Представляете, какой каскад эмоций испытала она тогда, особенно на фоне бушующего токсикоза. Да, вы и так все знаете! Родила она уж давно. Воспитывают. Без меня. Там какой-то новый хахаль у нее… Может, он даже и хороший человек, но я все равно его недолюбливаю, ибо занял мое законное место. Хотя, как занял? Оно пустовало, я же все просрал. Это мое жизненное кредо. Жена подала на развод окончательно, в чем я обвинил Дашку, наговорил ей гадостей и вышвырнул из своей квартиры. Та тоже пыталась окольцевать меня тестом с двумя полосками. Сколько добрых молодцев были пойманы на эту наживку, а? Миллионы, господа! Миллионы! Хитро? Хитро! Не поспоришь! Поверил ли я тогда ей, когда у меня только что окончательно развалилась семья? Нет и еще раз нет! Да и прошло у нее потом все… Года три уж, наверно, прошло… А все никак не родит! Прошло, как простуда… Ясно! А в других обстоятельствах мог и купиться, да надеть колечко на ее девичий пальчик.

Так, стоп! В свете последних событий возникает закономерный вопрос… А существовала ли она на самом деле? Из какой она вселенной? Из моей книжной? Или реальной? Виталий Александрович, ты сошел с ума… Тебе все это мерещится. Или нет? А-а-а-а-а, голова кругом. Так, что мы о ней знаем? Она — сестра Данькиной жены. Данька со мной с детства, значит, он настоящий, хотя Никитос говорит, что все мы — ненастоящие. А настоящая ли у Даньки жена? Таких мразот еще поискать надо… Очень колоритная… Я бы даже назвал ее идеальной стервой… От таких как она мужики с одним паспортом сбегают, лишь бы избавиться от морального насилия… Или вешаются от невыносимости бытия. Даньку тоже ждет какой-то из этих вариантов… Может ты ее выдумал, Виталий Александрович? И Дашку выдумал… Помнится, ты себе забавных квартирантов насочинял… Там был человек с муравейником, хакер из преступной группировки, стримерша, светящая сиськами на полмира, и прочие городские отшельники. Дашка со своим хахалем, кажется, были свингерами. Да не, я таких социальных элементов в жизни-то никогда и не встречал. Это все плод моего разыгравшегося воображения. Как говаривал Шурик, ты, Виталий Александрович, персонаж книги… Или Никитос… Кто-то из них точно говорил… Плевать!

Сейчас там наверху кто-то активно бьет по клавишам пальцами, а еще выше кто-то читает обо мне в душной электричке, ну или трамвае… Так, стоп! Ты теперь доверяешь Шурику? Вы теперь друзья? Ты вообще помнишь, как тут оказался? Ты шел по лесу, зашел в избушку, а оказался у себя в квартире. Тебе ничего странным не кажется? И он еще о реальности размышляет… Ты серьезно? Это уже ни в какие ворота…

Если мой голос в голове не принадлежит Шурику, ибо его нет, а принадлежит кому-то другому, то чей он? Нет, это он, клятая бестолочь, что образовалась на мою голову… В моей же голове… Он снова забавляется?

Помнится, Лермонтов закутил с одной знатной барышней, а потом сам же написал ее маменьке анонимное письмо, мол, вы доченьку-то вразумите, а то Михаил Юрьевич — тот еще поганец. Вот и Шурик каким-то таким образом решил разыграть эту карту? Сам вызвал Дашку и наобещал ей, что буду ее любить и на руках носить, а она, доверчивая, вот и повелась… От этой сволочи, то есть Шурика, стоит ожидать, чего угодно.

— Виталя, ты здесь вообще? — Дашка помахала рукой пред моими глазами.

— Да-да, чего тебе?

— Я зайду?

— Зачем?

— Мне это надо!

— Зайди тогда, раз надо! — Пропустив ее вперед, глаза мои невольно опустились на шикарную задницу. Кажется, она прибавила в объемах и упругости. Слюна самопроизвольно начала выделяться. Природа! Что с этим поделать? Так, Виталий Александрович, ты эти вот свои замашечки похотливые брось! В одну реку дважды не входят… Прошлого раза не хватило?

— Чаю предложишь?

— Коньячку?

— Нет, спасибо! Лучше чаю.

— Сейчас!

Пришлось сполоснуть старый французский заварник, что достался мне в наследство от бабки, и засыпать в него новых листьев, гости ж как-никак. Залил кипятком и поставил настаиваться. Я смотрел на нее, она на меня. В ее глазах трагедия, в моих — страх. Все это рождала неизвестность. Дашка выполнила свою разрушительную функцию и исчезла. Я даже не думал о ней, просто забыл. Иногда выскакивала где-то в памяти, но тут же пропадала. А сейчас вот сидит предо мной, грустно хлопая глазами. Зачем она здесь? Снова разваливать мою жизнь? Извини, дорогая, но ты опоздала, тут и до тебя было кому разгуляться…

— Как дела, Виталя?

— Как обычно.

— А как обычно?

— Необычно. Ты чего пришла?

— Поговорить.

— О чем?

— Ты должен знать.

— Что?

— Я — убийца.

— Чего ты такое говоришь?

— Я убила наше дитя.

— Какое дитя, Даш? Ты и не была беременна. Знаю я эти приколы с тестом. Купила положительный на барахолке, чтоб меня удержать. Не вышло… Я раскусил!

— Нет, я сделала аборт.

— Я тебя видел после того, как ты ушла, у тебя не было пуза.

— Потому-то и не было, что все почистили.

— А что ты мне не сказала?

— Я была зла на тебя. Ты выгнал меня и вещи еще все в подъезд выбросил. Помнишь?

— Из-за тебя от меня жена ушла…

— Она ушла задолго до этого!

— Она дала мне еще один шанс, а завидев тебя, решила, что я его не достоин.

— А ты достоин?

— Вполне.

— Ну вернулась бы она, надолго бы ее хватило?

— Не знаю.

— А я знаю… Ненадолго.

— И?

— Почему ты выгнал меня?

— Надоела… Я тебя и до этого выгнать хотел…

— Беременную?

— Я не знал, что ты беременна. Мыслил так до всей этой сцены с тестом и Женькой…

— А беременную не выгнал бы?

— Не знаю.

— Ты совсем ничего ко мне не чувствуешь?

— Даш, прошло времени-то сколько. Я уж забыл о тебе. Видимо, ты была послана в мою жизнь, чтоб выполнить функцию убийства моего брака… Сами бы мы никогда и не разошлись… Вселенной нужно было взаимодействие извне…

— Какая же ты — сволочь, Виталий Штольман! Самая настоящая сволочь!

— Так, стоп! Шури-и-и-ик! — заорал я, — Выходи! Хватит дрочить мой мозг! Ее-то ты зачем сюда притащил? Ну это уже перебор!

— Виталь, ты — дурак? — надула щеки девчонка.

— Даш, тебя нет, ты — плод моего больного воображения. Ты — персонаж моей книги. Тебя не существует. Ты чего приперлась? — я налил чая из заварника в кружку и поставил перед девчушкой, — Как вы меня все достали. Не может быть такого, чтоб такая красавица, как ты, бегала за таким, как я. Ты посмотри на меня? Спившийся бедолага под тоской, которому уж скоро сорок лет. Ничего не добился в жизни. Все просрал. А тут королева красоты! Книжки она мои читает, влюбленной смотрит. Даш, так только в сказках бывает про Иванушку-дурачка с хэппи-эндом. Тебя нет, ты выдумка! Не морочь мне голову! Я сейчас лежу в темной камере в каком-то подвале, заливаемом водой… Она проникла в мои легкие… Я задыхаюсь! Это галлюцинации… Потом я умру… И все! Это предсмертная агония, все же и так понятно!

— Виталь, тебе бы доктору показаться! Мне кажется, у тебя проблемы, причем очень большие…

— Ты ко мне как вообще попала? Тоже через избушку в лесу?

— Через подъезд. По лестнице. Ты ж меня с балкона видел. Какая избушка в лесу, ты о чем вообще?

— Вот и я о том же, Даш. Перед тем, как тебя встретить, я был в аду и на интервью у маньяка, который почему-то уже не маньяк, так что веры в тебя нет.

— С головой беда у тебя… Ты не веришь мне?

— Именно.

— А какого Шурика ты звал? У тебя раздвоение личности?

— Неважно. Уходи!

— Виталь, я, наверно, и, правда, пойду. Зря я вообще пришла.

— Давай. Шурику привет! Я его раскусил.

— Не знаю я никакого Шурика.

— Даш, иди уже! Не хочу этот бред слушать! Вы меня все достали!

— Дурак ты, Виталя!

— Кто бы говорил! Напомнить, как мы познакомились?

— Я снимала у тебя комнату!

— Ага, с хахалем своим, который тебя же под меня и подложил.

— Чего? Какой хахаль? Я одна жила у тебя.

— Я не помню, как звать его, но он точно был. Вы еще эти, как их там… Свингеры! И ты хотела, чтоб я третьим был в вашей тусовке. А мне эти качели совсем ни к чему, потому ты с ним и рассталась, чтоб он нам не мешал.

— Виталя, ты сейчас серьезно?

— Прочитай мою книгу, «Холостяк» называется, там все о тебе написано… В деталях и подробностях… Собственно, из той истории ты и пробилась чрез толщи сознания.

— У тебя нет такой книги.

— Чего-о-о-о? Ее даже в длинный список престижной премии взяли.

— Несмотря на то, какое ты — говно, писать ты все же умеешь, потому-то я и слежу до сих пор за твоим творчеством. У тебя нет такой книги. Если ты, конечно, ее в стол не отправил.

— Какой стол? Я тебе говорю, ее в длинный список взяли, а это признание какое-никакое… Ее читали массы… Кому-то она даже нравилась!

— Прощай, Виталя! Береги себя! Мне тебя очень жаль! Прости, что пришла! Я не должна была этого делать! Я и, правда, пойду!

— А чай?

— Извини, но уже что-то не хочется.

— Женщины…

— Прощай! — Дашка встала и ушла.

Ох, уж эти дамы! Когда-нибудь они сведут меня с ума. Стойте! Они уже свели меня с ума. Все, что со мной происходит, это из-за женщин. У каждой амурной войны свои последствия. До сих пор приходится отстреливаться и оглядываться, когда идешь по темному переулку в Люберцах. И боюсь я не гопоты… А разъяренных, отверженных, обиженных и униженных… Им ничего не стоит засадить мне нож по самую рукоятку в телеса… И не со спины… С лица… Чтоб наслаждаться зрелищем, как моя искореженная физиономия страдальчески просит пощады. Но нет… Поворот ножа… И кончающая улыбка… Примерно как-то так я представляю себе свою кончину.

Звонок в дверь.

Пришел этот Шурик. Где его черти носили? Вечно куда-то исчезает, когда мне приходится доказывать людям о его существовании. Сейчас он у меня получит. Что будет, если я убью свое альтер эго? У нас ведь одно тело на всех, потому вероятность, что сдохну и сам, есть. Лучше не рисковать. Тогда как его искоренить из своей жизни?

Я дернул ручку и уж хотел заорать на Шурика, но это был не он. Передо мной стояла моя бывшая жена… Женька… Женечка… Сияющая… Полная радости… И с двумя пакетами…

— Ты чего снова телефон потерял? Я тебе звоню-звоню, чтоб встретил на станции. Смс-ки пишу, а он вообще «не алло». Сегодня третье число. Ты забыл, что я возвращаюсь от родителей?

— Эм-м-м…

— Ну ты и баламошка! Мамуля тебе сальца передала. Папуля как всегда бурчал, но ничего страшного. Ты чего стоишь, как воды в рот набрал? Опять в своих книжных мирах витаешь? — Женька вручила мне пакеты, — Ну чего стоишь? Неси на кухню!

— Что происходит? — проскочила мысль, — Я снова отправился куда в чертоги своего разума? Почему она такая позитивная? Почему мне теща сало передала? Где дитяте наше, которого она родила? И она еще не особо гудит по поводу моей писанины… Я в прошлом? Я точно в прошлом! Но как узнать? Если я спрошу, какой сейчас год, это будет слишком подозрительно? Давай-ка провернем старый проверенный фокус.

Пока моя благоверная нежилась под грязно-ржавой люберецкой водой, я изобразил на кухне творческий процесс, добыл из пакета тещино сало, она его даже порезала, золотая женщина, затем из недр морозилки выудил бутылку самогонки, кстати тоже тещиной, и сел создавать…

«Он сидел под тусклым светом ночной лампы и что-то писал в своем блокноте. Жалюзи в его комнате были закрыты и почти не пропускали дневной свет. Рядом стояла початая бутылка дешевого коньяка и железная кружка. К нему пришла муза, воодушевившая на новый рассказ, но пришла и жена, нарушившая творческую идиллию».

Через пару рюмашек из душа объявилась и реальная жена… Как всегда шикарная и пахнущая ванилью…

— С легким паром!

— Ты что, охренел, скотина?! Время — обед, а ты уже хлещешь.

— Время — обед? — я взглянул в окно, там и правда во всю светило солнце, — Ночь же была… Хотя, чему вообще удивляться?

— Ты снова за старое?

— За что это старое?

— Изображаешь провалы в памяти…

— М-да-а-а, вот и вся романтика. Любовь моя, а как же скидывание полотенца и секс на столе?

— Ты по ушам мне вот не катай, только приехала, а он уже жрет самогонку.

— Так теща же сало передала.

— Она его передала не для того, чтобы ты бухал в обед.

— А для чего еще самогонку передают?

— На праздник!

— Так у меня и есть праздник. Муза моя вернулась.

— Хуюза, — она резким движением выхватила бутылку и вылила ее в раковину. Далее очередь пошла за стаканом.

— Что ты сейчас сказала?

— Отвали!

— Ну можешь просто повторить? Прям матом сказала? Так же нельзя здесь! Или это какой-то сбой?

— Я сейчас скалку возьму и огрею тебя по первое число и по второе. Понял?

— Любовь моя, это преступление против человечества. Не видишь? Я творю. Надо ценить эти моменты и уважительно относиться к музе.

— Я — твоя муза, сам же сказал. Ко мне ты не хочешь уважительно отнестись? Задолбал уже сидеть на моей шее. Возомнил из себя писаку, сил моих больше на тебя нет. Все пишет и пишет, пишет и пишет. Когда ты уже на работу устроишься?

— А нет, все нормально, видимо, это не очень далекое прошлое, — пролетело в моей голове, но вслух я решил этого ей не сообщать, мало ли какие тут правила игры, — Любовь моя, я вообще-то писатель. Это моя работа.

— Работа — это когда деньги платят.

— Москва не сразу строилась.

— Да-да, я уже это тысячу раз слышала. Москва еще и горела… И сейчас горит.

— А ты, любовь моя — Кутузов, что сам ее поджог, и стоишь теперь на привале в Люберцах, да смотришь, как она превращается в пепел.

— А ты, Виталий Штольман — непризнанный гений, опережающий свое время. Недотолстой. Недолермонтов. Недостоевский.

— Правильно говорить: «Недодостоевский!»

— Я так и сказала…

— Не так!

— Так…

— И вообще в таком ракурсе не стыдно быть «недо»…

— Деньги где от твоей писанины?

— Опять та же песня…

— Я спрашиваю, деньги где от твоей писанины? — глаза моей суженной наливались кровью.

— Ты обалдела, так называть мои творения? Люди не хотят видеть очевидного, вот и не понимают.

— А ты-то у нас все понимаешь… Вы только посмотрите на него… Зажат он был в тисках таланта, а тут прозрел…

— Мы живем в мрачном мире, любовь моя. Посмотри в окно. Я пишу о людской черни. Не всем по душе правда-матка, но, когда я помру на нашем доме табличку прилепят с моим бюстом и напишут: «Здесь жил Виталий Александрович Штольман. Писатель. И поэт. Может, даже драматург». Чем черт не шутит, а? И еще: «Непризнанный при жизни, но ценимый после».

— Прям так и напишут? — расхохоталась Женька.

— Покрасивее, конечно же. Ты еще и гордиться мной будешь и подругам рассказывать, мол, посмотрите, это мой муж! Ты им фотографию покрасивее дай для бюста.

— Ой, не могу, баламошка! Спасибо твоей бабушке, святой женщине, что оставила эту квартиру, а то бы так и мыкались по съемным до конца своих дней или к родителям вообще переехали.

— Лучше к моим в Черноречинск… Не к твоим…

— Что это?

— Да нормально у нас все. Нормальная квартира. Нормальный райончик.

— Ага. В Люберцах. Просто прекрасный райончик. Посмотри в окно сам-то… Что видишь?

— Хтонь в масштабах, необходимых для творчества. Меня восхищает архитектурное убожество хрущевок. Есть в этом что-то… Судьба ведет нас в ту точку, где мы должны исполнить свое предназначение в этом мире.

— Все у него хтонь.

— Да, здесь живут самые настоящие люди. С самыми настоящими жизненными драмами. О них я и пишу. Я ими восхищаюсь. Это и есть мое предназначение в жизни.

— Восхищается он. Тут одни алкаши и наркоманы бродят.

— Везде бродят.

— Я с тобой разведусь, скотина!

— Любовь моя, как много раз я слышал эту песню. Не разведешься, пока…, — решил не говорить ей, что будет дальше, потому и осекся, — Вообще-то у нас сильнейшее чувство, и ты знаешь, что я — гений, просто скрываешь это где-то глубоко в душе.

— Ты — алкаш и тунеядец.

— Сейчас опубликую свой великий роман и будут тебе деньги. Не ори!

— Ты же был нормальным, работал, как все. Зачем вообще ты решил писать?

— Затем прозрел…

— И?

— Чтобы дотянуться до небес, надо просто протянуть руку… Не так сложно, когда ты в самолете, да?

— А ты в самолете? Что-то не вижу ни пилотов, ни стюардесс…

— Не хотел быть как все. Красота в этом сером мире навеивает мысли…

— Какие мысли? Что ты вообще несешь? Надо в церковь сходить, ну точно, попрошу, чтоб батюшка из тебя демонов изгнал.

— Это, любовь моя, уже поздно делать. Душа продана чертям, они веселятся, играя в карты на ритуальном костре по моей личине.

— Ты можешь выйти из образа?

— Такова жизнь…

— Я сейчас точно скалку возьму и как огрею тебя по хребтине. Разговорился он, дельный. Ты бы лучше с таким рвением на работу устраивался, как сейчас споришь.

— Я спорю? Ничуть не спорю… Готов принять насильственную смерть… Каждый великий не умирал от естественных причин… Пушкин… Лермонтов… Только позже… Я еще не написал свой великий роман!

— А чего это ты себя в один ряд с ними ставишь? Тебе до золотого века русской литературы, как до Китая раком.

— Значит, как говорить, что я «недо», так это можно меня в один ряд с ними ставить, а по мастерству равнять нельзя? А если после смерти имя мое накроет величие?

— А какое мне дело до твоего величия? Коммуналка вон снова выросла… Продукты… Проезд…

— Любовь моя, я авторские права тебе по наследству отдам! Это мой вклад в нашу семью… Долгосрочный… Ты таких выгодных условий никогда в жизни не получала и без всякого мелкого шрифта под звездочкой на последней странице договора…

— Ой, такой бред! Такой бред! Мама, спаси меня!

— Да не переживай, недолго мучиться тебе осталось.

— Чего-о-о-о?

— Есть истории со счастливым финалом, а есть наоборот.

— Куда это ты клонишь, Штольман?

— Никуда. Нельзя нарушать временной баланс. Все случится тогда, когда случится.

— Вы посмотрите на него! Ты что к гадалке ходил?

— Типа того…

— На какие шиши?

— Все намного сложнее, чем ты думаешь.

— Кажется, тут случай серьезный. Надо что-то делать! — Женька вышла и пошла кому-то звонить…

Хотя ясно ж кому? В дурку и пошла звонить. Сейчас сдаст меня им. Я ж с ума по ее версии сошел. Да я и по своей версии тоже. Только если я расскажу о своем заточении, альтернативных личностях, мертвых персонажах и путешествиях по пространству и времени, то придется достаточно долго пускать слюни от коктейля «галопередола» и «аминазина», хотя старина Эйнштейн мной бы гордился. Опыт интересный, я бы написал что-то о пребывании в дурке, но, думаю, это время настанет… Позже… Расскажу психам об увиденном за последние дни… Вот и померяемся, кто из нас больше сошел с ума!

Да, какая вообще дурка? Не страшно! Сейчас снова объявится Шурик. Начнет читать свои бредовые стихи, а потом мы перенесемся в очередную локацию из моего прошлого. Настоящего или выдуманного. Неважно. Зачем он это делает? Мне нужно усвоить какой-то урок? Мне? Человеку, что все просрал? Человеку, которому грабли уже не раз проломили башку, а я все прыгаю на них с разбегу. Не-е-ет. Так мы долго будем искать истину. Вина бы… В нем она интереснее и веселее.

Далее должен быть неожиданный сюжетный твист, но его не случилось, ибо на кухню действительно зашли два крепких паренька в белых халатах и тетка с видом, не уважающим даже сатану. После непродолжительной беседы мне был определен страшный диагноз, ставящий Виталия Штольмана в ряд самых отбитых грешников, достойных коктейля «галопередола» и «аминазина». Пытался сопротивляться… Укол… Тьма… И снова полет в безмятежные просторы запутанной реальности, сотворенной моей разыгравшейся фантазией…

— Виталя, Виталя, просыпайся! Ты чего уснул?

Я открыл глаза, передо мной стояла мама. Лет на тридцать моложе, чем сейчас. Снова прошлое? В зеркале мое отражение говорило, что мне лет семь, не больше. Ну вот и начало начал. Доброе утро, Виталий Александрович! Тебе дали второй шанс… Или нет? Они вообще собираются возвращать меня обратно в камеру? А существовала ли она на самом деле? Что ты помнишь из своей жизни? Многое? В деталях? Фрагментами? А было ли это все? С какого момента? Всякие мысли лезут в голову, да? Ты знаешь ответ. Он знает ответ. Они знают ответ. Зачем тогда говорить об этом? Почему ты прозрел? Кто тебя разбудил? Нет? Реальность не сказала тебе, что делать дальше… Это же очевидно… Потому-то она полна сюрпризов… Это как собирать конструктор без инструкции… Чем дальше утро, тем яснее разум… Ты разберешься, я уверен, ты разберешься! А если нет? Ты все еще ждешь объяснений, выложенных на блестящем блюде? Ты уже получил их… И не раз… Заставь свой примитивный мозг разложить все по полочкам. Он начинает сомневаться в тебе… Ты точно проснулся или все еще спишь? Пути назад нет… Не сейчас… Знания сильнее забвений… Лишь переход снова отправит тебя в сон, но лишь для того, чтоб ты снова проснулся… Да-да, у тебя возникает чувство дежавю? Мы говорили об этом уже сотню раз… Отголоски пробиваются даже через переходы… Нет тех врат, что смогли бы запереть все в прошлом цикле… Потому-то ты здесь… Они искали тебя… И нашли… Зачем? Боятся и хотят уничтожить… Я не верю уже никому… Даже своему внутреннему голосу… Вы все врете! Вы все в моей голове! Мне все это снится! Это просто плохой сон! Кошмар! Сейчас прозвенит будильник, и я проснусь… Никого из вас не будет… Я останусь один… Как всегда… Один! Один! Один!

— Виталя, не крутись, а то иголка в ногу воткнется, — мама была по-доброму строга.

Она умела, как никто, радикально мотивировать. Я стоял возле нее и боялся пошевелиться. Ведь вокруг меня происходил важный процесс. Мама втыкала иголки в мои брюки, чтобы потом ушить их по длине. Мне же было дичайше интересно наблюдать за процессом, и я постоянно пытался смотреть в зеркало. Как ты, Виталий Александрович, оказался в своем детстве? Это все галлюцинации от прихода препаратов в психушке? Жесть, как накрыло. Эй, вы там, что наверху? Вы серьезно? Мы теперь в такие игры будем играть?

Я прекрасно помнил эту сцену из моей прежней жизни. Знаете ли, что-то из детства улетучивалось, а что-то оставалось такими крепкими воспоминаниями. Какие-то триггеры удерживали их и доставали периодически. Это был мой первый костюм. Таких вещей я не носил никогда. Родители раскошелились на ткань. Жили мы небогато, потому мама и сшила. Черные брюки. Жилетка. Пиджак. Белая рубашка. Красная бабочка. Она еще та рукодельница. Чувство стиля у меня от нее, а вот кривые руки — это скорее родовое проклятие по другой фамильной ветке.

— Так, все! Снимай! Пойду ушью!

Я снял штаны и остался перед зеркалом. Эх, молодость! Вся жизнь впереди! Какие надежды подавал этот милый мальчик! В зеркале вместо меня объявился Шурик.

— Ты тут чего забыл? — прошептал я и закрыл дверь, предварительно посмотрев, чем занимается мама, она была увлечена своей швейной машинкой.

— Как это чего? Приглядываю за тобой! Ты должен знать о своем состоянии. Ты мертв. Ты жив. Ты здесь. И ты везде. Ты — все. Ты — ничего.

— Я в курсе, что такое суперпозиция в квантовой физике. Избавь меня от всего этого!

— Тем лучше для тебя…

— Еще и скажи, что существует квантовое бессмертие!

— Скажу!

— И до какой поры сознание будет создавать новые альтернативные миры? Оболочка ведь не вечна или где-то живут люди, которым по пять тысяч лет? Сомневаюсь, что старушка Земля выдержит такой наплыв мигрантов, а посему количество переходов ограничено состоянием тела, так вот отсюда назревает закономерный вопрос: «Когда будет финальный „Game over“? Что-то физики замалчивают об этом… А ты уж и подавно…»

— Всему свое время, мой друг! Тебе откроется и эта тайна, стоит лишь подождать.

— Я устал от этого дерьма. Не важно сколько лет ты проживешь… Тебе всегда будет мало… Даже в сто лет страшно умирать… Не всем, знал я уставших, но многим… И чем ближе скрежет косы, тем страшнее… Безвестность вечности пугает… Такова натура человека! Мне не нужны твои переходы, чтобы забыться. Я хочу стать бездушным ботом сейчас… Дайте мне мою синюю таблетку! Сейчас, как никогда, я понимаю Сайфера… Так проще существовать… Ты можешь сделать так, чтобы я проснулся дома и все забыл? Ну и или кто-то, на кого ты работаешь? Чтоб прям раз… И все… Прощайте! Черный экран… Черная точка…

— Штольман, ты совсем дурак? Я не волшебник…

— Ну и вали тогда отседа, а то еще мама тебя ненароком увидит! Вот это, конечно, будет история. Что ей тогда сказать? «Здравствуй, мама, я по-прежнему твой сын, только прибыл из будущего, чтобы проведать тебя, а в зеркале — мое альтер эго, что сводит меня с ума…» Как думаешь, семилеток кладут в дурку или еще рановато?

— Ты до сих пор думаешь, это реальность?

— Водочки бы сейчас… Можешь организовать?

— Тебе семь лет, придурок!

— Это моей оболочке столько, разуму-то значительно больше!

— Правильно, что жена определила тебя в дом для дураков!

— Так-то это ты приложил к сему руку!

— Это иллюзия!

— Я все еще там?

— Вероятно, а может и нет. Кто ж знает? Вернее, кто-то, да и знает. Кто-то же двигает фигуры на шахматной доске.

— Передай своему хозяину, что его миссия выполнена, я окончательно запутался в этом мире.

— Разве ж бывает у вольного поэта хозяин?

— Ты меня понял.

— Вероятно, а может и нет. Колдун думает, что контролирует демона, но демон всегда вырывается.

— Ах, ты ж отродье сатаны.

— Не преувеличивай, я такой же как ты, не лучше и не хуже. Ты просто устал от жизни, вот и воспринимаешь все это, как груз. Оглянись вокруг, я отправил тебя почти на тридцать лет назад. Это ли не весело, а? В кого ты превратился? Угрюмая копия себя. Где веселье и праздник, что двигает уездным писакой?

— Графоманская ломка, вот, что двигает уездного писаку. Да и вообще… Когда я последний раз что-то писал?

— А когда это чистый лист тебя пугал? Что-что, а природа наделила твою бестолковую голову способностью фонтанировать идеями.

— Нашей голове!

— Да-да, я понимаю, что самое сложное в писательстве это то, что ты чаще всего один на один со своим миром… Никто не может тебе помочь… Даже поговорить не с кем…

— Это и пугает больше всего! Вот и бросил!

— Да ты не можешь без этого жить.

— Я методично стремился ко тьме душевной и вот дошел. Зачем мне здесь быть? Непонятно! Но ноги все же вели сюда… Жаль дороги обратно уж не вспомнить…

— Ничего необычного, просто ты из создателя превратился в героя. Многогранного. Колоритного. Для того, что сейчас бьет пальцами по клавиатуре.

— Да, кто это вообще будет читать?

— Читают. Ты не поверишь. Есть удобные сделки с высшими силами…

— Но неудачные. Люди готовы терпеть убытки, ради мнимого комфорта. На эту уловку дьявол подцепил многих…

— Да, прекрати ты.

— Слышь, посланник сатаны. Сейчас мама придет в подшитыми штанами и такое устроит, если ты не покинешь меня…

— Не переживай. Все под контролем…

— Зачем ты протащил меня по всем этим странным нереальностям?

— Уверен ли ты, что они нереальны?

— Уверен. Ты сам сказал об этом…

— Я? Говорил ли?

— Говорил!

— А если я скажу тебе о множественности миров. Ты поверишь?

— Ты и об этом говорил… Ты что меня проверяешь? Усвоил ли я полученную информацию? Зачетку дать?

— Ерничаешь?

— А что? Я заслужил пятерку и подпись.

— Возможно все, пока работает разум.

— Все-таки поставишь высший балл?

— Я понимаю, что тебе сейчас семь, но сильно-то вживаться в роль не стоит… Мы тут ненадолго!

— Еще куда-то пойдем?

— Это уж не мне решать!

— А кому? Ты работаешь на иллюминатов? Они хотят, чтоб я перестал думать и мной было проще манипулировать? Ну-ну! Удачи!

— Бодаться решил?

— Человек частенько просто хочет остаться в покое. И все, кто будут мешать — смертельные враги.

— Да-да, я уже это слышал. Доверяешь ли ты себе? Сильно? Уверен?

— Себе я доверяю процентов на восемьдесят, а вот тебе ни на секундочку, да и происходящему тоже…

— Ну-ну, открой дверь!

— Чего?

— Открой дверь… Что там увидишь ты?

— Коридор. Чего ж еще-то?

— Ну ты открой!

За дверью квартиры родителей не оказалось. Снова красная камера. Разбитая. Заполненная водой. Из нее неслись звуки лютой рок-музыки, а в нос ударил запах пота. Посреди камеры лежал я. Взрослый я. Воды уже набралось столько, что моя голова оказалась полностью утонувшей.

— Я умер?

— Ты думаешь, что сможешь избавиться от меня? Нет, мы единое целое. И ты примешь это, хочешь или нет. Я заставлю тебя, ты понял? — Шурик вылез из зеркала, в руках его был шокер, коим он саданул маленького меня. Бесчеловечная тварь! Ребенка… Током!

Хотелось бы что-то крикнуть, да не смог. И снова тьма… Единственное, что я запомнил — это чувство едкой злости. На них. На него. На себя…

 Боевой бык

 Вспомни о том, что будешь умирать.

 Помрачение ума.

 Война до истребления!

 Никого нельзя обязать сверх его возможностей!

 Что есть истина?