2

Многое в Токио удивляло Сансиро: и как звенят трамваи, и какое множество людей успевает входить и выходить из вагонов, и здания делового квартала Маруноути. Но больше всего его поразило то, что идешь-идешь по Токио, а конца все нет. Везде, где бы он ни бродил, он видел штабеля строительного леса, груды камня, в глубине кварталов возводились новые дома, а перед ними продолжали еще стоять старые, полуразрушенные. Казалось, что все рушится. И в то же время строится. Все было в движении, менялось буквально на глазах.

Сансиро был подавлен тем, что чувствовал себя словно деревенский житель, впервые попавший в большой город. Все знания, полученные им в колледже, оказались вдруг несостоятельными, как патентованное средство против болезни. Он растерял чуть ли не наполовину уверенность в себе, и это очень его угнетало.

Если такая кипучая деятельность и есть реальный мир, значит, до сих пор он жил вне его, словно средь бела дня спал на перевале Хорагатогэ[9]. Так может ли он сейчас проснуться и начать действовать? Трудный вопрос. Он попал в самый центр деятельности пока лишь в качестве наблюдателя, поскольку, как и прежде, был всего-навсего студентом. Все в мире непрерывно движется, он это видит, но вынужден оставаться безучастным. Его мир и мир реальный лежат в одной плоскости, но ни в одной точке не соприкасаются. Сансиро не угнаться за непрерывно движущимся миром. И это сильно его тревожит.

Такие чувства обуревали Сансиро, когда он, стоя в самом центре Токио, смотрел на проносившиеся мимо трамваи, поезда, на людей в белых кимоно, на людей в черных кимоно. Сансиро и не подозревал о существовании другого мира, мира духовного, составляющего внутреннюю жизнь студентов. Идеи Мэйдзи преобразили Японию за сорок лет. На подобные коренные перемены Западу понадобилось целых три века.

Однажды, когда Сансиро, сидя дома, скучал в одиночестве в самом центре беспрерывно меняющего свой облик Токио, пришло письмо от матери. Первое письмо, полученное им в Токио. Мать писала обо всем понемножку. Прежде всего она сообщала, что нынче, хвала господу, богатый урожай, затем просила его беречь здоровье, а также остерегаться хитрых и злых людей, которых так много в Токио («так что будь осторожен»). Из письма он узнал, что деньги на ученье будет получать в конце каждого месяца («так что не беспокойся»). Заканчивалось письмо сообщением о двоюродном брате Масэ-сан из семьи Кацуда, который, как она слышала, окончил естественный факультет и теперь, кажется, работает в университете. Пусть Сансиро его навестит и попросит помочь. Имя этого человека, что было, собственно, самым главным, она, видимо, поначалу забыла написать, так как на полях была приписка «Г-н Сохати Нономия» и несколько новостей. Ао, черный конь Саку, вдруг заболел и издох, Саку очень переживает. О-Мицу-сан принесла в подарок форель, и они всю ее съели – в Токио, увы, не пошлешь, протухнет в дороге. И еще кое-что в том же духе.

От письма на Сансиро пахнуло стариной. Ему просто некогда читать подобные письма. Только вот матушку не хочется обижать. Тем не менее он перечел письмо дважды. Ведь, по существу, реальный мир, с которым он сейчас соприкасается, – это мать. Она живет по старинке в деревне. Есть еще женщина, с которой он ехал вместе в вагоне. Но она мелькнула, как молния, и Сансиро едва ли может считать ее чем-то реальным. Поразмыслив, Сансиро решил навестить Сохати Нономию, как наказала мать.

Следующий день выдался особенно жарким. «Вряд ли в каникулы я найду Нономию в университете», – думал Сансиро. Однако адреса его мать не сообщила, и Сансиро решил все же сходить на факультет навести справки. Около четырех часов дня, миновав здание колледжа, Сансиро вошел в ворота университета со стороны улицы Яёи. На двухдюймовом слое пыли, покрывавшем улицу, виднелись отпечатки гэта, ботинок, варадзи[10], не говоря уже о следах колясок рикш и велосипедов – они попадались на каждом шагу. Идти было душно и противно. Правда, в университетском дворе Сансиро почувствовал облегчение: там росло много деревьев. Первая дверь, которую он толкнул, оказалась запертой. Обогнул здание – тоже напрасно. Наконец он заметил боковую дверь. На всякий случай толкнул – она подалась. В коридоре дремал служитель. Сансиро объяснил ему цель своего прихода. Некоторое время служитель разглядывал рощу Уэно за окном, видимо, никак не мог проснуться, потом вдруг сказал: «Он, кажется, здесь», – и ушел куда-то. Ничто не нарушало тишины. Вскоре служитель вернулся и сказал:

– Пройдите.

Сказал просто, словно старому приятелю. Сансиро торопливо последовал за служителем, свернул за угол и по коридору с цементным полом спустился вниз. Сразу стало темно, будто после яркого, слепящего солнца. Но через некоторое время глаза привыкли к темноте и стали различать окружающие предметы. Слева показалась настежь открытая дверь. Из нее высунулась голова: широкий лоб, большие глаза. Черты лица, как у буддийского бонзы. Очень высокий и очень худой, что, видимо, помогало легко переносить жару. Поверх летней рубашки накинут пиджак, кое-где в пятнах. Человек поклонился.

– Пожалуйте сюда, – сказал он, и голова его скрылась в комнате. Сансиро подошел и заглянул внутрь. Нономия уже сидел на стуле. – Пожалуйте сюда, – повторил он, жестом указывая на скамейку – доску, положенную на четыре столбика. Сансиро представился и сел. Потом сказал:

– Рад познакомиться.

Нономия закивал, повторяя:

– Да, да.

И Сансиро сразу вспомнил попутчика – любителя персиков. Сансиро объяснил, что его привело сюда, и замолчал. Молчал и Нономия.

Сансиро стал оглядывать комнату. Посредине стоял длинный дубовый стол. На столе – какой-то большой стеклянный сосуд с водой. Тут же валялись напильник, нож и одна запонка. В противоположном углу на гранитной подставке, примерно в метр длиной, Сансиро увидел сложный прибор величиной с большую банку из-под маринованных овощей и обратил внимание на два отверстия в его стенке. Они сверкали, как глаза удава.

– Блестят, а? – смеясь, произнес Нономия. Затем стал объяснять: – Днем подготовлю все, а поздно вечером, когда стихает шум транспорта и все остальные шумы, спускаюсь сюда, в подвал, и через подзорную трубу смотрю в эти похожие на глаза отверстия. Это опыт с давлением светового луча. Я начал его еще в январе нынешнего года, но столько возни с аппаратурой, что ожидаемых результатов пока еще не удалось получить. Летом здесь сравнительно легко работать, зато в холода совершенно невозможно. Даже в пальто и в шарфе коченеешь…

Сансиро слушал и удивлялся. И в то же время не мог понять, что это за давление светового луча и для чего оно служит.

– Взгляните-ка! – сказал Нономия.

Сансиро забавы ради подошел к подзорной трубе, находившейся метрах в пяти от прибора, и приник к ней глазом, но ничего не увидел.

– Ну, что? – спросил Нономия.

– Ничего не видно, – ответил Сансиро.

– Гм, наверно, крышка не снята, – пробормотал Нономия, встал со стула и убрал что-то, надетое на передний край трубы.

Сансиро опять посмотрел в подзорную трубу и на этот раз увидел тускло-белый фон и на нем черные деления, как на линейке. Потом появилась цифра два.

– Ну, что? – спросил Нономия.

– Вижу цифру два, – ответил Сансиро.

– Сейчас начнет двигаться, – сказал Нономия, повернулся спиной к Сансиро и стал что-то делать.

Вскоре шкала действительно стала двигаться. Двойка исчезла, появилась тройка, затем четверка, пятерка и, наконец, десятка. После этого шкала стала двигаться в обратном направлении: десять, девять, восемь, и так до единицы. Потом остановилась. «Ну, что?» – спросил Нономия. Сансиро, удивленный, оторвал глаз от подзорной трубы, но спросить о назначении шкалы не решился.

Вежливо поблагодарив, Сансиро вышел из подвала и поднялся наверх, туда, где были люди. Жара еще не спала, но Сансиро вздохнул с облегчением. Солнце, все еще ярко светившее, клонилось к западу, бросая косые лучи на широкий склон, по обеим сторонам которого стояли здания технологического факультета, и окна их пылали огнем. Глубокое чистое небо с западного края алело пламенем, и даже голова Сансиро, казалось, была окружена ореолом. По левую сторону от зданий факультета была рощица, пронизанная сейчас лучами вечернего солнца, окрасившего багрянцем просветы между темной листвой. На толстых вязах трещали цикады. Сансиро подошел к пруду и опустился на корточки.

Сюда не доносился шум трамваев, и было очень тихо. Университетское начальство заявило протест, когда хотели пустить трамвай мимо главного входа в университет, и теперь трамвай ходил по Коисикаве. Об этом Сансиро как-то прочел в газете, еще когда жил дома, и сейчас это вдруг пришло ему на память вместе с другой мыслью: университет далек от жизни общества, там боятся даже трамвайного шума.

В университете можно встретить такого человека, как Нономия-кун[11], который чуть ли не весь год сидит в подвале и проводит научные опыты. Одет он так скромно, что его можно принять за рабочего электрокомпании. Тем большего он заслуживает уважения за то, что в холодном подвале с радостью отдается своей работе. Однако движение шкалы в подзорной трубе не имеет ни малейшего отношения к реальной жизни. Но, может быть, эта реальная жизнь нисколько не интересует Нономию-кун и этому способствует спокойный воздух, которым он дышит? А что, если и он, Сансиро, попробует вести жизнь затворника-ученого?

Сансиро задумчиво глядел на гладкую поверхность пруда, в котором отражались деревья и голубое небо. На какой-то миг Сансиро забыл обо всем: о трамваях, о Токио, о Японии. Но вскоре его радужное настроение заволокло облачко грусти. Он почувствовал себя одиноким, как если бы его одного оставили в подвале Нономии. Еще учась в колледже в Кумамото, он не раз поднимался на Тацутаяму, где было еще тише, чем здесь, лежал на спортплощадке, сплошь поросшей желтой примулой, и тоже забывал обо всем на свете, но такое одиночество ощутил впервые.

Быть может, на него подействовала кипучая жизнь Токио? Или же… Сансиро покраснел. Вспомнилась женщина, ехавшая с ним в поезде. Оказывается, реальный мир ему очень и очень нужен. Только он кажется опасным и неприступным. Тут Сансиро заторопился домой, писать матери письмо.

Вдруг он заметил на противоположном берегу двух девушек, стоявших на краю обрыва, поросшего деревьями. За деревьями, озаренный последними лучами солнца, виднелся красный кирпичный дом в готическом стиле. Сансиро сидел в тени, и потому и девушки и холм казались ему ярко освещенными. Одна из девушек заслонилась веером, и Сансиро не видел ее лица, зато отчетливо разглядел цвет кимоно и оби. Что поразило его, так это белизна ее таби. Он заметил также, что обута девушка в дзори[12], не рассмотрел только, какого цвета на них ремешки. Вторая девушка была вся в белом, без веера. Щурясь от солнца, она смотрела на многолетние деревья, раскинувшие свои ветви над прудом. Девушка с веером стояла впереди, чуть-чуть загораживая девушку в белом.

Всю эту картину Сансиро воспринял лишь как удивительно красивое сочетание красок. Однако, выросший в провинции, он не смог бы выразить словами ее очарование. Он решил только, что девушка в белом – сестра милосердия.

Сансиро не сводил с девушек восхищенного взгляда. Вот девушка в белом медленно, легко пошла вперед. За ней последовала девушка с веером. Вместе они стали неторопливо спускаться вниз по склону.

У самого склона был мостик. Он вел прямо к зданию естественного факультета. Девушки перешли его неподалеку от того места, где сидел Сансиро.

Девушка с веером нюхала маленький белый цветок, который держала в левой руке, и то и дело внимательно его разглядывала. Метрах в трех от Сансиро она вдруг остановилась.

– Что это за дерево? – спросила девушка, глядя вверх. Она стояла под огромным тенистым буком, его ветви почти касались воды.

– Это бук, – наставительно, как ребенку, ответила девушка в белом.

– В самом деле? А орехов еще нет? – Девушка оторвала глаза от бука и тут заметила Сансиро. Сансиро буквально физически ощутил на себе взгляд ее черных глаз. В этот миг поблекли удивительные краски кимоно. Сансиро не смог бы выразить охватившее его чувство. Оно было сродни тому, что он испытал тогда, на станции, когда услышал: «А вы робкий!» Это привело Сансиро в смятение.

Когда девушки проходили мимо Сансиро, та, что держала веер, уронила на землю, прямо к ногам Сансиро, маленький белый цветок. Она казалась моложе девушки в белом. Сансиро смотрел им вслед. Девушка с веером шла позади, и Сансиро видел ее оби с вытканным на ярком фоне камышом. Прическу ее украшала белоснежная роза. Она сверкала в черных волосах девушки.

Сансиро в полной растерянности едва слышно пробормотал: «Все в мире противоречиво!» Что он имел в виду? Атмосферу университета, так не вязавшуюся с обликом этих девушек? Удивительную гармонию красок и взгляд черных глаз? Девушку с веером и почему-то вспомнившуюся ему женщину из поезда? Его планы на будущее или наконец собственный страх перед тем, что приносит огромную радость? Этот юноша, выросший в провинции, не смог бы ответить на такие вопросы. Просто всем существом своим он ощущал, что все в мире противоречиво.

Сансиро поднял цветок, оброненный девушкой. Поднес к лицу, но аромата не почувствовал. Он бросил цветок в пруд, и цветок поплыл. Вдруг кто-то окликнул Сансиро.

Он оторвал взгляд от цветка. На противоположной стороне каменного мостика стоял Нономия.

– Вы еще здесь? – спросил он. Сансиро ничего не ответил, встал и, с трудом передвигая ноги, побрел к своему новому знакомому. Лишь поднявшись на мостик, он крикнул:

– Да.

Вел он себя несколько странно. Однако Нономия оставался невозмутимым.

– Вроде бы прохладно?

– Да, – ответил Сансиро.

Нономия с минуту созерцал пруд, потом стал шарить в кармане. Из кармана торчал конверт с надписью, сделанной женским почерком. Так, видимо, и не отыскав нужной ему вещи, Нономия сказал:

– Сегодня аппарат что-то капризничает, и вечером я, пожалуй, не буду работать. Сейчас хочу прогуляться по Хонго до дому. Не составите мне компанию?

Сансиро охотно согласился. Они поднялись на вершину холма. Нономия остановился там, где недавно стояли девушки, обвел взглядом красный дом, видневшийся из-за рощи, пруд, казавшийся мелким для такого высокого обрывистого берега, и произнес:

– А вид неплохой, верно? Слегка заметны очертания дома в просветах между деревьями. Красиво, не правда ли? Тот дом очень искусно построен. Технологический факультет тоже хорош, но это здание – просто чудо!

Сансиро удивился умению Нономии так тонко все подмечать. Сам он ни за что не определил бы, которое из зданий лучше, и ему ничего не оставалось, как согласиться.

– Вы посмотрите, как великолепно сочетаются эти деревья с водой, в общем-то не бог весть что, но ведь это в самом центре Токио – а как тихо, правда? Только в таком месте и можно заниматься наукой. В последнее время Токио стал слишком шумным. А вот это дворец[13]. – Нономия показал на здание слева. – Здесь проходят заседания факультетского совета. Нет, мне там делать нечего. Я вполне доволен жизнью в подвале. Наука сейчас развивается так бурно, что стоит лишь замешкаться, и сразу отстанешь. Может показаться, что человек в подвале в бирюльки играет, а на самом деле мозг его интенсивно работает, даже интенсивнее, может быть, чем трамвай. Поэтому я и летом никуда не езжу – жаль тратить время. – Нономия запрокинул голову и посмотрел на необъятное небо, где угасали последние лучи солнца.

По безмятежно спокойной синеве плыли легкие белые облака, словно кто-то прошелся по небу кистью.

– Знаете, что это? – спросил Нономия.

Сансиро посмотрел на прозрачные облака.

– Это снежная пыль. Отсюда, снизу, кажется, будто она стоит на месте. На самом же деле она движется с большей скоростью, чем ураганы на земле… Вы читали Рёскина?[14]

Сансиро, замявшись, ответил, что читал.

– Неужели? – удивился Нономия и, помолчав, сказал: – Интересно было бы срисовать небо с натуры… Попробую сказать об этом Харагути.

Сансиро, разумеется, не слыхал о таком живописце.

От бронзового памятника Бельцу[15] они свернули к храму Каратати и вышли к трамвайной линии. Когда они проходили мимо памятника, Нономия спросил:

– Как, нравится вам этот бронзовый монумент?

И опять Сансиро пришел в замешательство.

На улице было оживленно, один за другим проносились трамваи.

– Вас не раздражают трамваи?

Нет, трамваи не раздражали Сансиро, просто они казались ему чересчур шумными. Однако он ответил:

– Да.

– Меня тоже, – сказал Нономия, впрочем, без тени раздражения. – Сделать нужную мне пересадку я могу лишь после объяснений кондуктора. Иначе запутаюсь. За эти два-три года трамвайных маршрутов стало так много… И это удобство создало массу неудобств. Точь-в-точь как моя наука, – со смехом заметил Нономия.

Близилось начало учебного года, и на улицах встречалось много юношей в новеньких студенческих фуражках. Нономия весело на них поглядывал.

– Вон сколько их понаехало! Энергичные молодые люди. Отлично! Кстати, сколько вам лет?

Сансиро ответил.

– Значит, вы почти на семь лет моложе меня. За семь лет кое-что можно сделать. Но время так быстро летит, правда? Не успеешь оглянуться, как эти семь лет пройдут.

Сансиро так и не решил, какая из этих двух мыслей вернее.

Они подошли к перекрестку. Здесь в многочисленных книжных лавках и у газетных киосков толпились люди. Взяв журнал, они просматривали его и возвращали продавцу.

– Ну и хитрецы! – засмеялся Нономия, полистал номер «Тайе», но тоже не купил. На углу слева находился галантерейный магазин с европейскими товарами, напротив него – с японскими товарами. Мимо них, оглушительно звеня на повороте, мчались трамваи. Из-за страшной толчеи просто невозможно было перейти улицу.

– Мне нужно кое-что купить, – сказал Нономия, указав рукой на японский магазин, и ринулся вперед сквозь лязг и грохот. Сансиро не отставал от него ни на шаг и остановился лишь у магазина, когда Нономия вошел внутрь. Ожидая его, Сансиро вдруг обратил внимание на разрисованные цветами гребни и заколки, выставленные в витрине. «Странно, – подумал Сансиро. – Что может там покупать Нономия-кун?» Он вошел в магазин и увидел, что Нономия держит в поднятой руке ленту, прозрачную, как крылышки стрекозы.

– Ну, как? – спросил его Нономия.

Сансиро подумал, что неплохо бы купить что-нибудь для О-Мицу-сан в благодарность за форель. Но потом решил, что О-Мицу-сан как-нибудь не так истолкует это, и передумал.

На улице Масаго-тё Нономия повел его в европейский ресторан, заявив, что здесь самая лучшая европейская кухня во всем районе Хонго. Однако Сансиро ничего не мог сказать по этому поводу, поскольку ел европейские блюда впервые в жизни. Тем не менее он ел все, что подавали.

Выйдя из ресторана, Сансиро попрощался с Нономией. Он дошел до перекрестка и свернул налево, но, прежде чем ехать в Оивакэ, решил зайти в лавку купить гэта. Там под ярко горевшим газовым фонарем сидела сильно набеленная, словно вылепленная из гипса, девушка, похожая на привидение. Ему почему-то стало неприятно, и он раздумал покупать гэта. По дороге домой он все время вспоминал лицо девушки, которую встретил возле пруда. Оно было розовато-коричневое, как подрумяненный рисовый колобок. С очень гладкой, нежной кожей. В этом Сансиро был твердо убежден.

3

Занятия начались одиннадцатого сентября. Ровно в половине одиннадцатого Сансиро был уже в университете. На доске объявлений у входа висело расписание лекций. Сансиро пришел первым и сразу же переписал в записную книжку дни и часы лекций, которые предстояло слушать, потом зашел в канцелярию. Он спросил находившегося там служащего, когда начнутся лекции. Тот ответил, что должны начаться сегодня.

– Но в аудиториях никого нет, – возразил Сансиро.

– Видимо, преподаватели еще не явились, – ответил служащий.

«Пожалуй, так», – подумал Сансиро, выходя из канцелярии. Он обогнул здание факультета, остановился под вязом, посмотрел на небо: никогда еще, казалось ему, оно не было таким нежно-голубым. Сансиро прошел заросли низкорослого полосатого бамбука и спустился к пруду. Он то и дело поглядывал на вершину холма в надежде снова увидеть тех девушек, но никто не показывался. Так, собственно, и должно быть, размышлял Сансиро, но не уходил. Выстрел пушки, возвестивший полдень, напомнил Сансиро, что пора возвращаться домой.

На следующий день он пришел в университет ровно в восемь. Еще из главных ворот он увидел очень широкую аллею. Эта аллея постепенно переходила в пологий склон, и из главных ворот видна была лишь часть двухэтажного здания естественного факультета, находившегося в самом ее конце. Еще дальше блестела на утреннем солнце роща Уэно. Сансиро невольно залюбовался этим уходящим вдаль пейзажем.

В самом начале аллеи, справа, стояло здание юридического и филологического отделений. Слева, несколько в стороне – естественно-исторический музей. По своей архитектуре оба здания были совсем одинаковы: продолговатые окна, выкрашенные в черный цвет островерхие крыши с узким бордюром из нежно-голубого с зеленоватым оттенком камня, который придавал своеобразное очарование ярко-красным кирпичным стенам. Сансиро еще от Нономии слышал об этих зданиях, но сегодня ему казалось, что это не Нономия, а он сам оценил их по достоинству. Особенно поражала асимметрия расположения этих зданий: музей несколько отступал в глубину; и Сансиро решил при встрече с Нономией непременно сообщить ему о своем открытии.

Его привела в восторг также библиотека, примыкавшая к правому крылу здания юридического и филологического отделений и ничем не отличавшаяся по своей архитектуре – так, по крайней мере, казалось Сансиро. Вдоль ее стен, тоже ярко-красных, росло несколько пальм, великолепно дополнявших общую картину.

Здание технологического факультета очень напоминало средневековый рыцарский замок. Оно было квадратным. Окна тоже были квадратными. Только углы здания и вход были закругленными, как у крепостной башни. В прочности оно тоже не уступало замку. Не то что здание юридического и филологического отделений, которое, казалось, вот-вот рухнет. Оно даже чем-то походило на приземистого борца сумо[16]. Сансиро любовался открывшейся ему картиной и, понимая, что видит лишь часть зданий, постепенно проникся ощущением величия университета. Таким и должен быть храм науки. Только в нем и можно вести научные исследования. Университет – это замечательно! Сансиро вдруг почувствовал себя великим ученым.

Он вошел в аудиторию сразу после звонка, но преподавателя еще не было. Не было и студентов. Со следующей лекцией произошло то же самое. Сансиро, раздраженный, вышел из учебного корпуса. Он дважды обошел пруд и поехал домой.

Лекции начались лишь дней через десять. Впервые сидя в аудитории вместе со студентами в ожидании преподавателя, Сансиро испытывал поистине благоговейный трепет. «Такое чувство, – думал Сансиро, – пожалуй, испытывает священник, когда, готовясь к праздничной службе, облачается в свои одежды». Он был буквально подавлен величием науки. И это ощущение усиливалось ожиданием преподавателя, которого все не было, хотя после звонка уже прошло целых четверть часа. Наконец дверь открылась, вошел благообразного вида старик европеец и на английском языке начал лекцию. Сансиро все тщательно записал в тетрадь: и что слово answer[17] произошло от англосаксонского and-swaru, и название деревни, где Вальтер Скотт ходил в начальную школу. Затем была лекция по теории литературы. Войдя в аудиторию, лектор некоторое время разглядывал доску, на которой были написаны слова Geschehen[18] и Nachbild[19], произнес: «А, немецкий!» – и, рассмеявшись, быстро стер их. После этого Сансиро почувствовал к немецкому некоторое пренебрежение. Десятка два определений литературы, данных ей различными литературоведами с давних времен, Сансиро тоже старательно занес в тетрадь. После обеда он слушал лекцию в большой аудитории, вмещавшей примерно восемьдесят человек, поэтому естественно, что лектор не говорил, а ораторствовал. «Пушечный выстрел нарушил вековой сон Ураги»[20] – так начал он свою лекцию. Сансиро слушал с большим интересом, но под конец лектор начал буквально сыпать именами немецких философов, и Сансиро устал. Он начал рассматривать стол и увидел вырезанное на нем слово «провалился». Чтобы так искусно и красиво вырезать буквы на толстой дубовой доске, понадобилось, видимо, немало времени. И делал это, пожалуй, не дилетант, а настоящий специалист. Сосед Сансиро увлеченно и очень усердно орудовал карандашом. Но когда Сансиро заглянул в его тетрадь, оказалось, что тот и не думает записывать. Он просто рисовал карикатуру на преподавателя. Сосед охотно показал ему свой рисунок. Рисунок получился удачный, только надпись к нему была Сансиро непонятна: «Не в гнезде ли кукушки средь облаков вечно сущего неба Сики высиживал свой журнал?»[21]

После лекции Сансиро подошел к окну на втором этаже и, подперев голову руками, стал разглядывать университетский двор. Все там радовало глаз своей строгой простотой и гармонией: и широкая аллея, посыпанная гравием, и росшие по обеим ее сторонам высокие сосны, и деревья сакуры[22]. Нономия рассказывал, что еще недавно здесь не было всей этой красоты. Один из его преподавателей, в бытность свою студентом, учился на этом дворе ездить верхом. Лошадь не слушалась и понесла его прямо под деревья. Он зацепился шляпой за ветку сосны, в то время как ноги были зажаты в стременах. Словом, вид у него был весьма плачевный. Как нарочно, в этот момент у ворот собрались парикмахеры из «Китадоко»[23] и потешались над ним. После этого случая несколько энтузиастов на собственные средства построили на территории университета конюшню, купили трех лошадей и наняли учителя верховой езды. Однако этот учитель оказался горьким пьяницей и пропил белую лошадь, самую породистую, хоть и очень старую, по слухам, родившуюся еще во времена Наполеона Третьего. Сансиро не очень-то верил этому, просто он думал, что было время, когда люди жили беззаботно. Его размышления прервал тот самый студент, который рисовал карикатуру.

– Ну и скучища на лекциях! – сказал он.

Сансиро ответил что-то неопределенное, поскольку, говоря по правде, совершенно неспособен был оценить лекции по достоинству. Зато с этих пор он частенько беседовал со своим новым знакомым.

В этот день Сансиро ничто не радовало – так было пасмурно у него на душе, – и он отправился домой, даже не прогулявшись вокруг пруда. После ужина он просмотрел свои записи, но остался к ним совершенно равнодушен и сел писать письмо матери.

«Начались занятия. Буду каждый день ходить на лекции. Университет занимает очень большую и очень красивую территорию, сами здания тоже очень красивые. Мне очень нравится гулять там возле пруда. К трамваям уже привык. Хотелось бы что-нибудь купить вам, но не знаю что. Если нужно что-нибудь, напишите. Рис, говорят, не сегодня-завтра подорожает, повремените с продажей. А О-Мицу-сан, по-моему, обхаживать незачем. В Токио очень много людей, и мужчин и женщин». Написав это довольно нескладное послание, Сансиро взялся за английскую книгу, прочел несколько страниц, и ему стало скучно. Он решил, что от такого чтения толку мало. Лег спать, но долго не мог уснуть. «Уж не бессонница ли это? – подумал Сансиро. – Надо будет показаться врачу». И тут же уснул.

На следующий день он вовремя явился на лекции. В перерывах внимательно прислушивался к разговорам о том, куда и на какое жалованье устроились выпускники прошлого года. Услыхав, что такой-то и такой-то пока еще здесь и что оба претендуют на место преподавателя в одном из государственных учебных заведений, Сансиро на миг ощутил смутную тревогу. На него словно надвинулось его далекое будущее, но он тут же забыл об этом. Гораздо интереснее показались ему разговоры о некоем Сёноскэ. Он даже остановил в коридоре своего однокурсника, тоже из Кумамото, и спросил его, кто такой этот Сёноскэ. Тот объяснил, что это девушка-гидаю[24] из эстрадного театра, рассказал, как выглядит афиша этого театра, в каком именно месте района Хонго он находится, и предложил ему пойти туда вместе в следующую субботу. «Вот молодец, все уже знает», – подумал Сансиро. Но студент сообщил, что вчера впервые побывал там. Сансиро почему-то тоже очень захотелось посмотреть Сёноскэ.

Обедать Сансиро намеревался дома, но студент, накануне рисовавший карикатуру, затащил его во фруктовую лавку Ёдомикэн в Хонго и угостил райскэрри – вареным рисом с кусочками мяса и очень острой приправой. Лавка эта открылась недавно. Студент объяснил, что она выстроена в стиле модерн. О таком стиле в архитектуре Сансиро никогда не слыхал. На обратном пути карикатурист показал ему Аокидо[25], заметив при этом: «Сюда часто ходят студенты». Вернувшись к университету, они решили прогуляться возле пруда. Карикатурист вспомнил, что покойный профессор Якумо Коидзуми[26] терпеть не мог преподавательскую и после лекции обычно гулял возле пруда. Рассказывал он об этом так, словно сам учился у этого профессора.

– А почему профессор Коидзуми не любил преподавательскую? – поинтересовался Сансиро.

– Ну, в этом нет ничего удивительного. Стоит только послушать их лекции, чтобы понять, что это за преподаватели.

Сансиро был поражен: как можно говорить совершенно спокойно такие ужасные вещи. Карикатуриста звали Ёдзиро Сасаки. Он рассказал Сансиро, что окончил колледж, приобрел специальность, а теперь решил получить еще и университетское образование.

– Живу я на Хигасикитамати, – сообщил он, – в доме Хироты. Заходи как-нибудь.

– Там что, пансион? – спросил Сансиро.

– Нет, это дом преподавателя колледжа, – ответил Сасаки.

Сансиро аккуратно посещал университет и добросовестно слушал лекции, иногда даже необязательные. Но и этого ему казалось мало, и он начинал ходить на лекции, не имевшие никакого отношения к избранной им специальности, но через два-три раза бросал. И все равно получалось около сорока часов в неделю. Даже для очень прилежного Сансиро это было чересчур много. Он постоянно чувствовал себя усталым и неудовлетворенным и в конце концов совсем пал духом.

Как-то, встретившись с Ёдзиро Сасаки, Сансиро пожаловался на свое настроение. Услыхав, что Сансиро слушает сорок часов в неделю, Ёдзиро выпучил глаза:

– Ну, и дурак! Сам посуди, как тут не скиснуть, если десять раз на день есть преснятину, которой кормят в пансионе?

– Что же делать? – сконфузившись, спросил Сансиро.

– Кататься на трамвае! – порекомендовал Ёдзиро. Сансиро поразмышлял над его словами, тщетно ища в них скрытый смысл. И опять спросил:

– На обыкновенном трамвае?

Ёдзиро расхохотался.

– Объездишь Токио раз пятнадцать-шестнадцать, всю твою меланхолию как рукой снимет!

– Неужели?

– Не веришь? Ну, сам подумай. Ты – живой человек, и вдруг втиснул голову в железные рамки мертвых лекций. Так и пропасть недолго! Голову надо проветривать на свежем воздухе. Это, конечно, не единственный способ сохранить бодрость духа. Но из всех способов трамвай, я бы сказал, самый элементарный и к тому же самый удобный.

Вечером Ёдзиро вытащил Сансиро из дому, они сели в трамвай на Ёнтёмэ, доехали до Симбаси, оттуда вернулись к Нихонбаси и сошли.

– Понравилось? – осведомился Ёдзиро. С проспекта они свернули на боковую улицу, зашли в ресторан «Хираноя», поужинали и выпили саке. Кельнерши здесь все говорили на киотоском диалекте, чем до глубины души растрогали Сансиро.

– Доволен? – опять поинтересовался раскрасневшийся Ёдзиро, когда они очутились на улице. Затем он пообещал показать Сансиро настоящую эстраду, и они пошли узким переулком, который вывел их к эстрадному театру Кихарадана. В этот вечер здесь выступал чтец – исполнитель комического рассказа по имени Косан[27]. Из театра они вышли в одиннадцатом часу.

– Ну как? – спросил Ёдзиро. Сансиро ничего не ответил, он и сам не знал, доволен он или нет. Тут Ёдзиро пустился в рассуждения о Косане: – Косан – гений. Но он не должен часто появляться на эстраде. Иначе публика привыкнет и перестанет его ценить. А это будет в высшей степени несправедливо. По правде говоря, нам очень повезло, что мы живем с ним в одно время. Родись мы чуть раньше или чуть позднее, и нам не довелось бы его слышать… Энтё[28] по-своему тоже хорош. Но они с Косаном совсем разные. Энтё, играя, например, шута, полностью перевоплощается. В любой роли Косан остается Косаном. Если из созданного Энтё образа убрать самого Энтё, образ перестанет существовать. Зато Косан живет совершенно самостоятельно в любом образе, и образы его вечны. Вот чем он силен.

Произнеся эту тираду, Ёдзиро уже в который раз спросил: «Ну, как?» Сансиро не очень хорошо понимал, в чем величие Косана. Кроме того, ему никогда не приходилось слышать об Энтё. Поэтому он не мог судить, прав ли Ёдзиро. Однако его привело в восторг само сравнение, почти литературное.

Дойдя до колледжа, они распрощались.

– Спасибо, я очень доволен, – поблагодарил Сансиро.

– Нет, чтобы получить полное удовольствие, надо еще сходить в библиотеку, – сказал Ёдзиро и исчез в переулке. И тут Сансиро впервые вспомнил о том, что еще ни разу не был в библиотеке.

Сансиро решил сократить по крайней мере вдвое количество лекций и на следующий день отправился в библиотеку. Это было просторное длинное здание с высокими потолками и множеством окон. Из читального зала виден был вход в книгохранилище. Казалось, там собрано великое множество книг. Из книгохранилища выходили люди с толстыми фолиантами в руках. Одни, свернув налево, шли в специальный читальный зал. Другие тут же просматривали взятую книгу. Сансиро вдруг почувствовал зависть. Ему захотелось войти в книгохранилище, подняться на второй, затем на третий этаж и там, вдали от людей, высоко над Хонго, читать, вдыхая запах бумаги. Но какую взять книгу, он представлял себе весьма смутно. Впрочем, можно взять наугад, любую, там их много.

Как первокурсник, Сансиро пока еще не имел права входить в книгохранилище. Поэтому волей-неволей ему пришлось склониться над каталогом и перебирать карточку за карточкой. Он перебрал уйму неизвестных названий книг и наконец почувствовал, что заныли плечи. Он распрямился, чтобы передохнуть, и оглядел зал. Несмотря на множество людей, здесь стояла обычная для библиотеки тишина. Лица сидящих в дальнем конце зала были едва различимы. За высокими окнами виднелись деревья и клочок неба. Шум города доходил сюда словно откуда-то издалека. Стоя у каталога, Сансиро размышлял о том, насколько спокойна и полна смысла жизнь ученого. С этой мыслью он и покинул библиотеку.

На следующий день он не стал предаваться мечтам, а сразу взял книгу. Но вскоре вернул ее – она показалась ему неинтересной. Следующая книга была чересчур сложной. Так в день Сансиро менял чуть ли не до десятка томов. И лишь некоторые частично прочитывал. Читая, Сансиро вдруг сделал открытие: какую бы он ни взял книгу, оказывалось, что до него ее уже кто-то просматривал – об этом свидетельствовали карандашные пометки на страницах. Из любопытства Сансиро взял роман писательницы Афры Бен[29] и здесь тоже увидел карандашные пометки. Досадуя, Сансиро вдруг услышал звуки оркестра под окном и решил немного прогуляться. Он походил по улице и забрел в конце концов в Аокидо.

Там он увидел две компании – все это были студенты. Лишь в дальнем углу сидел особняком мужчина и пил чай. В профиль он был очень похож на попутчика Сансиро, того самого почитателя персиков. Он не обращал на Сансиро никакого внимания, пил не спеша свой чай и курил. Сегодня он был в пиджаке, а не в легком белом кимоно, как тогда в поезде. Выглядел он далеко не элегантно, пожалуй, как Нономия во время опытов, если не считать белой рубашки. Сансиро внимательно его рассматривал и все больше убеждался в том, что это тот самый любитель персиков. Сейчас, когда он уже проучился некоторое время в университете, все сказанное этим человеком в поезде вдруг обрело смысл. «Может, подойти, поздороваться?» Но любитель персиков так сосредоточенно отхлебывал чай, затягивался сигаретой, снова пил чай и снова курил, что Сансиро не знал, как к нему подступиться.

Еще несколько минут Сансиро разглядывал его профиль, но потом торопливо допил остававшееся в стакане вино и выскочил на улицу. Он вернулся в библиотеку.

В этот день, взбодренный вином и какими-то новыми душевными ощущениями, он впервые с увлечением почитал и пришел в радостное настроение. Он провел в библиотеке почти целых два часа и наконец стал не спеша собираться домой. Перед уходом он случайно открыл книгу, которую еще не успел просмотреть, и обнаружил, что внутренняя сторона обложки исписана чьей-то дерзкой рукой.

«Гегель преподавал философию в Берлинском университете не ради заработка. Он не просто читал лекции об истине, он носил истину в самом себе. Он говорил не языком, а сердцем. Когда человек слит с истиной в одно чистое гармоничное целое, тогда каждое его слово служит этой истине. Только такие лекции и достойны внимания. Попусту болтать об истине – все равно что мертвой тушью на мертвой бумаге делать пустые заметки. Какой в этом смысл?.. Подавляя досаду, чуть не плача, я читаю сейчас эту книгу ради экзамена, вернее, ради куска хлеба. Запомни же на всю жизнь, как, сжимая раскалывающуюся от боли голову, ты на веки вечные проклял систему экзаменов». Подписи, конечно, не было. Сансиро невольно улыбнулся. И почувствовал, что вдруг прозрел. Все это относится, пожалуй, не только к философии, но и к литературе, подумал он и перевернул страницу. Там было продолжение: «В Берлин слушать лекции Гегеля…» Писавший, видимо, был поклонником Гегеля.

«В Берлин слушать лекции Гегеля собираются студенты отовсюду. Но не ради будущих заработков слушают они эти лекции. Узнав, что есть философ, который приобщает людей к высшей и универсальной истине, они, жаждущие найти путь к совершенствованию и разумному устройству мира, с чистыми помыслами сидят перед кафедрой, стремятся разрешить все свои сомнения. Гегель помогает им определить свое будущее, перестроить собственную судьбу. Какая нужна самоуверенность, чтобы думать, будто они ничем не отличаются от нас, японских студентов, которые сами не знают, зачем учатся в университете. Мы всего лишь пишущие машинки. Да притом еще алчные. Наши дела, мысли, слова не имеют ничего общего с насущными потребностями людей. Такими, ко всему безучастными, мы и останемся до самой смерти». Эта фраза была написана дважды. Сансиро задумался. Вдруг кто-то сзади легонько хлопнул его по плечу. Это оказался Ёдзиро. Ёдзиро не часто можно было увидеть в библиотеке, вопреки его утверждению, что библиотеку надо посещать непременно, не то что лекции.

– Послушай-ка, тебя искал Сохати Нономия, – сказал Ёдзиро.

Никак не предполагая, что они знают друг друга, Сансиро на всякий случай уточнил: «Тот, что на естественном?» – «Угу». Отложив книги, Сансиро поспешил в зал, где читали газеты, однако Нономии там не оказалось. Не было его и в вестибюле. Сансиро спустился вниз, все внимательно осмотрел и вернулся. Когда он подошел к своему месту, Ёдзиро показал на карандашные пометки и шепнул с усмешкой:

– Превосходные мысли. Наверняка писал выпускник прежних лет. Тогда здесь были отчаянные парни, зато стоящие! Да, это наверняка один из них. – Ёдзиро, видимо, был очень доволен.

– А Нономию-сан я не нашел, – сказал Сансиро.

– Да? Только что видел его у входа.

– Думаешь, я нужен ему по делу?

– Пожалуй, да.

Они вышли из библиотеки вместе. По дороге Ёдзиро рассказал о Нономии.

– Нономия-кун – бывший ученик Хироты, у которого я сейчас живу. Он часто бывает у сенсея. Настоящий энтузиаст науки, у него много исследований. Его имя известно даже в Европе.

Слова «ученик Хироты-сенсея» напомнили Сансиро рассказанный ему Нономией случай с преподавателем, обучавшимся верховой езде во дворе университета. «Уж не Хирота ли это был?» – подумал Сансиро и поделился своим предположением с Ёдзиро. Тот, смеясь, ответил, что от сенсея можно ждать чего угодно.

Следующий день был воскресным, и встретиться с Нономией в университете Сансиро не мог. Обеспокоенный тем, что накануне Нономия его искал, он решил поехать к нему домой, выяснить, в чем дело, и заодно посмотреть его новую квартиру.

Однако до обеда Сансиро, не торопясь, просматривал газеты, а когда, пообедав, собрался идти, явился приятель из Кумамото, с которым они давно не виделись. Проводил он его лишь в пятом часу и, хотя было довольно поздно, все же отправился к Нономии.

Жил Нономия далеко, в Окубо, куда переехал несколько дней назад. Правда, на трамвае туда можно было добраться сравнительно быстро, тем более что дом Нономии, судя по его словам, находился вблизи остановки. Дело в том, что однажды, вскоре после того как они с Ёдзиро побывали в Хираное, с Сансиро произошел такой случай. Он сел на трамвай, шедший от четвертого квартала Хонго, чтобы попасть в Высшее коммерческое училище, не заметил, как проехал свою остановку, и очутился в совсем другом районе. С тех пор его не оставляло чувство, что трамвай – вещь коварная. Но на этот раз он спокойно вошел в вагон, поскольку узнал заранее, что до Окубо можно ехать без пересадки.

Если, сойдя в Окубо, не идти по улице Накахякунин по направлению к военной школе Тояма, а от переезда сразу свернуть и подниматься вверх по отлогому склону, узкая, с метр шириной, дорожка приведет к редкой бамбуковой рощице. Перед рощицей и позади нее стояло два домика. В одном из них и жил Нономия. Сансиро вошел в небольшие ворота, стоявшие несколько в стороне от дорожки, совсем не на месте. Вход в дом нашел не сразу: он оказался не напротив ворот, а почему-то сбоку. Складывалось впечатление, будто ворота были поставлены несколько позднее, чем сам дом, и для них не нашлось другого места.

Сад перед домом не был ничем огорожен. Лишь несколько высоких, в рост человека, кустов хаги почти скрывали галерею, куда выходила гостиная. Зато позади дома, со стороны кухни зеленела великолепная живая изгородь. В галерее сидел Нономия и читал европейский журнал. Увидев Сансиро, он сказал, точь-в-точь как тогда, в подвале естественного факультета:

– Пожалуйте сюда.

Сансиро не знал, войти ли ему прямо из садика или через главный вход, обогнув дом. Но тут Нономия уже более настойчиво повторил:

– Пожалуйте сюда. – И Сансиро поднялся в галерею. Выходившая в галерею комната – кабинет Нономии – была метров около двенадцати. В ней внимание Сансиро привлекли европейские книги, их было довольно много. Нономия предложил свой стул Сансиро, а сам сел на дзабутон. Начав с ничего не значащих фраз о том, что место здесь тихое и спокойное, что не так уж оно далеко от Отяномидзу, поинтересовавшись затем опытом с подзорной трубой, Сансиро наконец спросил о главном:

– Говорят, вы вчера искали меня. Я вам зачем-нибудь понадобился?

– Да нет, просто так, ничего особенного, – чуть виновато ответил Нономия.

– А-а, – протянул Сансиро.

– А вы ради этого пришли?

– Да нет, не только.

– Дело, собственно, в том, что ваша матушка прислала мне прекрасную вещь в благодарность, как она пишет, за то, что я забочусь о ее сыне… Так вот я тоже хотел поблагодарить вас…

– Ах, вот оно что! Что же она вам прислала?

– Красную рыбу в маринаде.

– Наверно, барбульку?

Сансиро про себя подумал, какой, в сущности, это пустяковый подарок. Однако Нономия подробно расспросил его об этой барбульке. Прежде всего Сансиро объяснил, как ее есть. Жарят барбульку в чешуе и снимают ее лишь перед тем, как класть на блюдо, иначе рыба потеряет свой вкус.

Пока они беседовали о барбульке, солнце зашло. Сансиро решил, что пора домой, и стал прощаться. Но тут как раз принесли телеграмму. Прочитав ее, Нономия пробормотал: «Да… Вот незадача». Сансиро забеспокоился, но, боясь проявить излишнее любопытство, спросил лишь:

– Что-нибудь случилось?

– Да нет, ничего особенного, – отозвался Нономия и показал Сансиро телеграмму: «Приезжай немедленно».

– Вам надо ехать?

– Да вот младшая сестра просит немедленно приехать. Она захворала и лежит в университетской клинике.

Нономия говорил совершенно спокойно. Зато Сансиро встревожился. Сестра Нономии, ее болезнь, университетская клиника – все это почему-то напомнило ему девушек, которых он встретил у пруда, и привело в волнение.

– Она опасно больна?

– Ну что вы, разумеется, нет. По правде говоря, там в клинике с ней мать… Случись что-нибудь серьезное, проще было бы приехать сюда… Скорее всего, это проделки сестры. Она, глупая, частенько так забавляется. Я ни разу не навестил ее, с тех пор как переехал сюда. Сегодня воскресенье, она, наверно, ждала меня, и вот… – Нономия задумался, чуть склонив голову набок.

– Лучше все же вам съездить. А вдруг в самом деле ей хуже, тогда…

– Да. Хотя за те несколько дней, что я не был, вряд ли произошли серьезные перемены. Однако съездить, пожалуй, надо. Верно?

– Конечно, надо. Непременно.

Перед уходом Нономия обратился к Сансиро с просьбой. Если больной действительно хуже, он не вернется сегодня, в доме остается только служанка – ужасная трусиха, а район у них неспокойный. Так что Сансиро приехал весьма кстати. Может быть, он заночует здесь, если это не в ущерб занятиям? Возможно, телеграмма прислана просто так, тогда он сразу вернется. Знай он раньше, попросил бы того же Сасаки. Но сейчас ему никак не успеть. Речь идет лишь об одной ночи, к тому же неизвестно еще, останется ли он в клинике. Разумеется, слишком эгоистично с его стороны доставлять беспокойство постороннему человеку, и он, конечно, не настаивает… Нономия был не очень красноречив и не умел уговаривать, да это, собственно, и не требовалось – Сансиро сразу же согласился. На вопрос служанки, будут ли они ужинать, Нономия ответил:

– Я не буду, – и, извинившись перед Сансиро, сказал: – Вы уж тут без меня поешьте. – Он вышел из дома и уже из темноты сада крикнул Сансиро: – Возьмите в кабинете какую-нибудь книгу. Особо интересных, правда, нет, в общем, сами увидите! Там вы найдете и кое-какие романы.

Сансиро поблагодарил и остался один.

Вскоре Сансиро уже сидел в кабинете и ужинал. На столе он увидел ту самую барбульку, о которой говорил хозяин, и очень обрадовался – на него повеяло ароматом родных мест, в которых он так давно не был. Однако рыба не показалась ему очень уж вкусной. Нономия не напрасно назвал свою служанку трусихой – ее лицо и в самом деле выражало испуг. Сансиро заметил это, когда она принесла ему ужин. После ужина служанка ушла на кухню. Вдруг Сансиро почувствовал тревогу. А вдруг сестре Нономии действительно стало хуже? Слишком долго он собирался в клинику. Мысль о том, что та самая девушка и есть сестра Нономии, не давала покоя. Сансиро восстановил в памяти черты ее лица, выражение глаз, одежду, силой воображения перенес все это на больничную койку, рядом поставил Нономию и представил себе, как они с сестрой обменялись несколькими фразами. Больная осталась недовольна братом. Размечтавшись, Сансиро вместо Нономии представил у больничной койки себя самого, заботливо ухаживающего за девушкой. В этот момент где-то внизу прогрохотал поезд, и Сансиро померещилось, будто дрожит пол, сама комната и даже сад – таким громким и отчетливым был звук.

Сансиро осмотрелся. Дом был ветхий, опорные столбы потемнели от времени, раздвижные перегородки покосились, и закрыть их плотно не было никакой возможности. Потолок совсем почернел. Только лампа была новой. Может быть, Нономия из прихоти снял такой дом вблизи бамбуковой рощи, оставшейся от феодальных времен? В таком случае это его дело. Если же за город его погнала нужда, остается только его пожалеть. Сансиро слышал, что Нономия, видный ученый, получает в университете всего пятьдесят пять иен в месяц. Поэтому он, наверно, и вынужден преподавать в частной школе. А сейчас еще сестра в больнице. Вот он и переехал в Окубо, чтобы хоть как-то сводить концы с концами…

Вечер только начался, но вокруг стояла тишина. Слышно было лишь, как стрекочут и жужжат в саду насекомые. Сидя здесь в одиночестве, Сансиро особенно остро ощущал легкую грусть ранней осени. Вдруг он услышал крик:

– А-а-а-а! Уже недолго!

Кричали вроде бы где-то за домом, но очень далеко. К тому же крик сразу смолк, и Сансиро не успел определить направление. Он только понял, что это крик человека, всеми брошенного и отчаявшегося. Сансиро стало не по себе. Теперь вдалеке послышался шум приближающегося поезда, он все нарастал, и, наконец, грохоча с удвоенной силой, поезд пронесся под бамбуковой рощей. Комната перестала дрожать, и Сансиро, который до этого сидел бездумно, вдруг вскочил, пораженный мыслью, которая блеснула у него в мозгу, словно высеченная из кремня искра: уж не связаны ли между собой этот жалобный вопль и поезд, только что прогрохотавший? Сансиро стало страшно. От спины к ступням ног побежали мурашки, и он почувствовал, что не может больше спокойно сидеть на месте. Он пошел в уборную и стал глядеть в окошко. В эту ясную звездную ночь хорошо видны были железнодорожные пути и насыпь.

Сансиро вглядывался в темноту, буквально прилипнув носом к бамбуковой решетке окошка.

От станции по путям шли люди с фонарями. Судя по голосам, их было трое или четверо. Когда они дошли до переезда, свет фонарей исчез под насыпью. Каждое слово было отчетливо слышно, будто разговаривали совсем рядом:

– Чуть подальше!

Шаги стали удаляться. Сансиро вышел в сад, как был, в гэта, осторожно спустился по насыпи и пошел следом за фонарями. Он не прошел и десяти-пятнадцати шагов, как с насыпи спустился какой-то человек.

– Поезд кого-то задавил, что ли?

Сансиро хотел ответить, но голос ему не повиновался. Человек между тем прошел мимо. «Наверное, хозяин того дома, который стоит позади рощи, за домом Нономии-кун», – подумал Сансиро и прошел еще несколько десятков метров. Огни впереди вдруг перестали двигаться – люди остановились с поднятыми фонарями в руках и молчали. Сансиро посмотрел вниз, на освещенное пространство. Там лежал человек, перерезанный наискось от правого плеча до пояса. Поезд оставил его позади себя и помчался дальше. Только лицо не пострадало. Погибшей оказалась молодая женщина.

Сансиро помнит охватившее его тогда чувство. Он хотел сразу же бежать обратно, однако ноги будто свело судорогой. Вскарабкавшись наконец по насыпи, он вернулся в дом с сильно бьющимся сердцем, позвал служанку и велел принести воды. Служанка вроде бы ничего, к счастью, не знала. Спустя некоторое время из дома позади рощи донесся шум. «Хозяин вернулся», – решил Сансиро. Снова послышались голоса, теперь уже приглушенные. Потом наступила тишина. Гнетущая, почти невыносимая.

Перед глазами Сансиро все еще стояло лицо той женщины. Чье-то лицо, чей-то жалобный вопль, чья-то несчастная судьба… Это лишь кажется, размышлял Сансиро, что жизнь прочно вросла в этот мир. На самом же деле она вдруг может оказаться вырванной с корнем и навсегда исчезнуть во мраке. Эта мысль внушила Сансиро почти суеверный страх. Прогрохотал поезд – и не стало человека, который за минуту до этого был жив!

Сансиро вдруг вспомнилось, как любитель персиков тогда в поезде говорил: «Опасная штука! Очень опасная. Лучше не рисковать», оставаясь при этом совершенно невозмутимым. Значит, если я смогу себя настолько обезопасить, чтобы говорить «опасно, опасно», сохраняя спокойствие, то стану таким же, как он? Это, быть может, то главное в людях, что позволяет им, живя в обществе, оставаться сторонними наблюдателями. Разумеется, в людях определенного сорта, тех, что умеют есть персики, как их ел тогда в поезде его попутчик, тех, что умеют, глядя прямо перед собой, пить чай и курить, курить и снова пить чай, как это было тогда в Аокидо. Критики! Сансиро употребил это слово не очень к месту. Но остался доволен. «Здорово!» А почему бы, подумал он, и ему в будущем не уподобиться критикам? На эту же мысль его навело увиденное им на путях мертвое лицо.

Сансиро обвел взглядом комнату, стол в углу, стул перед ним, рядом – книжный шкаф с аккуратно расставленными иностранными книгами и подумал, что хозяин этого спокойного кабинета так же благополучен и счастлив, как те критики… Вряд ли он заставил бы женщину броситься под поезд, если бы даже того потребовали его опыты со световым лучом… Его младшая сестра больна. Но ведь не из-за него она заболела… Пока все эти мысли сменяли одна другую в голове Сансиро, пробило одиннадцать. Электричек на Накано больше не будет. Нономия сегодня не вернется. Видимо, сестре его стало хуже. Сансиро встревожился, но тут от Нономии пришла телеграмма: «С сестрой все благополучно. Приеду завтра утром».

Сансиро успокоился, забрался в постель, но всю ночь его мучили кошмары. Ему снилось, что бросившаяся под поезд женщина каким-то образом связана с Нономией, а он, вместо того чтобы возвратиться домой, прислал успокоительную телеграмму. Слова «С сестрой все благополучно» – ложь. Она умерла в тот момент, когда поезд задавил женщину… Потом вдруг оказалось, что сестра Нономии и есть та самая девушка, которую он повстречал у пруда.

На следующий день Сансиро встал необычно рано. Он выкурил сигарету, глядя на то место, где провел неспокойную ночь. Постель уже убрали. Все происшедшее вчера казалось сном. Он вышел в галерею и посмотрел на ясное голубое небо. Все вокруг сразу повеселело. Когда, позавтракав и напившись чаю, Сансиро вынес в галерею стул и взялся за газету, вернулся, как и обещал, Нономия.

– Вчера, говорят, тут человек попал под поезд, – сказал он. Видимо, Нономия услышал об этом на станции. Сансиро подробно рассказал о своих переживаниях.

– Невероятное происшествие. Такое случается редко. Жаль, что меня дома не было. Труп, наверно, уже убрали, и идти туда сейчас бесполезно.

– Пожалуй, бесполезно, – коротко ответил Сансиро. Его поразило, с какой легкостью Нономия воспринял это трагическое происшествие. Видимо, потому, что сейчас день, а не ночь, решил Сансиро. Он был слишком молод и еще не знал, что человек с характером и наклонностями исследователя даже в подобных случаях ведет себя так же, как во время эксперимента со световым лучом.

Чтобы не продолжать этот разговор, Сансиро спросил, как чувствует себя больная. Из слов Нономии выяснилось, что в ее состоянии, как он и предполагал, никаких изменений не произошло. Соскучившись за те пять-шесть дней, что они не виделись, сестра решила вызвать его телеграммой. Она обвиняла его в жестокости и упрекала за то, что он не приехал даже в воскресенье. «Вот глупышка», – сказал Нономия. И, кажется, сказал это вполне искренне. Просто неразумно требовать, чтобы занятой человек попусту тратил драгоценное время. Однако у Сансиро это не вызвало сочувствия. Раз сестра прислала телеграмму, значит, ей очень хотелось повидаться с братом, и на это не жаль потратить один или даже два воскресных вечера. Только такие вечера и есть настоящая жизнь. И не значит ли попусту тратить время, если год за годом проводить в подвале опыты со световым лучом, такие далекие от настоящей жизни. На месте Нономии-кун он бы только радовался тому, что сестра помешала его занятиям. Под наплывом таких чувств Сансиро постепенно забыл о попавшей под поезд женщине.

Нономия пожаловался, что ночью плохо спал и в голове у него сейчас туман и абсолютная пустота. Хорошо еще, что в школе Васэда у него уроки только после обеда, а в университет вообще не нужно идти – он хоть успеет немного поспать. «Опять поздно легли?» – спросил Сансиро. Сестру как раз пришел проведать Хирота, объяснил Нономия, тот самый профессор, у которого он учился в колледже, а пока они втроем беседовали, ушла последняя электричка, и ему пришлось заночевать там. Он мог бы пойти к Хироте, но сестра опять закапризничала и, не желая ничего слушать, потребовала, чтобы он остался в больнице. Он кое-как улегся, но уснуть не мог. Вот до чего она глупое создание, снова обрушился он на сестру. Сансиро стало смешно. Он хотел было взять девушку под свою защиту, но почему-то передумал и стал расспрашивать о Хироте. О нем Сансиро не раз приходилось слышать. Его именем он мысленно наградил и любителя персиков, своего попутчика, и человека, которого видел в Аокидо, и незадачливого всадника, измученного норовистой лошадью, над которым потешались парикмахеры из «Китадоко». И вот сейчас, неожиданно узнав от Нономии, что тем незадачливым всадником действительно был Хирота, Сансиро почему-то решил, что и любитель персиков тоже непременно должен оказаться профессором Хиротой. Хотя, если вдуматься, мысль сама по себе была, в общем-то, нелепой.

Когда Сансиро собрался уходить, Нономия попросил его зайти по дороге в клинику занести халат. Сансиро с радостью согласился. Он немного гордился тем, что пойдет в клинику в своей, новой студенческой фуражке, и ушел сияющий.

В Отяномидзу он сразу же взял рикшу, что делал в редких случаях. Как раз когда рикша примчал его в университет, зазвонил звонок на юридическом. В это время Сансиро обычно входил в аудиторию номер восемь с тетрадями и чернильницей. Ничего страшного не случится, если одну-две лекции пропустить, решил он и подъехал прямо к вестибюлю терапевтического отделения профессора Аоямы.

Из вестибюля он пошел, как ему и объяснил Нономия, прямо по коридору до второго поворота направо, дошел до конца коридора, свернул налево и на восточной стороне увидел палату с черной лакированной табличкой на двери. Сансиро взглянул на табличку, где было написано: «Ёсико Нономия», и остановился в нерешительности перед дверью. Провинциал, он не догадался, что надо постучаться, как того требовали приличия, и думал лишь о том, что сейчас увидит Ёсико, сестру Нономии. Только боязнь разочароваться удерживала его от того, чтобы открыть дверь. Образ девушки, созданный его воображением, не имел ни малейшего сходства с Сохати Нономией. Шлепая сандалиями, к нему подошла сиделка. Тут Сансиро решился наконец приоткрыть дверь и сразу встретился взглядом с находившейся в комнате девушкой.

Большие глаза, прямой нос, тонкие губы, высокий лоб, на который полукругом ниспадали волосы, мягкий овал лица. В общем, ничего особенного. Но что поразило Сансиро, так это выражение ее лица, такое, казалось ему, он видел впервые в жизни. Густые волосы, красиво обрамляя лоб, свободно падали на плечи. Пронизанные лучами утреннего солнца, светившего в восточное окно, они образовали вокруг головы сияющий фиолетовый нимб. С бледного лица на Сансиро смотрели мечтательно устремленные в даль и в то же время очень живые глаза. Так кажутся неподвижными высокие облака, которые едва уловимо меняют свои очертания.

В ее лице, подумал Сансиро, меланхолия сочетается с необыкновенной живостью. Ощущение этого единства Сансиро воспринял, как дар судьбы, как великое открытие. Он буквально растворился в этом своем чувстве, продолжая крепко сжимать ручку двери.

– Заходите же, – сказала девушка. Сказала так, словно ждала Сансиро. Только невинная девочка или же искушенная женщина могла бы так спокойно, без тени смущения, обратиться к незнакомому мужчине. С фамильярностью это не имело ничего общего. Девушка держалась с Сансиро просто, с неподдельной искренностью, как со старым знакомым. Ее худенькое бледное личико озарила приветливая улыбка. Ноги сами внесли Сансиро в комнату. И тут он вдруг вспомнил о матери, оставшейся на далекой родине.

Сансиро закрыл за собой дверь, осмотрелся и увидел женщину лет пятидесяти с небольшим, которая с ним поздоровалась. Она, очевидно, подошла к двери, когда Сансиро приоткрыл ее, и дожидалась, пока он войдет.

– Вы Огава-сан? – спросила женщина. Она походила лицом на Нономию. И на девушку тоже. Однако сходство было лишь внешнее. Сансиро отдал женщине сверток с халатом. Она поблагодарила и, сказав: «Пожалуйста, садитесь!» – предложила Сансиро стул. Девушка приподнялась, откинула край белоснежного покрывала и спустила ноги с постели. Она держала спицы, с которых свешивалась красная нитка, под кроватью валялся клубок шерсти. Сансиро хотел было поднять клубок, но передумал – видимо, девушку этот клубок нисколько не интересовал.

Между тем мать девушки без конца благодарила Сансиро за любезность, повторяя: «Вы ведь так заняты». Сансиро возражал: «Да нет, что вы, я все равно там был, зашел в гости». Ёсико не вмешивалась в их разговор и, лишь когда наступила пауза, неожиданно спросила:

– Вы видели вчера вечером, как человек попал под поезд?

Сансиро заметил на стоявшем в углу столике газету.

– Да, – ответил он.

– Это, наверно, очень страшно? – Она взглянула на Сансиро, чуть склонив голову набок. Но он молчал. Он просто не знал, что ответить, – таким наивным ему показался вопрос. Кроме того, все его внимание было сейчас поглощено изящным изгибом ее шеи, длинной, как у брата. Это, по-видимому, не ускользнуло от Ёсико. Слегка покраснев, она быстро выпрямилась. А Сансиро подумал, что ему пора уходить.

Он попрощался и вышел. Он уже приближался к выходу, когда вдруг заметил в светлом прямоугольнике, в том месте, где коридор переходит в вестибюль, ту самую девушку, которую встретил тогда у пруда. Сансиро замер, ноги перестали ему повиноваться. В это время темный силуэт девушки отделился от воздушного холста – она сделала шаг вперед. Сансиро, словно завороженный, тоже двинулся с места. Сейчас они встретятся, и каждый пойдет своей дорогой. Девушка вдруг оглянулась. Но снаружи, в прозрачном осеннем воздухе, лишь слегка дрожала на ветру листва деревьев. В светлом прямоугольнике никого не было, никто не ответил девушке на ее взгляд, никто его не ждал. Сансиро шел, напряженно вглядываясь, стараясь запомнить каждую деталь ее фигуры и одежды.

Он не мог определить, какого цвета ее кимоно. Оно лишь напоминало ему расплывчатое отражение вечнозеленого дерева в университетском пруду. Волнистые линии вертикальных ярких полос то сходились, то расходились, то набегали друг на друга, то раздваивались, однако эта асимметричность не резала глаз. Чуть ниже груди кимоно перехватывал широкий пояс-оби теплых тонов. Такое впечатление, видимо, создалось благодаря преобладающему в нем желтому цвету. В левой руке девушка держала платок, свободные концы его развевались. «Наверно, шелковый», – решил Сансиро.

Между тем девушка снова повернулась лицом к Сансиро. Опустив глаза, она шагнула к нему, потом слегка откинула назад голову и посмотрела прямо ему в лицо. Красивые миндалевидные, очень живые глаза. Иссиня-черные брови и ослепительно белые зубы. Этот контраст произвел на Сансиро неизгладимое впечатление.

Сегодня лицо ее было набелено, но лишь слегка, с большим вкусом, так что белила не скрывали естественного цвета кожи. На щеках играл нежный румянец, словно их никогда не касалось палящее солнце. Лицо было чуть припудрено. Ее щеки и подбородок, без единой морщинки, были очень упругими и в то же время отличались удивительной мягкостью линий.

Девушка поклонилась. Сансиро был удивлен, что ему поклонился незнакомый человек. Но еще больше его поразило изящество, с которым это было сделано, та естественная грациозность, которой нельзя научиться. Девушка чуть подалась вперед – легко и плавно, как устремляется вперед влекомый ветром листок бумаги.

– Простите, позвольте спросить… – обратилась она к Сансиро, и он услышал ясный, звонкий голос, исполненный в то же время достоинства. Таким голосом, разумеется, не задают праздных вопросов, скажем, о том, созревают ли желуди в разгар лета. Но Сансиро не успел об этом подумать. Он сказал:

– Да, пожалуйста, – и остановился.

– Как пройти в пятнадцатую палату?

Это была та самая палата, которую Сансиро только что покинул.

– Вы ищете палату Нономии-сан?

– Да, – ответила девушка.

– По этому коридору дойдите до конца, поверните налево, и справа будет вторая дверь.

– В этот коридор… – Девушка указала тоненьким пальцем.

– Да, в этот, в первый.

– Большое спасибо.

Девушка пошла дальше. А Сансиро продолжал стоять, глядя ей вслед. Прежде чем свернуть в коридор, девушка оглянулась. Сансиро покраснел. А она, улыбнувшись, сделала легкое движение головой, как бы спрашивая: я правильно иду? Сансиро машинально кивнул в ответ. Девушка свернула направо и исчезла из виду.

Сансиро медленно вышел из клиники. Размышляя на ходу о том, что она, пожалуй, приняла его за студента-медика, Сансиро вдруг спохватился, что вел себя неподобающим образом. Надо было проводить ее до палаты. Вот досада!

Догнать девушку сейчас у Сансиро не хватило смелости. Он так же медленно прошел еще немного и резко остановился, пораженный вдруг пришедшей в голову мыслью: лента в волосах девушки была точь-в-точь такой, как та, которую Нономия купил в лавке. Едва волоча сразу отяжелевшие ноги, Сансиро, терзаясь догадками, миновал библиотеку, добрел до главных ворот, и тут его окликнул неизвестно откуда взявшийся Ёдзиро:

– Эй, ты, почему не был на лекции? Нам сегодня рассказывали о том, как итальянцы едят макароны.

Подойдя ближе, Ёдзиро хлопнул Сансиро по плечу. Они прогулялись немного, и, когда вернулись к воротам, Сансиро спросил:

– Скажи, разве в это время года девушки повязывают тонкие ленты? Ведь их носят только в жару?!

Ёдзиро расхохотался.

– Об этом спроси лучше профессора Н. Он знает все на свете.

Разговор на эту тему не состоялся. Сославшись на недомогание, Сансиро сказал, что на занятия сегодня не пойдет. А Ёдзиро повернул к учебному корпусу, всем своим видом показывая, что зря потратил с Сансиро время.

4

Теперь Сансиро постоянно испытывал душевный разлад. Лекции слушал рассеянно, часто не записывая в тетрадь даже важные вещи. Порой он просто не узнавал себя.

Сансиро не понимал, что с ним происходит, и очень страдал. Наконец однажды он не выдержал и пожаловался Ёдзиро, что последнее время скучает на лекциях. Ёдзиро ответил в своей обычной манере:

– Что может быть интересного в лекциях! Только такой провинциал, как ты, мог до сих пор их слушать, терпеливо ожидая какого-то откровения. Ведь это же верх глупости! Их лекции от века таковы. Не удивительно, что ты наконец разочаровался в них.

– Да нет, не то чтобы разочаровался… – оправдывался Сансиро. Его тяжеловесная медлительная речь до смешного не вязалась с небрежно-иронической манерой выражаться, свойственной Ёдзиро.

Такие диалоги не раз повторялись на протяжении примерно двух недель. Однажды Ёдзиро сам критически заметил:

– Каким-то ты странным стал. Можно подумать, что ты устал от жизни. Прямо-таки олицетворение «конца века»![30]

– Да нет, не то чтобы… – по-прежнему мямлил Сансиро.

Он еще не настолько окунулся в окружавшую его искусственную атмосферу, чтобы восторгаться такими словами, как «конец века», или жонглировать ими, как это сделал бы человек, искушенный в различных новшествах. Некоторое впечатление, правда, произвела на него фраза «устал от жизни». Усталость он и в самом деле ощущал. Однако не относил ее целиком на счет частых расстройств желудка и в то же время не возводил ее в жизненный принцип, в угоду моде. По этим причинам разговор с Ёдзиро не получился.

Между тем наступила середина осени. Аппетит у Сансиро с каждым днем улучшался. Апатия прошла. В это время года двадцатитрехлетний юноша не мог, разумеется, чувствовать себя «уставшим от жизни». Сансиро много гулял. Не раз бродил он вокруг университетского пруда, но ничего сколько-нибудь примечательного не случилось. Не раз прогуливался возле клиники, однако встречались ему лишь незнакомые люди. Как-то он зашел к Нономии, в подвал на естественном факультете, осведомиться о здоровье сестры. Оказалось, что она уже вышла из больницы. Спросить о девушке, встретившейся ему в клинике, Сансиро постеснялся, поскольку Нономия был очень занят. В другой раз спрошу, решил Сансиро, поеду в Окубо, побеседую с ним не спеша и выясню, кто она и как ее зовут. Поборов в себе любопытство, Сансиро попрощался и отправился бродить по городу. Он прошел Табату, Докантъяму, потом кладбище в Сомэи, миновал тюрьму Сугамо, храм Гококудзи… Добрался даже до храма Якуси в Араи. На обратном пути он решил заглянуть к Нономии в Окубо, но от крематория пошел не той дорогой и оказался в Такате, откуда ему пришлось вернуться поездом. В вагоне он съел почти все каштаны, которые купил для Нономии. Остаток уничтожил на следующий день Ёдзиро.

Чем бездумнее жил Сансиро, тем веселее становилось у него на душе. Первое время он был так внимателен на лекциях, что от напряжения часто терял способность воспринимать, но сейчас этого с ним не случалось. Он размышлял во время лекций о посторонних вещах, а кое-что сознательно вообще пропускал мимо ушей. Приглядевшись к остальным студентам, Сансиро обнаружил, что все, начиная с Ёдзиро, ведут себя точно так же. И он стал думать, что так, пожалуй, и нужно поступать.

Порой в голову ему приходила мысль о виденной им в тот памятный день ленте. И тогда он испытывал смутную тревогу, даже печаль. Появлялось желание тут же отправиться в Окубо, но от этой мысли отвлекали различные картины, которые рисовало ему воображение, все новые внешние впечатления, и он опять чувствовал себя легко и беззаботно, предавался мечтам и никак не мог собраться в Окубо.

Как-то во время послеобеденной прогулки Сансиро добрался до Дангодзаки и, спускаясь по его склону, свернул влево, к широкой улице Сэндагибаяси. Стояли погожие осенние дни, и небо над Токио казалось таким же прозрачным, как в деревне. При одной лишь мысли, что живешь под таким небом, голова становится ясной. А уж как хорошо здесь, в пригороде! Дышится легко, свободно. Душа становится бескрайней, как небо, а тело – упругим, не то что весной, когда чувствуешь себя каким-то расслабленным. Разглядывая живые изгороди по обеим сторонам улицы, Сансиро впервые наслаждался ароматами токийской осени.

Обогнув подножие холма, Сансиро неожиданно увидел узкие и длинные полотнища. Они оповещали, что здесь несколько дней назад начался традиционный осенний показ цветочных кукол[31], изображающих героев старинных сказаний и легенд. Издали доносились голоса, звуки барабана, трещоток. Эти звуки, устремляясь вверх, медленно растворялись в чистом осеннем воздухе и постепенно замирали. Едва касаясь слуха Сансиро, они его не раздражали, а, напротив, радовали.

Вдруг из переулка появились двое. Один из них окликнул Сансиро. Это оказался Ёдзиро. В его спутнике Сансиро узнал того самого человека, который тогда в Аокидо пил чай, и сразу понял, что это Хирота-сан, что, впрочем, он давно уже предполагал. Каким-то странным образом судьба связала его с этим человеком еще в поезде, когда они вместе ели персики. Еще глубже ему врезалась в память встреча в Аокидо, когда Хирота пил чай и курил, а Сансиро, побыв там очень недолго, убежал в библиотеку. И тогда и сейчас Сансиро почему-то казалось, что у Хироты лицо синтоистского священника, а нос европейца. Хирота был в своем обычном летнем платье, однако по виду его нельзя было сказать, что ему холодно.

Сансиро хотел обратиться к нему с приветствием, но не знал, что именно сказать, – слишком много прошло с тех пор времени. Поэтому он только приподнял фуражку и поклонился. Это было, правда, слишком вежливо по отношению к Ёдзиро и несколько фамильярно по отношению к Хироте. Ёдзиро тут же запросто познакомил их.

– Мой однокурсник. Окончил колледж в Кумамото и в первый раз приехал в Токио. – Он поспешил сообщить, что Сансиро – провинциал, хотя никто его об этом не спрашивал, и повернулся к Сансиро: – А это Хирота-сенсей. Преподаватель колледжа…

Тут Хирота-сенсей произнес:

– Знаю, знаю.

Лицо Ёдзиро выразило удивление. Однако он не стал докучать сенсею расспросами о том, откуда тот знает его друга, без всяких предисловий обратился к Сансиро:

– Ты не слышал, тут поблизости нигде не сдается дом? Разумеется, просторный, чистый, с комнатой для сесэя…[32]

– Дом? Сдается.

– Где же? А он не грязный?

– Да нет, чистый. С большими каменными воротами.

– Замечательно! Говори скорее, где он находится. Каменные ворота, сенсей, ведь это просто отлично. Мы непременно его снимем, да? – загорелся Ёдзиро. Однако сенсей ответил:

– Каменные ворота не подойдут.

– Не подойдут? Жаль. А почему, интересно?

– Не все ли равно почему. Не подойдут.

– Но ведь каменные ворота – это чудесно. Жили бы так, словно вам пожаловали титул барона, а, сенсей? Разве плохо?

Ёдзиро говорил с самым серьезным видом. Хирота насмешливо улыбался. В конце концов верх одержала серьезность и решено было, во всяком случае, посмотреть дом. Сансиро взял на себя роль провожатого.

Выйдя переулком на соседнюю улицу, они прошли по ней с полквартала к северу и очутились на узенькой улочке, скорее похожей на тупик. Она упиралась в сад, принадлежавший торговцу цветами. Немного не доходя до него, Сансиро и его спутники остановились. Справа они увидели два гранитных столба и железные створки ворот.

– Здесь, – сказал Сансиро. На воротах действительно висела табличка «Сдается».

– Вот это да! – Ёдзиро с силой толкнул ворота, но они оказались запертыми. – Подождите, сейчас пойду спрошу, – быстро проговорил Ёдзиро и скрылся в глубине сада. Хирота и Сансиро оказались предоставленными самим себе.

– Ну что, нравится вам Токио?

– Как сказать…

– Город, конечно, большой, но грязный, верно?

– Да-а… Пожалуй…

– Нет, с Фудзисан ничто не сравнится, не правда ли?

О Фудзисан Сансиро совсем забыл. Ему показал эту гору Хирота, когда они ехали в поезде. Сейчас, вспомнив об этом, Сансиро ощутил ее величие. И ничтожными показались мучившие его тревоги и сомнения. Сансиро устыдился того, что не заметил, как растерял тогдашние впечатления. Но тут Хирота озадачил его новым вопросом:

– Вы никогда не пробовали перевести Фудзисан?

– Перевести?

– Да, перевести. Любопытная вещь. Когда переводят природу, о ней говорят, как о человеке, наделяя теми же эпитетами: «величественная», «великая» или «могущественная», и все в таком духе.

Сансиро наконец понял, в каком смысле Хирота употребил слово «переводить».

– Всякое явление можно персонифицировать. На это неспособны только такие люди, на которых природа не оказывает никакого нравственного влияния.

Сансиро молчал, ожидая продолжения разговора, но Хирота вдруг бросил взгляд в сторону сада, в котором скрылся Ёдзиро, и, словно обращаясь к самому себе, проговорил:

– Долго как! Интересно, что он там делает?

– Пойду посмотрю? – предложил Сансиро.

– Нет, что вы! Это бесполезно, так просто его сейчас оттуда не вытащишь. Лучше подождем, хлопот меньше.

С этими словами Хирота уселся на корточки под живой изгородью из трехлистного лимонника, подобрал камешек и принялся рисовать на земле. Полная беспечность – как у Ёдзиро. Только совершенно иного характера.

Из-за густо растущих сосен раздался наконец громкий голос Ёдзиро:

– Сенсей! Сенсей!

Но сенсей продолжал рисовать. Что-то очень похожее на светильник перед буддийским храмом. Не получив ответа, Ёдзиро вынужден был подойти к ним.

– Пойдите посмотрите, сенсей… Дом вполне подходящий. Принадлежит садоводу. Можно попросить, и нам откроют ворота, но проще зайти со стороны сада.

Они прошли через сад торговца цветами к сдающемуся дому. Открывая снаружи ставни и заглядывая внутрь, обошли дом кругом и осмотрели все комнаты. В таком доме не зазорно было поселиться человеку среднего достатка. Плата, как сообщил Ёдзиро, сорок иен в месяц с уплатой вперед за три месяца.

– Зачем понадобилось смотреть такой роскошный дом? – спросил Хирота, когда они вышли на улицу.

– Зачем понадобилось? А что в этом плохого? – возразил Ёдзиро.

– Ведь все равно не снимем…

– Да нет, я бы снял за двадцать пять иен. Только хозяин никак не соглашается.

– Еще бы! – проворчал Хирота.

Ёдзиро принялся рассказывать историю ворот с гранитными столбами. До последнего времени они стояли перед одним особняком, где часто бывал Ёдзиро. Потом их купил садовод, когда занялся перестройкой своего дома, и поставил их вон в том месте. Это было в духе Ёдзиро – узнавать всякие любопытные подробности.

Они стали молча спускаться к Табатанотани. О доме больше не вспоминали. Только Ёдзиро нет-нет да и заговаривал о воротах. За их доставку садовод уплатил чуть ли не пять иен. Так что деньжата у него, надо думать, водятся. Он и дом-то этот построил, чтобы сдать за сорок иен в месяц, как-то совсем не к месту заявил Ёдзиро, а кто, собственно, его снимет? Охотников наверняка не найдется. Придется хозяину снизить плату. И уж тогда они непременно снимут этот дом.

– Ты чересчур много болтаешь, – сказал Хирота. – Сколько времени из-за тебя потеряли! Мог быстрее покончить с этим делом.

– Это вы всерьез насчет времени? Так ведь вы сами что-то там рисовали. Сенсей тоже довольно беспечный человек.

– Ну, кто из нас беспечнее – еще вопрос.

– А что это вы рисовали, позвольте спросить?

Сенсей не ответил. Тогда к нему обратился Сансиро с очень серьезным видом:

– Это, кажется, был маяк?

Хирота и Ёдзиро рассмеялись.

– Маяк – это ты здорово придумал. Но, по-моему, сенсей рисовал Сохати Нономию!

– Что? Почему ты так решил?

– Талант Нономии-сан сверкает даже за границей, а в Японии он пребывает во мраке неизвестности. Никто его не знает. За мизерное жалованье он безвыходно сидит в своем подвале – поистине неблагодарный труд. Смотреть на него жалко!

– Зато такие, как ты, светят не дальше чем на какой-нибудь шаг вокруг себя, точь-в-точь как круглый бумажный фонарь.

Ёдзиро, которого сравнили с круглым бумажным фонарем, вдруг повернулся к Сансиро.

– Ты в каком году родился, Огава-кун?

– Мне двадцать три, – ответил Сансиро.

– Да тебе, пожалуй, не дашь ни больше, ни меньше… Говоря откровенно, сенсей, я терпеть не могу таких вещей, как, скажем, круглый бумажный фонарь или японская трубка с круглой чашечкой. Может, это оттого, что я родился после пятнадцатого года Мэйдзи. Они кажутся мне чересчур старомодными и вызывают какое-то неприятное чувство… А ты, Огава-кун, что об этом думаешь?

– Никакой особой неприязни к этим вещам я не питаю, – ответил Сансиро.

– Впрочем, ты ведь только что приехал из своей кюсюской глуши и все еще держишься взглядов начала Мэйдзи.

Ни Сансиро, ни Хирота никак не прореагировали на это заявление. Они прошли еще немного. На тщательно расчищенном участке, где прежде была криптомериевая роща, рядом со старым храмом стояло совсем новое, европейского стиля, здание, выкрашенное в голубой цвет. Видимо, сравнивая, Хирота посмотрел на храм, потом на голубое здание.

– Смешение эпох. Типичная черта материального и духовного мира Японии. Вы, вероятно, видели маяк в Кудане? – Снова зашел разговор о маяке. – Это старинный памятник, он даже упоминается в «Альбоме достопримечательностей Эдо»[33].

– Нехорошо так шутить, сенсей. Каким бы старинным ни был маяк в Кудане, он все равно не мог быть упомянут в «Альбоме достопримечательностей Эдо».

Хирота рассмеялся. По правде говоря, он уже понял, что спутал с этим альбомом цветные гравюры «Достопримечательности Токио». Однако продолжил свою мысль, сказав, что рядом с маяком, этим старинным сооружением, выстроено современное кирпичное здание Офицерского собрания Кайкося. Сочетание поистине нелепое. Но никто этого не замечает, все равнодушно проходят мимо. Это весьма характерно для нынешнего японского общества.

Ёдзиро и Сансиро поддакнули: «Действительно». Они миновали храм и вскоре оказались перед большими черными воротами. Ёдзиро стал уверять, что дорога за этими воротами ведет к Доканъяме. «А проход разрешен?» – на всякий случай спросил Хирота. Ёдзиро с убежденностью ответил, что, разумеется, разрешен, что это загородная вилла Сатакэ и ходить здесь может кто угодно. Не сомневаясь больше, Сансиро и Хирота последовали за Ёдзиро. Но когда из рощи вышли к старому пруду, появился сторож и стал ругать их. Ёдзиро только успевал оправдываться.

Затем они вышли к Янаке, прогулялись по Нэдзу, и домой Сансиро вернулся только к вечеру. Впервые за последнее время, казалось ему, он провел день так весело и приятно.

На следующее утро Ёдзиро на занятиях не было. Не явился он и после обеда, как надеялся Сансиро. В библиотеке его тоже не оказалось. С пяти до шести Сансиро слушал общую лекцию для студентов филологического факультета. Записывать было невозможно – чересчур темно. А свет обычно зажигали позднее. Это было то время дня, когда небо между ветвями огромных вязов за продолговатыми окнами быстро темнеет, а лица лектора и слушателей становятся едва различимыми. Возникает ощущение таинственности: словно в полной темноте лакомишься пирожками с бобовым джемом. Сансиро с удивлением обнаружил, что не улавливает смысла лекции. Он сидел, подперев щеки руками, равнодушный ко всему, мысли его витали где-то далеко. Пожалуй, главное достоинство лекций, что на них можно вот так сидеть, подумал Сансиро. Вдруг вспыхнул свет. Он рассеял таинственность. Сансиро вдруг почувствовал голод, и ему захотелось домой. Видимо, догадавшись о настроении студентов, преподаватель быстро закончил лекцию. Сансиро поспешил к себе в Оивакэ.

Когда, переодевшись, он сел обедать, то увидел возле чашки с горячим супом письмо. По штемпелю он сразу догадался, что письмо от матери. К стыду своему, за целых полмесяца с лишним он ни разу не вспомнил о ней. Чем только не была забита теперь голова Сансиро: смешение эпох, персонификация Фудзисан, таинственная лекция, даже для той девушки в ней не осталось места. Но Сансиро это ни капельки не огорчало. Письмо он решил прочесть потом, а сам, не мешкая, поел. После обеда закурил и, созерцая дым, стал вспоминать последнюю лекцию.

Неожиданно явился Ёдзиро. На вопрос, почему он не был в университете, Ёдзиро ответил, что ему не до занятий: весь день искал дом.

– Отчего такая спешка? – удивился Сансиро.

– Спешка? Еще в прошлом месяце мне следовало переехать. Уговорил хозяина подождать до праздника, а праздник на носу, послезавтра. Так что завтра, не позднее, я должен во что бы то ни стало найти жилье. Нет ли у тебя чего-нибудь на примете?

Говорит, дело срочное, а сам накануне столько времени потратил зря: то ли дом искал, то ли прогуливался. Сансиро недоумевал. Это потому, что с ним был Хирота-сенсей, объяснил Ёдзиро. Никак не скажешь, что это сенсею нужен дом. Сам он, во всяком случае, ни разу и не искал. А вчера вообще был не в себе. Из-за него нарвались на неприятность в усадьбе Сатакэ, а ему, Ёдзиро, отдуваться пришлось…

– Ну так как, можешь что-нибудь посоветовать? – настойчиво переспросил Ёдзиро. Он только за этим, видно, и пришел. Сансиро стал подробно его обо всем расспрашивать. Оказалось, что хозяин – ростовщик и дерет за квартиру втридорога. А Ёдзиро это злит. Вот он и заявил хозяину, что они с Хиротой съезжают, а теперь несет за это ответственность. – Сегодня побывал в Окубо, но и там ничего не нашел. По пути зашел к Сохати-сан, видел Ёсико-сан. Все еще болезненный вид у бедняжки… Лилейная красавица… Ее мать велела тебе кланяться. Кстати, сейчас там как будто спокойно. После того случая, говорят, никто больше не бросался под поезд.

Возбужденный беготней в поисках квартиры, Ёдзиро перескакивал с предмета на предмет. Впрочем, речь его вообще не отличалась связностью. Поговорив на очередную тему, он, как интермедию, вставлял вопрос: «А ты не посоветуешь, что-нибудь?» В конце концов Сансиро не выдержал и рассмеялся.

Между тем возбуждение Ёдзиро постепенно улеглось, и он весело болтал, с удовольствием щеголяя каким-нибудь китайским выражением вроде «крепко подружиться с вечерним светом»[34]. Незаметно разговор перешел на Хироту.

– А как зовут твоего сенсея?

– Его зовут Тё. – Ёдзиро пальцем начертил иероглиф. – Элемент «трава» наверху, по-моему, здесь лишний. Впрочем, не знаю, в словаре, может быть, и есть такой иероглиф. Странное имя у него.

– Он преподает в колледже?

– Да. И очень давно. Великий человек! Знаешь, есть выражение: «Десять лет как один день», а он, пожалуй, уже лет двенадцать, а то и тринадцать там работает.

– А дети у него есть?

– Какие там дети. Он холостяк.

Сансиро был несколько удивлен и даже не поверил: в таком возрасте – и все еще холостяк.

– Почему же он не женится?

– В этом весь сенсей. У него на этот счет свои взгляды, чисто, я бы сказал, теоретические. Стоит ли, говорит он, приводить жену в дом, если заранее известно, какой она будет. Глупо, конечно. У сенсея одно противоречит другому. Он говорит, что нет места грязнее Токио. А при виде красивых каменных ворот пугается. Это ему «не подходит», то «слишком роскошно».

– Словом, ему следует жениться.

– Попробуй предложи ему! В ответ услышишь: «Очень, очень хорошо», или что-нибудь в этом роде.

– Вот сенсей говорит, что в Токио грязно, что у японцев неприглядный вид. Он разве бывал за границей?

– Ну, что ты! Где ему! У него ведь все от головы идет, а факты для него мало значат. Европу изучает по открыткам. Их у него очень много: Триумфальная арка в Париже, здание парламента в Лондоне… После этого Япония, разумеется, кажется ему грязной. Отсюда его нетерпимость. Зато, как ни странно, он может жить в каком угодно грязном доме. Ему все равно.

– В Токио он ехал в вагоне третьего класса.

– Не ворчал, что грязно?

– Как будто не ворчал.

– Имей в виду, что сенсей философ.

– Он преподает философию?

– Нет, английский язык. Но он от природы философ, вот что интересно.

– И труды имеет?

– Нет. Изредка пишет статьи, но ничьего внимания они не привлекают. Это нехорошо. А что поделаешь – люди о нем ничего не знают. Вот обозвал меня бумажным фонарем, а сам он светило, которое не светит.

– Ему, наверно, надо бы повращаться в обществе.

– Надо бы повращаться в обществе, говоришь? Что ты! Ведь сенсей о себе ни капли не заботится. Если б не я, он и о еде забыл бы. Вот он какой!

Сансиро рассмеялся с таким видом, словно хотел сказать: «Так уж прямо и забыл бы!»

– Точно тебе говорю. Даже жаль его, такой он беспомощный. Уж я велел служанке всячески угождать сенсею… Впрочем, все это мелочи. А вот сделать его профессором университета я попробую. Ради этого готов разбиться в лепешку!

Сансиро был несколько озадачен таким заявлением. Однако Ёдзиро, нимало не смущаясь, продолжал в том же духе с самым серьезным видом и под конец попросил:

– Когда будем переезжать, непременно приходи помочь.

Ушел Ёдзиро около десяти. Сансиро вдруг почувствовал, что озяб. Только сейчас он заметил, что еще не закрыты ставни окна, у которого стоял стол. Сансиро раздвинул седзи. Луна озаряла своим бледным светом ветви кипариса, неизменно вызывавшего у Сансиро неприятное чувство. От этого темный силуэт дерева казался подернутым легкой серебристой дымкой. «Удивительно, что даже кипарис выглядит по-осеннему», – подумал Сансиро. Он закрыл ставни и сразу же лег спать.

Сансиро был натурой увлекающейся, скорее склонной к созерцанию, нежели к усидчивому и повседневному труду. Читал он сравнительно мало. Зато увидев нечто, поразившее его воображение, мог предаваться все новым и новым мечтам и в этом находил удовольствие. Вот в чем, думал он, и состоит истинный смысл жизни. Сегодня он тоже охотно пустился бы в воспоминания, скажем, о том, как на лекции, которую он слушал в аудитории, погруженной в таинственный полумрак, вдруг зажегся свет. Однако его ждало письмо матери.

Мать писала, что Синдзо принес в подарок меду и теперь каждый вечер она смешивает его с картофельной водкой и выпивает чашечку. Синдзо – их арендатор, каждую зиму он приносит двадцать мешков риса в качестве арендной платы. Человек исключительно честный, но до того вспыльчивый, что порой даже бьет жену палкой… Сансиро вспомнил, как Синдзо стал разводить пчел. Это было давно, лет пять назад. Однажды, заметив на дубе, росшем на заднем дворике, две-три сотни пчел, он, не мешкая, взял большую воронку, налил в нее саке и обрызгал их, после чего собрал и положил в ящик. В ящике проделал отверстия и поставил его на камень на солнечной стороне. Пчел становилось все больше, и пришлось поставить второй улей. Потом третий. Так в конце концов у него оказалось шесть или семь ульев. Один из ульев Синдзо раз в год снимает с камня, чтобы вынуть мед для пчел. Каждое лето, когда Сансиро приезжал на каникулы, Синдзо обещал принести меду, но обещания своего ни разу не выполнил. Что же в этом году с ним случилось? Память, что ли, стала у него лучше?..

Синдзо сообщил, писала мать дальше, что Хэйтаро поставил надгробие на могиле отца, и просил ее прийти посмотреть. Она пошла и в самом центре сада, на расчищенной от деревьев и травы площадке, увидела гранитное надгробие. Хэйтаро им очень гордится. Целых несколько дней понадобилось, чтобы вырубить этот кусок гранита из скалы, да еще потом каменотесу пришлось заплатить за работу. Десять иен взял. Простые крестьяне не разбираются в таких вещах, а вот ваш сын – молодой барин, он, мол, в университете учится и наверняка понимает, какой хороший камень, а какой плохой. Так что спросите его об этом, когда будете писать, и еще пусть напишет, сколько может стоить такой памятник… Сансиро засмеялся. Это почище каменных ворот в Сэндаги.

Пришли фотографию в университетской форме, писала мать. «Надо будет как-нибудь сняться», – подумал Сансиро. Дальше, как он и предполагал, шли строки об О-Мицу-сан… Недавно приходила матушка О-Мицу-сан. Скоро Сансиро-сан окончит университет, сказала она и спросила, не возьмешь ли ты в жены ее дочь. О-Мицу-сан и собой хороша, и добра, и с достатком. Дом есть, участок большой, так что это обеим семьям пойдет на пользу, тем более что они издавна в добрых отношениях… Затем следовала приписка: «О-Мицу-сан будет рада… К токийским девушкам у меня что-то душа не лежит. Кто знает, какой у них нрав».

Сансиро сунул письмо в конверт, положил у изголовья и закрыл глаза. На потолочных балках заскреблись мыши, но вскоре опять все стихло.

В представлении Сансиро как бы жило три мира. Один, теперь уже далекий, хранил аромат времени до пятнадцатого года Мэйдзи, того самого, о котором говорил Ёдзиро. Все там дышало покоем, как в сонном царстве. Стоит Сансиро захотеть, и он сможет туда вернуться – настолько это просто. Но он не хочет, тем более что в том нет надобности. Покинутое место. В нем Сансиро накрепко запер свое прошлое, с которым навсегда расстался. Лишь при воспоминании о милой матушке Сансиро испытывал раскаяние, поскольку даже ее предал забвению. Получив письмо из дому, Сансиро подолгу мысленно бродил в этом брошенном им мире, с теплым чувством заново переживая прежние радости.

Второй мир – это замшелое кирпичное здание. Просторный читальный зал, такой большой, что лица людей в противоположном его конце едва можно различить. Книги чуть не до самого потолка, так что без лестницы их не достанешь. Они потемнели от прикосновения множества рук, множества пальцев, но сверкают золотым тиснением. Некоторым из них по двести лет. Овечья кожа, воловья кожа, толстый слой пыли, драгоценной пыли, скопившейся за два-три десятка лет. В ней спокойствие всех времен.

В этом мире почти все носят неопрятные усы. Ходят либо задумчиво глядя вверх, либо сосредоточенно под ноги. Одеваются тоже неряшливо. Живут бедно. И в то же время беспечно. Окруженные шумом и суетой, они дышат воздухом мира и покоя, ничуть не заботясь о том, что думают о них другие. Они несчастны, поскольку не знают реальной жизни, и в то же время счастливы, потому что не ведают земных мук. В их число входит Хирота-сенсей. И Нономия-кун тоже. Сансиро уже близок к пониманию этого мира. Он волен его покинуть. Но жаль. Стольких трудов стоило постичь его сущность и очарование!

Третий мир искрится и сверкает, он полон живой прелести, как раскованная весна. Яркий электрический свет. Серебряные ложки. Радостные возгласы. Шутки. Пенящееся шампанское. И, наконец, женщины. Прекрасные женщины. Он дважды видел одну из них. С другой ему даже случилось разговаривать. Он манит к себе, этот мир. Он – как молния: кажется, будто совсем близко, а на самом деле очень далеко. Сансиро с любопытством присматривался. Он должен, казалось ему, занять там свое место и даже стать главным героем в каком-нибудь его уголке. Для этого у него есть все данные. И все же этот мир, в который Сансиро надеялся войти с такой легкостью, пока закрыт для него. Удивительное и поистине любопытное обстоятельство!

Лежа в постели, Сансиро поставил все три мира в ряд для сравнения, затем мысленно слил их воедино и пришел к выводу, что самое лучшее для него – привезти в Токио мать, жениться на красивой девушке и посвятить себя наукам.

Вывод был самым банальным, но Сансиро пришел к нему путем долгих размышлений и именно с этой точки зрения его оценил.

Правда, представителем третьего, такого необъятного мира Сансиро избрал для себя всего лишь жену. А сколько на свете красивых женщин! Если, пользуясь языком Хироты, подумал Сансиро, «перевести», точнее, персонифицировать, женскую красоту, она окажется чрезвычайно разнообразной. А коль скоро возможно ее персонифицировать, необходимо почаще общаться с красивыми женщинами, чтобы расширить границы нравственного влияния персонификации и довести до совершенства собственную индивидуальность. Вот и выходит, что удовольствоваться женой – значит, пожалуй, остановиться в своем развитии.

Тут логические построения Сансиро были несколько нарушены пришедшей ему в голову мыслью: «Я, кажется, заразился от Хироты-сан». Ведь Сансиро еще не постигло столь острое разочарование.

Лекции на следующий день были, как всегда, скучны, однако сама атмосфера, царившая в аудитории, тоже, как всегда, уводила далеко от мирской суеты, и времени с утра до трех часов дня оказалось вполне достаточно, чтобы вернуть Сансиро в лоно второго мира. Мимо полицейского участка Оивакэ он шел с видом великого ученого. И вдруг встретил Ёдзиро.

– Ха-ха-ха, – расхохотался тот. От величия Сансиро не осталось и следа. Даже полицейский в будке едва заметно улыбнулся.

– Ты что? – спросил Сансиро.

– Да так, ничего. Только, знаешь, ходил бы ты по-человечески. А то напустил на себя эдакую «романтическую иронию».

Сансиро не очень понимал смысл этого европейского выражения. И, не зная, что сказать, спросил совсем о другом:

– Нашел квартиру?

– С этим сообщением я как раз и заходил к тебе только что. Завтра наконец-то переселяемся. Приходи помочь.

– Куда?

– Нисикатамати, десять – три. Пойдешь туда к девяти часам, наведешь порядок и дождешься меня. Я приду позже. Ладно? Так к девяти, не забудь. Ну, пока!

Ёдзиро поспешил дальше. А Сансиро заторопился домой. Вечером он пошел в университетскую библиотеку – справиться относительно «романтической иронии». В словаре было сказано, что этот термин ввел в обиход немец Шлегель[35]. А смысл его был таков: истинному гению положено весь день бродить без дела и без цели. Сансиро успокоился, вернулся домой и лег спать.

Следующий день был праздничным по случаю дня рождения императора, и занятия в университете отменялись. Однако Сансиро, помня уговор с товарищем, встал, как обычно, и отправился на Нисикатамати, 10. Это оказался старый дом в самом центре очень узкой улочки.

Прихожая была устроена по-европейски. Слева от нее, по коридору, находилась гостиная. За нею шла столовая, напротив столовой – кухня. Рядом с кухней была комната для прислуги. На втором этаже тоже были комнаты, но определить их расположение и размер было трудно.

В наведении порядка, как просил его Ёдзиро, Сансиро не видел особой необходимости. Нельзя сказать, что все здесь сверкало чистотой, но ничего лишнего не было – разве что татами да прогнившие деревянные перегородки, которые нужно было выбросить. Размышляя, Сансиро открыл ставни, сел на веранде и стал разглядывать сад.

Там рос мирт. Он уходил своими корнями в соседний сад и склонился ветвями над самой изгородью, словно стремясь вторгнуться на чужую территорию. Была еще сакура по эту сторону изгороди, но ее ветви раскинулись так широко, что едва не задевали телефонные провода на улице. Единственный розовый куст стоял совсем без цветов – видимо, это были зимние розы и еще не наступила пора цветения. Словом, сад имел какой-то жалкий вид, хотя на саму землю, ухоженную, без бугров, приятно было смотреть. Сад, наверно, специально был так устроен, чтобы любоваться землей.

В колледже неподалеку прозвенел звонок: там началась церемония в честь дня рождения императора. Наверно, уже девять, подумал Сансиро и решил, что нехорошо сидеть без дела. Может быть, подмести опавшие листья сакуры? Тут он вспомнил, что нет метлы, и снова сел. Буквально через две минуты открылась калитка, и в саду появилась та самая девушка, которую он видел однажды у пруда.

Площадь сада, имеющего форму правильного четырехугольника, не достигала и десяти цубо[36]. С двух сторон тянулась живая изгородь. Едва завидев девушку в этом тесном пространстве, Сансиро подумал, что цветами надо любоваться в вазе.

Сансиро спустился с веранды, а девушка отошла от калитки.

– Извините, я… – проговорила девушка. Она поклонилась, но головы не опустила, продолжая смотреть на Сансиро, отчего шея ее показалась Сансиро чересчур длинной, и он физически ощутил отражение ее глаз в своих.

Как-то на днях преподаватель эстетики показал Сансиро картину Грёза, заметив при этом, что лица всех женщин, написанных этим художником, исполнены чувственности. Никаким другим словом нельзя было бы определить взгляд девушки в этот момент. Он манил к себе, этот взгляд. Говорил о чем-то пленительном. Он, несомненно, пробуждал плоть, но сквозь плоть проникал в самую душу. Он вызывал скорее мучительное, чем сладостное чувство. В нем не было и намека на кокетство. Напротив, какая-то серьезность, почти суровость. И не ответить на такой взгляд было невозможно. При этом чисто внешнего сходства у девушки с картиной Грёза не было. У той, на картине, глаза были чуть ли не вполовину больше.

– Я хотела спросить… сюда ли переезжает Хирота-сан?

– Да, сюда.

По сравнению с голосом и тоном девушки ответ Сансиро мог показаться грубым. Он сам это чувствовал. Но так уж у него получилось.

– Скажите, пожалуйста, он уже здесь? – спросила девушка удивительно ясным голосом.

– Нет еще. Но должен вот-вот приехать.

Девушка стояла в нерешительности, держа в руках большую корзину. Сансиро и на этот раз не смог бы сказать, в каком она была кимоно. Он заметил лишь, что сегодня оно не сверкало. Рисунок на сжатой ткани казался очень неопределенным и нечетким.

С сакуры время от времени падали лепестки. Один из них опустился на крышку корзинки и тут же улетел, подхваченный ветром. Ветер набросил на девушку покрывало осени и унесся к соседям. Тогда девушка спросила:

– А вы?..

– Меня попросили привести здесь все в порядок, – сказал Сансиро, и ему самому стало смешно: ведь его застали, когда он бездельничал. Девушка тоже рассмеялась.

– Может быть, мне подождать?

Она как бы спрашивала согласия Сансиро и тем доставила ему большое удовольствие.

– Ага, – ответил он.

Девушка продолжала стоять. А Сансиро не придумал ничего лучшего, как задать ей тот же вопрос, что и она ему:

– А вы?..

Девушка поставила корзину на веранду, достала из-за оби визитную карточку и подала ее Сансиро.

На карточке значилось: «Минэко Сатоми, р-н Хонго, Масаготё». Оказывается, она живет совсем близко, за оврагом. Пока Сансиро разглядывал визитную карточку, девушка села.

– А я вас видел, – сказал Сансиро, спрятал карточку в карман и взглянул на девушку.

– Да, тогда в клинике…

– Не только в клинике.

– И еще у пруда, – быстро сказала девушка. Она хорошо это помнила. Сансиро молчал, не зная, что сказать. – Я вас ничем не обидела? – спросила девушка и тоже замолчала.

– Нет, – коротко отозвался Сансиро. Теперь все свое внимание они сосредоточили на сакуре. На ее верхушке еще оставались листья, вроде бы изъеденные жучками. Вещи Хироты все не везли. – У вас какое-нибудь дело к сенсею? – вдруг спросил Сансиро. Девушка оторвала взгляд от сухих веток сакуры и резко повернулась к Сансиро. «Какой вы странный» – было написано на ее лице. Но ответила она просто:

– Меня тоже попросили помочь.

Сансиро только сейчас заметил, что на веранде полно песку.

– Смотрите, сколько песку. Вы испачкаете кимоно.

– Возможно. – Девушка огляделась вокруг, но не встала. Некоторое время она осматривала веранду, потом перевела взгляд на Сансиро и спросила с улыбкой: – Вы здесь уже убирали?

Сансиро уловил в ее улыбке дружескую непринужденность и ответил:

– Нет еще.

– Может, сделаем это вместе? Я помогу вам.

Сансиро тотчас поднялся. Девушка спросила, где взять веник и щетку, но продолжала сидеть. Сансиро ничего с собой не принес и сказал, что сбегает в лавку, однако девушка отсоветовала ему попусту тратиться и предложила попросить щетку и веник у соседей. Сансиро тут же пошел к соседям и вскоре вернулся с веником, щеткой, ведром и тряпкой. Девушка продолжала разглядывать ветки сакуры.

– Взяли?.. – спросила она, увидев Сансиро, который держал в руке ведро, а на плече веник.

– Взял, – коротко ответил Сансиро. Не обращая внимания на песок, девушка, как была, в белых таби, поднялась на веранду, оставляя на песке маленькие изящные следы. Она вытащила из рукава кимоно белый передник, отороченный по краям тесьмой, словно кружевом, слишком нарядный для уборки, подоткнула его под оби и взяла веник.

– Ну что ж, начнем, – сказала она, закинув широкий рукав кимоно за плечо. Сансиро увидел удивительно красивую, обнаженную почти до плеча, руку, край рукава прелестного нижнего кимоно и на какой-то миг застыл на месте, раскрыв рот, но тут же спохватился и, гремя ведром, пошел на кухню.

Минэко подметала, а Сансиро шел за нею следом, протирая пол мокрой тряпкой. Пока Сансиро выбивал татами, Минэко счищала грязь с седзи. К тому времени, когда уборка подходила к концу, они стали почти друзьями. С веником и щеткой Минэко поднялась на второй этаж и позвала Сансиро, который пошел на кухню сменить воду в ведре.

– Поднимитесь, пожалуйста, сюда.

– А что случилось?

Стоя внизу у лестницы, Сансиро видел лишь передник девушки, белевший в темноте. С ведром в руке он стал подниматься по лестнице и вскоре очутился в какой-нибудь трети метра от неподвижно стоявшей Минэко, едва не касаясь лицом ее лица.

– Что случилось?

– Темень такая, ничего не видно.

– Почему же это?

– Да вот не знаю…

Сансиро проскользнул мимо Минэко, поставил ведро и хотел открыть ставень, но не мог справиться с задвижкой. Минэко подошла к нему.

– Не открывается? – спросила девушка и пошла к противоположному окну. – Здесь попробуйте.

Сансиро молча подошел к ней. Он чуть было не коснулся ее руки, но вдруг зацепился за ведро. Раздался грохот. Общими усилиями они наконец открыли один ставень. В глаза ударил ослепительно яркий свет солнца. Они посмотрели друг на друга и неожиданно рассмеялись.

Окно с бамбуковой решеткой на противоположной стороне им тоже удалось открыть. Поглядев в сад, где бродили куры, Минэко снова взялась за веник, а Сансиро – за тряпку. Он ползал на четвереньках, вытирая пол.

– Ого! – сказала Минэко, посмотрев на Сансиро.

Вскоре Минэко бросила веник на татами и стала смотреть в окно. Сансиро тоже кончил уборку, сунул тряпку в ведро и подошел к Минэко.

– Что вы там разглядываете?

– Угадайте.

– Кур?

– Нет.

– То большое дерево?

– Нет.

– Что же тогда?

– Облака.

По небу и в самом деле плыли облака. Ярко-синее небо, и на нем пышные, похожие на блестящую вату облака. Разгоняемые сильным ветром, они становились вдруг такими тонкими, что сквозь них просвечивала синева, либо сбивались в кучу и торчали, словно заусеницы, белыми мягкими иглами.

– Вы только посмотрите, как они похожи на страусовое боа!

Сансиро не знал, что такое боа, и честно в этом признался. Минэко с удивлением протянула: «Да-а», – но тут же спохватилась и вежливо объяснила.

– А, знаю, – ответил тогда Сансиро.

Потом он сообщил ей, как слышал недавно от Нономии, что облака представляют собой снежную пыль, и если даже снизу видно, как они движутся, то скорость у них, пожалуй, больше, чем у ураганного ветра.

– Вот как? – Минэко посмотрела на Сансиро и безапелляционно заявила: – Скучно думать, что это снег.

– Почему же?

– Да так… Облака должны быть облаками. Иначе зачем бы ими любовались?

– Вы так думаете?

– Что значит «думаете»? А вам все равно, облака это или снег?

– Вас, вероятно, привлекает то, что высоко над вами?

– Пожалуй, – ответила Минэко, снова устремив взгляд на небо, где бесконечной чередой плыли облака.

В это время тишину переулка нарушил стук колес приближающейся тележки.

– Приехали, – сказал Сансиро.

– Как быстро, – отозвалась Минэко, не шелохнувшись.

Она прислушивалась к грохоту тележки с таким видом, словно он мог как-то повлиять на движение облаков. Нещадно нарушив спокойствие осеннего утра, повозка вскоре подкатила к воротам.

Сансиро оставил Минэко и сбежал вниз. Ёдзиро как раз входил в ворота.

– Раненько ты пришел, – первым заговорил Ёдзиро.

– Зато ты поздно, – ответил Сансиро, в этом смысле расходясь во мнении с Минэко.

– Поздно, говоришь?.. А что делать? Мне одному пришлось все вещи укладывать. Только служанка да рикша помогали.

– А сенсей где?

– В колледже.

Тем временем рикша стал разгружать вещи. Наказав ему и служанке переносить кухонную утварь, Ёдзиро и Сансиро занялись книгами. Книг было много, и расставить их оказалось делом нелегким.

– А барышня Сатоми еще не пришла?

– Пришла.

– Где же она?

– Наверху.

– Что она там делает?

– Что делает? Ничего. Просто находится наверху.

– Я тебя серьезно спрашиваю.

Ёдзиро подошел к лестнице и крикнул:

– Сатоми-сан, а Сатоми-сан. Помогите нам, пожалуйста, расставить книги.

– Сейчас приду.

С веником и щеткой Минэко стала не спеша спускаться вниз.

– Что вы там делали? – нетерпеливо спросил Ёдзиро.

– Уборку.

Дождавшись наконец Минэко, Ёдзиро подвел ее к комнате, где у самого входа грудами лежали книги. Перебирая их, спиной к двери сидел на корточках Сансиро.

– Какой ужас! – воскликнула Минэко. – Что же с этим делать?

Не меняя позы, Сансиро оглянулся с улыбкой.

– Ничего ужасного, – сказал Ёдзиро. – Внесем все это в комнату и поставим на полки. Вот-вот должен подойти сенсей, он нам поможет. Послушай-ка, – недовольным тоном обратился он к Сансиро, – если ты собираешься читать сейчас подряд все книжки, толку не будет. Потом займешься этим, на досуге.

Они распределили между собой роли. Минэко и Сансиро разбирали книги и передавали Ёдзиро, а он расставлял их по полкам.

– Вы только как попало не давайте, – сказал Ёдзиро, размахивая тонкой синей книгой. – Тут должен быть еще один том – продолжение.

– Нет его здесь.

– Как нет? Не может быть!

– Нашел, нашел! – крикнул Сансиро.

– Дайте-ка взглянуть, – наклонилась к нему Минэко. – «История интеллектуального развития…»[37]. Ага, в самом деле нашлась…

– Ага, нашлась, – проворчал Ёдзиро. – Давайте быстрее сюда.

Все трое целых полчаса работали без передышки. Даже Ёдзиро успокоился и перестал торопить своих помощников. Когда же Сансиро и Минэко заглянули в комнату, то увидели, что он тихонько сидит перед полкой, скрестив ноги. Минэко слегка тронула Сансиро за плечо. Сансиро, смеясь, окликнул Ёдзиро:

– Эй, ты что это притих?

– Гм. Сижу и думаю, зачем сенсею столько бесполезных книг. Только хлопоты доставляет людям. Продал бы лучше да купил акции какие-нибудь. Э, да что говорить, – вздохнул Ёдзиро.

Сансиро и Минэко весело переглянулись. Раз начальник сидит без дела, почему бы и им не передохнуть? Сансиро стал листать какой-то сборник стихов. Минэко раскрыла на коленях большой альбом с рисунками. С черного хода доносился шум – это переругивались рикша со служанкой.

– Взгляните-ка, – тихо проговорила Минэко. Сансиро склонился над альбомом и ощутил исходивший от волос девушки аромат духов.

На фоне моря была изображена обнаженная женщина с хвостом рыбы. Она причудливо изогнулась, так что только хвост был обращен к морю. Одной рукой она придерживала длинные волосы, в другой – держала гребень.

– Русалка!

– Русалка!

Они одновременно прошептали это слово, едва не касаясь друг друга. Тут притихший было Ёдзиро вдруг спохватился:

– Что это вы разглядываете?

Он вышел в коридор, и теперь уже все трое склонились над альбомом, листая его и обмениваясь глубокомысленными замечаниями.

Наконец появился Хирота, во фраке. Он возвратился с торжества по случаю дня рождения императора. Молодые люди быстро захлопнули альбом и приветствовали его.

– Хорошо бы побыстрее управиться, – сказал Хирота.

И они с усердием взялись за дело. При хозяине дома уже неловко было работать спустя рукава. Через час все было готово. Оставалось лишь полюбоваться аккуратно расставленными на полках книгами.

– Что не успели, завтра приведем в порядок, – заявил Ёдзиро таким тоном, будто хотел сказать: «Хватит с вас и этого».

– У вас много книг, – заметила Минэко.

– И вы все это прочли, сенсей? – поинтересовался Сансиро. Возможно, ему действительно понадобилось выяснить для себя это обстоятельство.

– Кто может столько прочесть? Разве что Сасаки!

Ёдзиро почесал голову. А Сансиро совершенно серьезно сообщил, что с недавнего времени берет книги в университетской библиотеке, и какую бы книгу ни взял, оказывается, что она уже была у кого-то на руках. Даже в романе некой Афры Бен, который он взял на пробу, есть пометки на полях. Вот он и хочет знать, сколько может прочесть человек.

– Ну, Афру Бен я читал, – сказал Хирота, чем немало удивил Сансиро.

– Невероятно! – воскликнул Ёдзиро. – Ведь обычно вы читаете то, чего не читают другие.

Хирота рассмеялся и пошел в другую комнату. Видимо, чтобы сменить фрак на кимоно. Минэко вышла следом за ним. Тогда Ёдзиро сказал Сансиро:

– Вот почему я и говорю, что он светило, которое не светит. Все на свете прочел. А отдачи никакой. Увлекался бы лучше модными новинками да был понапористее.

Все это Ёдзиро произнес без тени ехидства. Сансиро продолжал молча смотреть на книжные полки. Из гостиной послышался голос Минэко:

– Идите сюда! Будем чай пить!

Молодые люди покинули кабинет и коридором прошли в гостиную. Посреди гостиной стояла корзина Минэко с откинутой крышкой. Минэко доставала из нее бутерброды и раскладывала на тарелочки. Между Ёдзиро и Минэко произошел следующий разговор:

– Вот молодчина, не забыла принести.

– Но ведь вы просили.

– Вы и корзину купили?

– Нет.

– Нашли дома?

– Да.

– Уж очень она велика. Вы, конечно, на рикше приехали? Кстати, рикшу надо было оставить, пусть поработал бы немного.

– Рикшу отправили с поручением. А такую корзинку и женщина в силах принести.

– Это вы так рассуждаете. А другая ни за что не согласилась бы.

– В самом деле? Тогда и я зря согласилась.

Разговаривая с Ёдзиро, Минэко продолжала раскладывать еду на тарелочки. Речь ее лилась неторопливо и спокойно, восхищая Сансиро.

Служанка принесла чай. Все уселись вокруг корзинки и принялись за еду. Воцарилось молчание. Первым его нарушил Ёдзиро.

– Позвольте вас спросить, сенсей. Недавно вы упоминали о какой-то Бен. Верно?

– Афре Бен?

– Да. Так вот, кто, собственно, она такая?

– Талантливая английская писательница семнадцатого века.

– Семнадцатого? Чересчур далеко. Материал для журнала из этого не сделаешь.

– Далеко – это верно. Зато она первая женщина, ставшая профессиональной писательницей. И этим знаменита.

– Еще и знаменита? Это меня совсем не устраивает. Тогда скажите, пожалуйста, что она написала.

– Я читал только «Оруноко». Кажется, под таким названием этот роман входит в ее собрание сочинений. Так, Огава-сан?

Все это Сансиро забыл и попросил Хироту напомнить ему содержание романа. Как выяснилось, в романе шла речь о негритянском короле Оруноко, который был обманут и продан в рабство английским капитаном и перенес много лишений и страданий. Считают, что Афра Бен была свидетельницей этих событий.

– Интересно. Скажите, Сатоми-сан, вас не привлекает идея написать о таком вот Оруноко?

– Привлекает, но, к сожалению, я не была очевидицей подобных событий…

– Если вам в главные герои нужен негр, то за него вполне сойдет Огава-кун. Он с Кюсю, и кожа у него темная.

– Что за злой язык, – сказала Минэко, беря под защиту Сансиро, и тут же повернулась к нему: – Разрешаете?

Встретив ее взгляд, Сансиро вспомнил, как утром девушка вошла в калитку с корзинкой в руках. Воспоминание это его опьянило, и он не мог произнести даже вежливое: «Пожалуйста, прошу вас».

Хирота закурил.

– Дым и то выпускает как философ, – съязвил Ёдзиро. И в самом деле, курил Хирота тоже по-особому, через равные промежутки времени лениво выпуская из ноздрей две густые струи дыма. Созерцая эти струи, Ёдзиро сидел молча, слегка касаясь спиной перегородки, Сансиро рассеянно смотрел в сад. Все это походило не на переезд, а скорее на дружескую встречу небольшой компании. Беседа шла легко и приятно. Минэко, стоя за спиной Хироты, аккуратно складывала снятый им европейский костюм. Пожалуй, и кимоно она помогла ему надеть.

– Кстати, я вам сейчас расскажу об этом Оруноко. А то по рассеянности Ёдзиро может все перепутать, – заметил Хирота, перестав попыхивать сигаретой.

– О, я охотно послушаю, – с готовностью откликнулся Сансиро.

– По выходе в свет этого романа некто по имени Саузерн[38] сделал из него драму и издал под тем же названием.

– Но это совершенно самостоятельное произведение и путать их нельзя.

– А я и не путаю.

Минэко, складывавшая костюм, бросила взгляд на Ёдзиро.

– В этой пьесе есть замечательная фраза: «Pity's akin to love»[39], – продолжал Хирота, снова энергично выпуская свой «философский» дым.

– В японской литературе, кажется, тоже есть нечто подобное, – вступил в разговор Сансиро, и все его поддержали. Но что именно – никто не мог припомнить. Потом каждый пытался перевести английскую фразу, но ничего не получилось.

В конце концов Ёдзиро высказал суждение, весьма для него нехарактерное:

– Перевести можно только в форме народной песни. Сам дух этой фразы народный.

После такого заявления решено было поручить перевод одному Ёдзиро. Подумав немного, Ёдзиро сказал:

– Что, если так… Не совсем точно, правда… «Милого жалею – потому люблю».

– Что за пошлость! – поморщился Хирота. – Нет, нет, не годится.

Это было сказано с такой забавной брезгливостью, что Сансиро и Минэко рассмеялись. Как раз в этот момент скрипнула калитка, и вошел Нономия.

– Ну что, навели порядок? – спросил он, подойдя к веранде.

– Нет еще, – быстро ответил Ёдзиро.

– Помогли бы немного, – подхватила Минэко.

– А у вас, я вижу, весело, – с улыбкой заметил Нономия. – О чем-нибудь интересном беседуете?

С этими словами он присел на край веранды вполоборота ко всем.

– Я перевел тут одну фразу, а сенсей меня отчитал.

– Фразу? Какую же?

– Да так, пустяки. «Милого жалею – потому люблю».

– Что такое? – Нономия повернулся к Ёдзиро: – Это о чем, собственно? Не понимаю.

– Никто не понимает, – вмешался Хирота.

– Да нет, я просто в стиле песни сделал, а если точно перевести, то получится «Жалеть – значит любить».

– Ха-ха-ха. А как в подлиннике?

– Pity's akin to love, – сказала Минэко. У нее оказалось великолепное произношение.

Нономия встал, прошелся по садику перед верандой, потом обернулся и сказал:

– А перевод и в самом деле удачный.

Сансиро невольно следил за Нономией – за его манерой держаться, за направлением его взгляда.

Минэко сходила на кухню, принесла свежего чаю и, подойдя к краю веранды, протянула чашку Нономии:

– Пожалуйста! – затем села и спросила: – Как здоровье Ёсико-сан?

– Да она, можно сказать, уже здорова, – ответил Нономия, принимаясь за чай, и повернулся к Хироте. – Знаете, сенсей, мы, кажется, напрасно переезжали в Окубо, только время и силы потратили, придется, наверно, снова переселяться в этот район.

– Почему?

– Сестре не нравится ходить в школу через поле Тояма. К тому же по вечерам она скучает, когда я допоздна засиживаюсь в лаборатории. Пока, правда, еще сносно – мать живет с нами. Но скоро она возвращается в деревню. А служанка – такая же трусиха, как сестра… Вот морока, – не то в шутку, не то всерьез вздохнул Нономия и обратился к Минэко: – Не желаете ли, Сатоми-сан, завести себе компаньона?

– Охотно.

– А кого именно, Сохати-сан или Ёсико-сан?

– Это все равно.

Один только Сансиро не участвовал в разговоре.

– Что же все-таки вы намерены предпринять? – очень серьезно спросил Хирота.

– Если пристрою сестру – останусь в Окубо. Не то придется переезжать. Я уж подумываю, не поместить ли ее в школьный пансион, а самому жить поблизости, чтобы мы могли часто видеться – ведь она еще ребенок.

– Тогда лучше всего у Сатоми-сан, – снова подал голос Ёдзиро.

Пропустив его слова мимо ушей, Хирота сказал:

– Можно бы и у меня на втором этаже, но куда деть Сасаки?

– Пожалуйста, сенсей, пусть на втором этаже будет Сасаки, – попросил сам за себя Ёдзиро.

– Ну, как-нибудь устроимся, – сказал, смеясь, Нономия. – Ёсико только что ростом велика, а так совсем еще глупенькая. Все просит сводить ее на выставку цветочных кукол в Дангодзаке.

– Вот и сводили бы, – сказала Минэко. – Я бы сама с удовольствием посмотрела.

– Давайте вместе пойдем.

– Непременно. И Огава-сан тоже.

– Разумеется.

– И Сасаки-сан.

– Нет уж, увольте. Я лучше в кино схожу.

– Искуснейшая вещь – эти цветочные куклы, – заметил Хирота. – Нигде в мире, пожалуй, нет ничего подобного. И сделано это руками человека – вот что главное. Будь это люди, а не куклы, никто не пошел бы на них смотреть в Дангодзаке. Ведь их можно увидеть в любом доме.

– Весьма характерный для сенсея взгляд, – прокомментировал Ёдзиро.

– В бытность мою студентом, – сказал Нономия, – меня тоже нередко ошарашивали на лекциях такими суждениями.

– Сенсей, пошли бы и вы с нами на выставку, – попросила Минэко. Хирота ничего не ответил. Все засмеялись.

– Загляните кто-нибудь сюда на минутку, – донесся из кухни голос старухи служанки.

– Я сейчас! – сразу вскочил Ёдзиро, в то время как Сансиро даже не двинулся с места.

– Пожалуй, мне пора, – поднялся Нономия.

– Уже уходите? – спросила Минэко. – Так быстро?

– На днях отдам то, что у вас взял, потерпите немного, – обратился Хирота к Нономии.

– Не беспокойтесь, – уже уходя, отозвался Нономия. Не успел он скрыться за калиткой, как Минэко, словно что-то вспомнив, вдруг сказала: «Да, кстати…» – быстро надела гэта, снятые ею у входа в дом, догнала Нономию, и они о чем-то заговорили.

За все это время Сансиро не проронил почти ни слова.

5

Буйно разросшиеся, в рост человека, кусты хаги, ярко освещенные солнцем, бросали вокруг черные тени, которые ползли по земле и не то исчезали в глубине сада, не то поднимались кверху, прячась в густой листве. Росший возле рукомойника барбарис тоже был выше обычного. Наклонившись друг к другу, стояли три тоненьких деревца, прикрывая своей листвой окно уборной.

Между кустарником и барбарисом виднелась веранда, уходившая в сторону от барбариса и прятавшаяся в тени кустарника. В дальнем ее углу сидела Ёсико.

Войдя в ворота, Сансиро остановился прямо у кустарника. Ёсико сошла с веранды и стала на плоский камень. Сансиро с удивлением отметил про себя, что девушка очень высокая.

– Входите, пожалуйста, – сказала Ёсико таким тоном, словно ждала Сансиро. Сансиро сразу же вспомнил свой визит в клинику. – Садитесь, – пригласила Ёсико, когда Сансиро подошел к веранде. И Сансиро, как был, в ботинках, послушно сел. Ёсико принесла дзабутон. – Садитесь сюда!

Сансиро молча повиновался. С той минуты, как он вошел в ворота, он еще не произнес ни слова. Обращаясь к Сансиро, девушка, нимало не заботясь о том, отвечает он или нет, продолжала говорить. И Сансиро казалось, что перед ним наивная простосердечная маленькая королева. Его долг – выполнять каждое ее повеление. Незачем рассыпаться перед нею в любезностях. Гораздо лучше быть ее немым рабом и делать, что она велит. Малейшая лесть может все испортить. Его достоинство ни капли не пострадает от того, что Ёсико обращается с ним как с ребенком. Ведь она сама еще дитя. Сансиро не мог бы сказать, зачем он сюда пришел.

– Нономия-сан еще не вернулся?

– Нет, он обычно допоздна занимается в университете.

Сансиро это было хорошо известно. Просто он не знал, о чем говорить. Вдруг он заметил на веранде коробку с красками и начатую акварель.

– Вы рисуете?

– Да, мне это нравится.

– У кого же вы учитесь?

– Ну, я не настолько талантлива, чтобы приглашать учителя.

– Позвольте взглянуть?

– Это еще не закончено, – сказала Ёсико, протягивая Сансиро рисунок. Он сразу узнал садик возле дома Ёсико, хотя, кроме неба, ярко-красной хурмы перед домом и кустов хаги у входа, на рисунке ничего не было.

– Очень хорошо, – заметил Сансиро, разглядывая рисунок.

– Хорошо? – удивилась Ёсико. Удивление ее прозвучало вполне искренне, не то что похвала Сансиро. Но Сансиро сейчас уже не мог ни обратить свои слова в шутку, ни придать им убедительность. В любом случае Ёсико стала бы его презирать. Продолжая разглядывать рисунок, Сансиро чувствовал себя смущенным.

В комнатах, видневшихся с веранды, стояла тишина. Не только в гостиной, но и на кухне никого не было.

– Ваша матушка уехала в деревню?

– Нет еще, только собирается.

– Она дома?

– Нет, пошла сделать кое-какие покупки.

– Это правда, что вы переезжаете к Сатоми-сан?

– А почему вы спрашиваете?

– Просто так. Недавно был разговор об этом у Хироты-сенсея.

– Возможно, и перееду. Но пока ничего еще не решено.

Сансиро начал о чем-то догадываться.

– А давно Нономия-сан знаком с Сатоми-сан?

– Да, они друзья.

«Просто друзья? – подумал Сансиро. – Мужчина и женщина? Может ли быть такое?» Однако расспрашивать об этом Сансиро больше не решился.

– Я слышал, что Нономия-сан учился у Хироты-сенсея?

– Да…

Наступила пауза.

– А у Сатоми-сан вам будет удобнее жить?

– Мне? Разумеется. Вот только боюсь стеснить ее старшего брата.

– Разве у Минэко-сан есть брат?

– Да, он учился в университете вместе с моим братом.

– Он тоже физик?

– Нет, он юрист. Был у них еще старший брат, друг Хироты-сенсея, но он рано умер, и теперь у Минэко-сан никого не осталось, кроме Кёскэ-сан, второго ее брата.

– А мать с отцом?

– У Минэко нет родителей, – ответила Ёсико, чуть улыбнувшись с таким видом, словно об этом все должны были знать. Они умерли, наверно, очень давно, раз Ёсико совсем их не помнит.

– Так вот почему Минэко-сан бывает у Хироты-сенсея!

– Да, я слышала, что ее покойный брат был очень дружен с ним. Кроме того, Минэко-сан увлекается английским и время от времени, я думаю, занимается с Хиротой-сан.

– А у вас она тоже бывает?

Между тем Ёсико принялась за свою акварель, нисколько не стесняясь присутствием Сансиро, но это не мешало ей отвечать на его вопросы.

– Минэко-сан?.. – переспросила она, нанося штрих на тростниковую крышу под хурмой. – Пожалуй, перечернила немного.

– Пожалуй, – на этот раз честно подтвердил Сансиро.

Ёсико смочила кисть и, смывая черную краску, ответила наконец на вопрос Сансиро:

– Да, бывает.

– И часто?

– Часто, – сказала Ёсико, не отрываясь от мольберта. С той минуты, как она занялась своим рисунком, Сансиро почувствовал себя непринужденнее.

Некоторое время они молчали. Ёсико старательно смывала с тростниковой крыши черноту, но кисть, обильно смоченная, не слушалась девушки, и, заглянув в рисунок, Сансиро увидел, что черная краска растекается во все стороны мутными полосами, отчего ярко-красная хурма приобрела цвет прелой. Наконец Ёсико положила кисть, слегка запрокинула голову и стала разглядывать рисунок, держа его на вытянутых руках. Потом призналась едва слышно:

– Не получилось.

Рисунок и в самом деле не получился. Сансиро стало жаль девушку.

– Оставьте это. Нарисуйте что-нибудь другое.

Ёсико не обернулась, лишь искоса взглянула на Сансиро большими, с поволокой, глазами. Сансиро еще больше стало жаль ее. Но тут она вдруг рассмеялась.

– До чего же я глупая! Почти целых два часа убила. – С этими словами Ёсико замазала рисунок вдоль и поперек жирными штрихами и захлопнула коробку с красками. – Ну, хватит. Пойдемте в гостиную. Напою вас чаем.

Сансиро не хотелось снимать ботинки, и он остался на веранде. Девушка казалась ему забавной: предложила чаю после того, как они уже так долго разговаривали. Но у него не было ни малейшего желания насмехаться над нею. Напротив, слова «напою вас чаем», произнесенные как-то вдруг, доставили Сансиро особое удовольствие. Правда, это ощущение не имело ничего общего с чувством, которое возникает у мужчины по отношению к женщине.

В гостиной послышались голоса. Это, наверно, Ёсико разговаривала со служанкой. Вскоре раздвинулись перегородки, и Ёсико появилась с чайной посудой. Теперь Сансиро мог хорошенько рассмотреть девушку, потому что она стояла прямо перед ним, и он подумал, что никогда не встречал лица более женственного.

Ёсико принесла чай на веранду, а сама вернулась в комнату и села на татами. Сансиро уже решил уйти, но ему очень не хотелось расставаться с этой девушкой. Тогда, в клинике, она покраснела от его взгляда, так пристально он на нее смотрел, и ему пришлось сконфуженно уйти, но сегодня он чувствовал себя вполне непринужденно. Они все время переговаривались между собой, он – сидя на веранде за чаем, она – устроившись в комнате на татами. Вдруг Ёсико спросила Сансиро, нравится ли ему Нономия. Этот вопрос, казавшийся наивным, даже детским, на самом деле был полон глубокого смысла. Человек, посвятивший себя науке, ко всему подходит с меркой исследователя, поэтому чувство любви в полной мере ему не знакомо. Обычный же человек что-то любит, чего-то не любит. Исследование вообще может его не интересовать. Ее брат – ученый-физик и стремится даже сестру сделать объектом исследования. Казалось бы, чем больше он будет ее изучать, тем меньше будет любить. Однако он, такой энтузиаст своей науки, очень любит свою младшую сестру, и поэтому он, конечно же, самый лучший человек в Японии. Таков был вывод Ёсико.

Эти рассуждения показались Сансиро в общем справедливыми, хотя и несовершенными. Правда, в чем их несовершенство, он не мог бы сказать – в мыслях у него была полная неразбериха. Естественно поэтому, что критиковать рассуждения Ёсико ему оказалось не под силу. И он со стыдом признался самому себе, что не может критически воспринять даже совсем простые, детски наивные вещи. Такая беспомощность недостойна мужчины! Теперь он утвердился во мнении, что с токийскими студентками надо держать ухо востро.

По дороге домой Сансиро с чувством глубокого уважения думал о Ёсико. Дома его ждала почтовая карточка: «Завтра в час дня мы идем на выставку цветочных кукол. Приходите к Хироте-сенсею. Минэко».

Тем же почерком, показалось Сансиро, была сделана надпись на конверте, торчавшем тогда из кармана Нономии. Сансиро несколько раз перечел записку.

На следующий день – это было воскресенье – Сансиро сразу после завтрака отправился на улицу Нисикатамати в своей новенькой студенческой форме и до блеска начищенных ботинках. Дойдя тихим проулком до дома Хироты, он услышал доносившиеся оттуда голоса. Если от ворот сразу свернуть влево, попадешь в сад, а через садовую калитку можно, минуя парадный ход, пройти прямо к веранде, опоясывающей комнаты. Сансиро взялся за задвижку в калитке, едва заметной среди живой изгороди китайского боярышника, как вдруг услышал, что в саду кто-то разговаривает. Это были Нономия и Минэко.

– Ничего из этого не выйдет, только упадете на землю и убьетесь, – сказал Нономия.

– Все равно так лучше, если даже убьешься, – ответила Минэко.

– Впрочем, безрассудный человек вполне достоин такой участи.

– Вы говорите жестокие вещи.

Сансиро отворил калитку. Стоявшие в центре сада Нономия и Минэко обернулись к нему. Нономия, который был в новой светло-коричневой мягкой шляпе, кивнул головой, ограничившись обычным: «А, это вы!»

Минэко быстро спросила:

– Когда вы получили открытку?

Приход Сансиро прервал их разговор.

На веранде в европейском костюме сидел сам хозяин, выпуская, по обыкновению, свой «философский» дым. Он просматривал европейский журнал. Возле него расположилась Ёсико. Она сидела на татами, откинувшись назад и опираясь на руки, и разглядывала сандалии на своих вытянутых ногах.

Все были в сборе и, видимо, ждали только Сансиро. Хозяин отложил журнал.

– Ну что ж, пойдемте. Вытащили все же меня.

– Весьма признательны вам, – сказал Нономия. Девушки обменялись взглядами, улыбнулись едва заметно и вслед за мужчинами вышли из сада.

– Ну и высокие они, – заметила Минэко.

– Как фонарные столбы, – отозвалась Ёсико.

У ворот девушки поравнялись с мужчинами, и Ёсико сказала:

– Вот почему я ношу дзори с такими высокими подошвами.

Когда Сансиро, шедший позади всех, выходил из сада, на втором этаже резко распахнулись седзи и на веранде показался Ёдзиро.

– Идете? – спросил он.

– Ага, а ты?

– Не пойду. Что за интерес смотреть какие-то цветочные поделки? Глупо!

– Ну, а дома сидеть тоже глупо. Пойдем!

– Я статью пишу. Большую статью. Так что мне не до прогулок.

Сансиро недоверчиво улыбнулся и ускорил шаг, догоняя остальных. Он увидел их в конце переулка, выходившего на широкую улицу. Вчетвером они шли под высоким осенним небом, и, глядя на них, Сансиро почувствовал, что жизнь его полна сейчас глубокого смысла, не то что в Кумамото. Эти люди как раз представляли второй и третий из трех миров, о которых он некогда размышлял. Два силуэта темных, два – светлых, ярких, словно поле, покрытое цветами. В воображении Сансиро они составляли единое, гармоничное целое. Да и сам он, незаметно для себя, оказался частью этого целого. Лишь одно его тревожило: разговор Нономии и Минэко, нечаянно подслушанный в саду. Чтобы рассеять эту тревогу, Сансиро попытался догадаться, о чем шла речь.

У поворота все четверо остановились и оглянулись. Минэко приложила руку козырьком ко лбу. Через какую-то минуту Сансиро догнал их, и все в полном молчании двинулись дальше. Спустя несколько мгновений Минэко сказала:

– Я понимаю, Нономия-сан, почему вы так говорите – вы ведь физик.

Они, видимо, продолжали тот самый разговор.

– Да нет, то, что я физик, здесь ни при чем. Чтобы летать по-настоящему высоко, нужно создать пригодный для этого летательный аппарат. А тут прежде всего необходима голова. Верно?

– Но кто не собирается летать очень высоко, пожалуй, обойдется тем, что есть.

– Так ведь погибнуть можно!

– Разумеется, всего безопаснее на земле. Только скучно так думать.

Нономия, смеясь, повернулся к Хироте:

– Сколько поэтесс среди женщин!

– Зато среди мужчин, к несчастью, истинных поэтов нет, – сказал Хирота. Ответ был неожиданным. Нономия промолчал. А Ёсико с Минэко заговорили о чем-то своем. Сансиро наконец представилась возможность задать вопрос.

– О чем это вы сейчас речь вели?

– Да о летательных аппаратах, – небрежно ответил Нономия. Для Сансиро это прозвучало, как концовка юмористического рассказа.

В это время они подошли к месту, где было очень много народу, и разговор сам собой прекратился. У статуи богини милосердия, касаясь лбом земли, стоял на коленях нищий. Он громко, ни на минуту не умолкая, просил милостыню. Лоб его был белым от песка, это бросалось в глаза, когда время от времени нищий поднимал голову. Никто не обращал на него внимания. Прошли мимо и Сансиро со спутниками. Но не успели они пройти и нескольких шагов, как Хирота вдруг обернулся к Сансиро:

– Вы подали ему что-нибудь?

– Нет, – ответил Сансиро и оглянулся. Нищий по-прежнему громко взывал о милости, поднимая ко лбу сложенные вместе руки.

– Почему-то не хочется подавать, – быстро вставила Ёсико.

– Почему же? – спросил Нономия. Спросил без тени укоризны. Лицо его при этом выражало равнодушие.

– Нельзя быть таким назойливым, – пояснила Минэко. – Это только раздражает. Потому никто ему и не подает.

– Нет, дело в том, что место он неподходящее выбрал, – сказал Хирота. – Слишком людное. В горах ему каждый подал бы.

– Но там редко кто ходит. Он мог бы зря прождать целый день, – рассмеялся Нономия.

Слушая эти критические замечания в адрес нищего, Сансиро чувствовал, как рушатся нравственные принципы, которые он привык свято блюсти. Но ведь и сам он не подал нищему ни сена. Более того, он ощутил неприязнь к нему. И сейчас, справедливости ради, не мог не признать, что четверо его спутников честнее, нежели он. И еще понял, что они, коренные жители города, лишены предрассудков и именно поэтому искренни.

Народу становилось все больше. Спустя некоторое время они увидели девочку лет семи. Плача, она металась из стороны в сторону и звала: «Бабушка, бабушка!» Никто, казалось, не остался равнодушен. Некоторые даже останавливались, приговаривая: «Бедняжка!» Но никому даже в голову не пришло помочь ребенку. А девочка, привлекая к себе всеобщее внимание и вызывая сочувствие, продолжала плакать. Поистине удивительно!

– Это тоже потому, что место неподходящее? – спросил Нономия, провожая девочку взглядом.

– Все знают, что полицейский сейчас примет меры, и никто не хочет брать на себя ответственность, – пояснил Хирота.

– Если она подойдет ко мне, я отведу ее к полицейскому посту, – сказала Ёсико.

– Тогда догони ее и отведи, – заметил ей брат.

– Догонять не стану.

– Почему?

– Почему? Здесь и без меня полно людей. Пусть отведут.

– Опять, значит, уходишь от ответственности? – сказал Хирота.

– Опять, значит, место неподходящее, – в тон ему произнес Нономия, и оба засмеялись. Когда они поднялись на Дангодзаку, перед полицейским постом уже собралась толпа. Девочку наконец-то передали полицейскому.

Сверху им была видна спускавшаяся по склону дорога. Постепенно сужаясь, она делала поворот, напоминавший слегка изогнутое острие клинка. Какое-то двухэтажное строение с ее правой стороны наполовину заслоняло поэтому фасад находившегося напротив него балагана, за ними виднелось множество высоких шестов с укрепленными на них полотнищами. Дорога, забитая толпой, походила на ущелье. Люди, шедшие вниз, казалось, внезапно проваливались в это ущелье, они смешивались с тащившимися вверх, так что тот участок дороги, который приходился на самое дно ущелья, буквально кишел людьми и словно бы находился в непрерывном причудливо беспорядочном движении. Если долго смотреть, уставали глаза.

– Что за ужас, – произнес Хирота с таким видом, словно сию минуту готов был уйти домой. Остальные, слегка его подталкивая, стали спускаться вниз, в ущелье. Где-то в середине, там, где дорога начинала постепенно уходить куда-то в сторону, стояли довольно просторные, высокие, крытые камышом балаганы, они словно бы сдавливали небо, и оно казалось удивительно узким. Истошным голосом кричали зазывалы.

– Таким голосом могут кричать цветочные куклы, а не люди, – заметил Хирота.

Голоса зазывал были в самом деле неестественными.

В балагане по левую сторону, куда они вошли, находились куклы, изображавшие сцену кровной мести братьев Сога[40]. Все – и Горо, и Дзюро, и Ёритомо[41] —были в одеждах из хризантем разных оттенков. Лица, руки и ноги были искусно вырезаны из дерева. В другой сцене кукла представляла девушку, корчившуюся в судорогах, на которую падали снежинки. Ее кимоно тоже было сделано из цветов и листьев хризантем, с таким искусством плотно и ровно сплетенных друг с другом, что казалось – это не цветы, а настоящая ткань.

Ёсико с интересом все разглядывала. Хирота и Нономия вели нескончаемую беседу. В тот момент, когда они обсуждали способы выращивания хризантем или еще что-то в этом роде, Сансиро был оттеснен от них другими посетителями и оказался несколько позади. Минэко давно ушла вперед. Посетители в большинстве своем были жителями торговых кварталов. Лишь очень немногие с виду казались людьми образованными. Минэко оглянулась и, вытянув шею, поискала глазами Нономию. Тот, просунув руку под бамбуковый барьер, показывал на хризантемы и что-то с жаром объяснял Хироте. Минэко отвернулась и, подталкиваемая посетителями, быстро пошла к выходу. Расталкивая толпу, Сансиро бросился за девушкой. Наконец он поравнялся с нею.

– Сатоми-сан!

Держась рукой за бамбуковую загородку, Минэко слегка повернула голову и молча взглянула на Сансиро. За загородкой был изображен водопад Ёронотаки[42]. У водопада сидел на корточках какой-то круглолицый малый с топориком за поясом и тыквой-горлянкой в руках. Но Сансиро ничего этого не видел, он смотрел на Минэко.

– Что-нибудь случилось с вами? – вырвалось у него.

Минэко по-прежнему не отвечала. Ее черные глаза с затаенной грустью смотрели на Сансиро. В этом взгляде Сансиро уловил какое-то особое выражение. В нем сквозила усталость души, упадок сил, жалоба, близкая к страданию. И Сансиро забыл, что ждет ответа Минэко, забыл обо всем на свете.

– Уйдемте отсюда, – попросила Минэко.

Следя за тем, как устало опускает девушка веки, Сансиро все больше проникался мыслью, что должен увести ее отсюда. Когда же решение это созрело, девушка вдруг резко повернулась и пошла к выходу. Сансиро последовал за нею.

Выйдя наружу, они оказались рядом, и Минэко потупилась, поднеся руку ко лбу. Вокруг бурлил людской поток. Сансиро наклонился к девушке:

– Что-нибудь случились?

Минэко стала пробираться сквозь толпу в сторону Янаки. Но, пройдя с полквартала, остановилась.

– Где мы находимся?

– Отсюда можно выйти к Тэннодзи, в Янаку. А если домой, то надо повернуть в противоположную сторону.

– Так… Мне что-то нездоровится.

Сансиро стоял в раздумье, мучимый собственной беспомощностью.

– Нет ли поблизости более спокойного места? – спросила девушка.

Сансиро хорошо помнил, что на границе районов Янака и Сэндаги есть речушка, которая течет по низине прямо на север. Если идти вдоль берега, то выйдешь в поле, оставив город справа. Сансиро не раз бродил по тем местам. Сейчас Минэко стояла возле каменного моста, у поворота речки из Янаки в соседний район Нэдзу.

– Вы сможете пройти еще хоть квартал? – спросил Сансиро.

– Смогу.

Они перешли по каменному мосту на другой берег реки и, свернув влево, прошли немного не то по аллее, не то по тропинке, ведущей к какому-то дому. Чуть ли не у самых ворот дома через речушку был переброшен деревянный мост. Они вернулись по мосту на противоположную сторону, некоторое время поднимались вверх вдоль кромки берега, где было совсем пустынно, и, наконец, вышли в поле.

Среди тихой осенней природы Сансиро почувствовал себя непринужденнее.

– Как вы себя чувствуете? Наверно, голова болит? Это, пожалуй, оттого, что там было полно народу. И люди, далеко не все достойные. Вас никто не обидел?

Девушка молчала. Затем, оторвав взгляд от реки, посмотрела на Сансиро. Этот взгляд, уверенный и гордый, немного успокоил юношу.

– Спасибо. Мне гораздо лучше.

– Отдохнем немного?

– Да.

– Сможете еще чуть-чуть пройти?

– Да.

– Здесь грязно. А дальше есть место, вполне подходящее для отдыха.

– Да.

Метров через сто показался еще мостик – кое-как переброшенные через речку старые, узенькие доски. Сансиро быстро перешел на другую сторону. Минэко последовала за ним. Глядя на нее, Сансиро думал о том, как легко ступает девушка по шатким мосткам – как по земле. Легко и в то же время уверенно, без тени жеманства, так часто свойственного женщинам. Он даже не подал ей руку, чтобы помочь, – это было бы лишним.

Прямо перед ними в некотором отдалении виднелись соломенные кровли, под кровлями во всю ширину дома что-то ярко краснело. Подойдя ближе, молодые люди увидели, что это сушится красный перец.

– Красиво! – произнесла Минэко, усаживаясь прямо на траву. Трава росла вдоль берега довольно узкой полосой и сейчас уже не зеленела, как в разгар лета. Минэко, видно, совсем не думала о том, что может испачкать свое элегантное кимоно.

– Пройдемте еще немного? – спросил Сансиро.

– Пожалуй, не стоит, благодарю вас.

– Вам все еще нездоровится?

– Я очень устала.

Пришлось и Сансиро сесть на траву. Он сел поодаль, чуть ли не на метр от Минэко. С приходом осени речка сильно обмелела, и на выступившем из воды камне устроилась трясогузка. Вдруг Сансиро заметил, что вода мутнеет. Осмотрелся и увидел неподалеку крестьянина, который мыл редьку. Взгляд Минэко был устремлен в даль, туда, где простирались за рекой поля, окаймленные рощей, а над рощей медленно меняло оттенки небо.

Синева становилась все прозрачнее, готовая исчезнуть совсем. Наползавшие на нее облака рассеивались и уплывали. Потом все небо затянуло тонкой желтой пеленой, и уже нельзя было отличить синеву от облаков.

– Как помутнело небо! – произнесла Минэко.

Сансиро оторвал взгляд от реки и посмотрел вверх. Такое небо он видел не впервые. Но чтобы о небе говорили «помутнело» – он еще ни разу не слышал. Однако, поразмыслив, он решил, что небо и в самом деле помутнело, точнее не скажешь. Сансиро еще не придумал, что ответить, как Минэко добавила:

– И тяжелым стало, словно мраморным. – Девушка, сощурившись, смотрела вверх. Затем очень спокойно взглянула на Сансиро. – Правда, оно кажется мраморным?

Сансиро только и мог ответить:

– Да, действительно кажется.

Девушка умолкла. Тогда, помолчав несколько мгновений, заговорил Сансиро:

– Когда созерцаешь такое небо, на душе и тяжело и легко.

– Отчего же? – спросила Минэко.

Вместо ответа Сансиро сказал:

– И еще кажется, будто небо спит и видит сны.

– Оно будто движется и в то же время совсем неподвижно. – Минэко снова устремила взор в далекое небо.

Время от времени до них доносились голоса зазывал, приглашающих посетить балаганы с куклами.

– Как громко они кричат!

– Неужели они так с утра до вечера? Просто удивительно, – произнес Сансиро и тут вспомнил о Хироте, Нономии и Ёсико, оставшихся на выставке.

– Это их профессия. Как у того нищего возле статуи богини милосердия.

– А место у них подходящее, – пошутил Сансиро, что редко с ним случалось, и засмеялся. Уж очень забавными показались ему слова Хироты о нищем.

– Хирота-сенсей часто говорит подобные вещи, – сказала Минэко очень тихо, словно самой себе, и, вдруг оживившись, добавила уже совсем другим тоном: – Место, где мы сейчас с вами сидим, вполне годится для нищих. – На этот раз рассмеялась девушка.

– Верно подметил Нономия-сан, сколько ни сиди здесь, никого не дождешься.

– Вот и хорошо, не правда ли? – быстро произнесла Минэко и тотчас же пояснила свою мысль: – Ведь мы нищие, которые не нуждаются в подаянии.

В это время они заметили, что к ним кто-то приближается. Это был мужчина с усами; в европейском костюме, примерно одних лет с Хиротой. Он, видимо, вышел из-за дома, где сушился перец, и перешел на эту сторону речки. Поравнявшись с молодыми людьми, он резко повернулся и с нескрываемой злобой в упор посмотрел на них. Сансиро стало не по себе. Он заерзал на месте и, провожая незнакомца взглядом, вдруг спохватился:

– Хирота-сенсей и Нономия-сан нас, наверно, ищут!

– Ну что вы, – невозмутимо промолвила Минэко, – ничего страшного. Мы просто заблудившиеся взрослые дети.

– Именно поэтому они нас, наверно, и ищут, – стоял на своем Сансиро, на что Минэко еще более холодно возразила:

– Это как раз очень полезно людям, которые стремятся избежать ответственности.

– Кому же именно? Хироте-сенсею?

Минэко не отвечала.

– Нономии-сан?

Минэко продолжала хранить молчание.

– Вам лучше? Тогда, может быть, пойдем потихоньку обратно?

Сансиро приподнялся было, но Минэко взглядом заставила его сесть. В этот миг он смутно ощутил, какая лежит пропасть между ним и этой девушкой. От нее ничего не скроешь, она видит его насквозь. Это странным образом оскорбляло Сансиро.

– Заблудившиеся взрослые дети, – продолжая глядеть на Сансиро, повторила девушка. Сансиро промолчал. – Вы знаете, как по-английски «заблудившийся ребенок»?

Вопрос был для Сансиро настолько неожиданным, что он не смог ответить ни да, ни нет.

– Сказать?

– Да, пожалуйста.

– Stray sheep[43]. Вам ясен смысл?

Сансиро растерялся. С ним это часто случалось. Потом, когда растерянность проходила и мысль становилась ясной, он досадовал на себя, что в том или ином случае не ответил так или не поступил этак. Зная за собой эту особенность, Сансиро, однако, не был настолько легкомысленным, чтобы, не раздумывая, отвечать на любой вопрос. В то же время он понимал, что своим молчанием производит неблагоприятное впечатление.

Сансиро знал, что значит stray sheep. Однако смысл, вложенный в эти слова девушкой, он не мог постичь. И он с молчаливым недоумением смотрел на Минэко.

– Я кажусь вам дерзкой? – вдруг, точно оправдываясь, очень серьезно спросила Минэко. До сих пор девушка представлялась Сансиро как бы окутанной туманом, и ему хотелось, чтобы этот туман рассеялся. Однако сейчас, когда в неожиданных словах девушки ему открылась ее душа, он почувствовал легкое разочарование. Пусть бы лучше оставалась такой, как была: то ясной, то туманной, словно небо, раскинувшееся над ними. Но этого не вернешь, не исправишь никакими словами, как ни старайся.

– Что ж, пойдемте, – без тени неприязни в голосе сказала Минэко. Она словно бы примирилась с тем, что Сансиро не проявляет к ней ни малейшего интереса.

Небо снова изменило свой облик. Подул ветер. Над полями сгущались сумерки. Стало тоскливо и как-то зябко. От земли потянуло прохладой. Сансиро вдруг подумал, что один он ни за что не просидел бы здесь так долго. А Минэко… Минэко, может быть, нравятся такие места.

– Становится холодно. Пожалуй, пора идти, не то озябнем. Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете?

– Да, хорошо, – ясным голосом ответила Минэко и, поднимаясь с земли, очень тихо, в раздумье проговорила: – Заблудшие овцы.

Сансиро, разумеется, промолчал.

Указав рукой в ту сторону, откуда появился незнакомец в европейском костюме, Минэко сказала, что ей хотелось бы пройти мимо дома, где сушится красный перец, конечно, если там есть дорога. У дома с соломенной крышей они заметили узкую дорожку и пошли по ней.

– Уже решено, что Ёсико-сан будет жить у вас?

Минэко едва заметно усмехнулась и, в свою очередь, спросила:

– А почему это вас интересует?

Сансиро хотел было ответить, но тут увидел довольно большую лужу. Посреди лужи лежал камень, кто-то, видно, специально его положил, но Сансиро камень не понадобился. Он легко перескочил через лужу и повернулся к Минэко. Девушка в это время пробовала ногой, насколько устойчив камень. Сансиро протянул ей руку.

– Давайте помогу!

– Не нужно, – смеясь, ответила Минэко. Она подождала, пока Сансиро опустит руку, и смело прыгнула. Однако, стараясь не испачкать гэта, не рассчитала прыжок и поскользнулась. Чтобы не упасть, ей пришлось ухватиться за Сансиро.

– Заблудшие овцы, – чуть слышно пробормотала Минэко, и Сансиро ощутил ее дыхание.

6

Прозвенел звонок, и лектор вышел из аудитории. Сансиро стряхнул чернила с пера и хотел закрыть тетрадь, но Ёдзиро, сидевший рядом, попросил:

– Дай-ка на минутку. Я не все записал.

Ёдзиро придвинул к себе тетрадь, полистал и увидел, что все страницы испещрены словами stray sheep.

– Что это?

– Да так, писал забавы ради. Лишь бы не конспектировать. Надоело.

– Разленился ты, я вижу. Лекция, кажется, была о различии между кантовским трансцендентальным идеализмом и трансцендентальным реализмом Беркли. Да?

– Что-то в этом роде.

– Ты не слушал?

– Нет.

– Типичный stray sheep. Горе мне с тобой.

Ёдзиро сунул тетради под мышку, встал и уже на ходу окликнул Сансиро:

– Пойдем-ка со мной!

Они спустились вниз, вышли на лужайку перед зданием факультета и сели под тенистой сакурой.

В начале лета здесь все покрыто клевером. Когда Ёдзиро приходил в канцелярию подавать заявление о приеме, под этой сакурой он увидел двух студентов. Лежа на траве, они разговаривали. «Если на устном мне повезет, – сказал один, – и меня попросят спеть народные песенки о любви, я буду петь им сколько угодно». Другой в ответ тихонько запел: «Пусть бы добрый, толковый попался профессор, я бы все рассказал о любви». С тех пор Ёдзиро полюбилось это место под сакурой, и, когда ему нужно было поговорить по душам с Сансиро, он приводил его сюда. Услышав как-то про этих студентов, Сансиро подумал, что не зря фразу «жалеть – значит любить» Ёдзиро перевел в стиле любовной частушки. Сегодня, однако, Ёдзиро был серьезен как никогда. Едва усевшись на траве, он вытащил из кармана журнал «Бунгэй дзихё», открытый на одной из страниц, и показал Сансиро:

– Взгляни-ка!

Напечатанный крупным шрифтом заголовок гласил: «Невзошедшее светило». Под статьей подпись: «Рэй Ёси». «Невзошедшее светило» – так называл Ёдзиро профессора Хироту. Это Сансиро слышал не раз. Но кто скрывается за псевдонимом Рэй Ёси? Сансиро посмотрел на Ёдзиро. Тот сидел неподвижно, вытянув шею и прижав указательным пальцем кончик своего и без того приплюснутого носа. Заметив, однако, что какой-то студент, стоявший неподалеку, смотрит на него и смеется, Ёдзиро быстро опустил руку.

– Это моя статья, – заявил он.

«Так вот оно что», – понял наконец Сансиро.

– Ты ее писал, когда мы ходили на выставку цветочных кукол?

– Нет, вы ведь были там два-три дня назад. Так быстро ее бы не напечатали. То другая статья, она выйдет в следующем номере. А эту я написал давно. По названию ты, вероятно, догадался, о ком идет речь?

– О Хироте-сенсее?

– Ага. Я хочу привлечь к сенсею внимание и таким образом подготовить почву для перехода его в университет.

– Этот журнал пользуется популярностью? – Сансиро даже не слышал о его существовании.

– По правде говоря, совсем нет, в том-то и беда, – ответил Ёдзиро.

Сансиро невольно улыбнулся.

– Сколько же у него читателей?

Вместо ответа Ёдзиро, как бы оправдываясь, сказал:

– Ладно. Это все-таки лучше, чем ничего.

Оказалось, что Ёдзиро давно сотрудничает в этом журнале, пишет почти для каждого номера, если позволяет время, но всякий раз под другим псевдонимом, так что знают об этом лишь два-три сотрудника журнала. Вероятно, так оно и было. Сансиро, например, впервые узнал, что Ёдзиро пишет. Он только не понимал, зачем понадобилось Ёдзиро публиковать свои так называемые «большие» статьи тайно, да еще под таким забавным псевдонимом.

Он напрямик спросил, не занимается ли Ёдзиро литературным трудом, чтобы заработать на карманные расходы. Ёдзиро сделал круглые глаза.

– Сразу видно, что ты из кюсюской глуши и не имеешь ни малейшего представления о литературной жизни столицы. Вот и судишь с такой легкостью. Разве может человек мыслящий оставаться безучастным к духовной жизни нынешнего общества с его бурными потрясениями, если видит их собственными глазами? По сути дела, право писать принадлежит сейчас нам, молодежи, и грешно не сказать хотя бы того единственного слова, которое можно сказать. В литературной жизни с головокружительной быстротой происходят разительные перемены – настоящая революция. Все стремительно движется вперед, к новому. Отстанешь – пропадешь. Каждый сам должен проявлять инициативу, создавать это новое, иначе жизнь теряет всякий смысл. Склоняя на все лады слово «литература», о ней говорят, как о чем-то очень доступном, но так говорить можно, к примеру, о литературе, которую нам преподают в университете. Новая литература является отражением самой жизни, и в этом ее величие. В свою очередь, эта новая литература должна влиять на жизнь всего нашего общества. И уже влияет. Пока там некоторые сладко дремлют, она делает свое дело. О, это сила!..

Сансиро слушал молча. Тирада Ёдзиро казалась ему несколько напыщенной, не лишенной хвастовства, хотя в пылкости ему нельзя было отказать. Во всяком случае, сам он, чувствовалось, относился к своим словам весьма серьезно. Именно это и произвело на Сансиро сильное впечатление.

– Так вот, оказывается, что вдохновляет тебя, когда ты пишешь. Гонорар, выходит, тут ни при чем.

– Нет, почему же, от гонорара я не отказываюсь. Только платят мало – журнал плохо расходится. Надо как-то поднять к нему интерес, а то совсем захиреет. Может, подкинешь какую-нибудь идейку? – И они стали обсуждать чисто практические вопросы. Для Сансиро это было как-то непривычно. Зато Ёдзиро оставался невозмутимым. Их разговор прервал звонок.

– Как бы то ни было, – сказал Ёдзиро, – возьми этот экземпляр, почитай. «Невзошедшее светило» – звучит забавно, правда? Человека непременно надо удивить, иначе читать не станет.

Не успели они вернуться в аудиторию и сесть за стол, как вошел преподаватель. Надо было записывать лекцию. Но Сансиро не давало покоя «Невзошедшее светило». Рядом с тетрадью он положил раскрытый журнал и то и дело в него заглядывал так, чтобы не заметил преподаватель. Но тот, к счастью, был близорук. К тому же ему было не до Сансиро – так он увлекся своей лекцией. И Сансиро, пользуясь случаем, больше читал журнал, чем слушал и записывал лекцию. Но в конце концов он перестал понимать и статью, и лектора. Лишь одна фраза из статьи засела в голове: «Сколько лет природа создавала драгоценный камень? Сколько лет этот драгоценный камень сиял в тиши, пока судьба не извлекла его из мрака?» Все остальное осталось для Сансиро туманным. Зато он ни разу не написал stray sheep.

Ёдзиро с трудом дождался конца лекции.

– Ну как? – спросил он.

Услышав же, что Сансиро еще толком не прочел статью, он упрекнул его в напрасной трате времени и сказал: «Обязательно прочти!» Сансиро обещал прочесть, как только вернется домой. Незаметно подошло время обеда, и они вместе вышли за университетские ворота.

– Вечером придешь, надеюсь? – спросил Ёдзиро, остановившись на углу переулка, выходившего на улицу Нисикатамати. Сансиро не сразу сообразил, о чем идет речь. Но потом вспомнил, что на вечер назначена дружеская встреча однокурсников, и ответил, что придет.

– Зайди за мной. Я должен тебе кое-что сообщить.

Сансиро и на это согласился. За ухом у Ёдзиро торчала ручка с пером, и вид у него был независимый.

Дома Сансиро залез в ванну, и когда, ублаготворенный, вышел из нее, то заметил на столе открытку. На открытке нарисована была речка и берег, поросший травой. На траве – две овцы. Неподалеку стоял крупный мужчина с тростью в руке и свирепым лицом, как у дьявола на европейских картинах. Для вящей убедительности рядом стояло слово devil[44]. На лицевой стороне открытки под адресом мелким почерком было написано: «Заблудшие овцы». Сансиро сразу понял, в чем дело, и очень обрадовался. Одной из заблудших овец, несомненно, был он. Не могли же в самом деле обе овцы изображать одну Минэко. Так вот, значит, что подразумевала она под словами stray sheep.

Сансиро решил взяться за «Невзошедшее светило», как обещал Ёдзиро, но читать статью у него не было ни малейшего желания. Он внимательно разглядывал открытку, размышляя при этом: какой юмор в этом рисунке, такого не найдешь даже у Эзопа. Простодушие здесь сочеталось с озорством, свободным от условностей. И еще было нечто такое, что заставляло сердце Сансиро биться сильнее.

Сам по себе рисунок вызывал у юноши самое искреннее восхищение. Все было выписано четко, ясно, не то что дерево хурмы, которое рисовала Ёсико.

Через некоторое время Сансиро, хоть и неохотно, все же принялся за статью.

Но потом увлекся и без труда одолел все двадцать семь страниц. Лишь дойдя до последней фразы, он поднял глаза от журнала и подумал: «Прочел все же».

Но когда в следующую минуту он спросил себя, о чем все-таки написана статья, оказалось – ни о чем. Смешно, но так. А читал он ее действительно усердно и с увлечением, Ёдзиро просто молодец!

Статья начиналась с нападок на нынешних литераторов и кончалась панегириком в адрес профессора Хироты. Острие критики было обращено главным образом против преподавателей-европейцев с филологического факультета. Если немедленно не пригласить на работу подходящего японца и не ввести приличествующий университету курс лекций, то университет – этот храм науки – превратится в нечто вроде начальной школы при буддийском храме прежних времен, в мумию из кирпича. Пусть бы некого было пригласить – тогда другое дело, но ведь есть такой ученый, как профессор Хирота. Ровно десять лет преподает он в колледже, мирясь с мизерным жалованьем и безвестностью. Но он настоящий ученый. Он может внести неоценимый вклад в то новое, что движет сейчас наукой. Его лекции будут неразрывно связаны с живой жизнью общества. Вот, собственно, к чему сводилось содержание статьи. Остальное место в ней занимали на первый взгляд остроумные, меткие выражения и афоризмы.

«Гордятся плешью только старики», «Известно, что Афродита родилась из морской пены, но университет не породил еще ни одного выдающегося мужа», «Видеть в докторе наук жемчужину научного мира – все равно что считать медузу жемчужиной бухты Тагоноура». И все в таком духе. Но самым удивительным было то, что, назвав Хироту «невзошедшим светилом», Ёдзиро сравнил остальных ученых с круглым бумажным фонарем, который тускло освещает пространство в каких-нибудь полметра. Кстати, сравнение это принадлежало Хироте и было направлено в адрес Ёдзиро. Ёдзиро, как и тогда в разговоре с Сансиро, заявил в статье, что «круглый бумажный фонарь», так же как и «трубка с чашечкой», анахронизм и людям молодым не нужен.

Статья, если вчитаться хорошенько, была написана с большим подъемом. Ёдзиро, видимо, считал себя представителем новой Японии и заражал читателя этим своим настроением. И все же статья без главной идеи – все равно что война без опорных баз. Более того, ее можно превратно истолковать как тактическую уловку. Не так давно приехавший из провинции Сансиро еще не был настолько искушен, чтобы до конца понять это, однако статья не принесла ему удовлетворения. Он снова взял открытку и стал рассматривать овец и дьявола. И вдруг у него возникло ощущение счастья. Это ощущение усилило неудовлетворенность статьей. И он совсем перестал о ней думать. «Надо послать ответ Минэко», – решил Сансиро. Жаль, что он не умеет рисовать, а если писать, то надо так, чтобы текст не уступал рисунку на открытке. Нужна фантазия. Размышляя, он вдруг увидел, что уже пятый час.

Сансиро надел хакама[45] и отправился на улицу Нисикатамати за Ёдзиро. Он вошел в дом через кухню, а из кухни прошел в столовую. За маленьким обеденным столиком сидел Хирота. Ёдзиро очень почтительно ему прислуживал.

– Как вы это находите, сенсей? – спросил он.

Перед сенсеем на тарелке лежала какая-то еда, судя по цвету, пригоревшая, каждый кусок величиной с карманные часы.

Сансиро поздоровался и сел. Хирота продолжал усиленно жевать.

– Ну-ка, и ты попробуй! – Ёдзиро захватил палочками кусочек с тарелки и протянул его Сансиро. С палочек кусок перекочевал на ладонь Сансиро. Это оказалось поджаренное в соусе сушеное мясо морской раковины.

– Странное блюдо, – заметил Сансиро.

– Странное? Зато прямо объедение, ты только попробуй. Это я купил специально в подарок сенсею. Сенсей говорит, что в жизни не ел ничего подобного.

– Где же ты купил?

– На Нихонбаси.

Сансиро вдруг стало смешно. Как не вязался этот простой житейский разговор со статьей Ёдзиро.

– Нравится вам, сенсей?

– Жесткая штука.

– Жесткая, зато вкусная, верно? Нужно только хорошенько прожевать. Тогда почувствуете вкус.

– Пока доберешься до вкуса, устанешь жевать. Зря купил такую архаичную штуку.

– Зря купил? Может быть, для сенсея это и не годится. А вот для Минэко Сатоми вполне подошло бы.

– Почему? – спросил Сансиро.

– Она спокойна и терпелива и будет, конечно, жевать до тех пор, пока не доберется до вкуса.

– Да, она внешне спокойна, но в действительности очень строптива.

– Это верно. Есть в ней что-то от ибсеновских женщин.

– Героини Ибсена – прямодушны, у Минэко же строптивость скрытая. Да к тому же не обычная, а какая-то особая. Сестра Нономии на первый взгляд более строптива, но нрав у нее мягкий, чисто женский. Просто удивительно!

Сансиро слушал, не вмешиваясь в разговор. Не все было ему понятно. Но больше всего он недоумевал по поводу того, что Минэко назвали «строптивой».

Ёдзиро вышел, надел хакама, вернулся и сказал:

– Я ненадолго отлучусь.

Уже стемнело, когда молодые люди вышли из дому. Сансиро заговорил первым:

– Ты слышал? Сенсей назвал барышню Сатоми строптивой!

– Ага. Мало ли что сенсею взбредет в голову! От него еще не то можно услышать. Но самое забавное, что он берется судить о женщинах, хотя совершенно их не знает. Да и откуда ему знать, если он никогда не любил.

– Оставим сенсея. Но ведь и ты согласился с ним. Верно?

– Да, согласился. Ну и что?

– В чем же ты видишь ее строптивость?

– Дело не во мне. Просто современные женщины все без исключения строптивы.

– Еще ты сказал, что она похожа на ибсеновскую героиню.

– Сказал.

– Какую же героиню ты имел в виду?

– Какую?.. Не знаю. Похожа, и все.

Сансиро, разумеется, не удовлетворил такой ответ. Но он не стал ни о чем больше спрашивать. Наступило молчание. На этот раз его нарушил Ёдзиро.

– Сейчас весь прекрасный пол похож на ибсеновских героинь. Да и не только прекрасный пол. Даже мужчины, проникнутые новыми веяниями, чем-то напоминают героев Ибсена. Правда, не поступками. Впрочем, как и женщины. Нет в них ибсеновской свободы, независимости. Пока они, как говорится, только сердцем воспринимают все новое.

– Я не очень-то подвержен его влиянию.

– Не поддавайся самообману… Общества без пороков не бывает.

– Да, пожалуй.

– А раз так, значит, живущие в обществе существа должны постоянно испытывать неудовлетворенность. Герои Ибсена, например, с особой остротой ощущали пороки существовавшей в их время социальной системы. Постепенно и мы дойдем до этого.

– Ты так думаешь?

– Не только я. Каждый, кто способен видеть, думает так.

– И твой сенсей тоже?

– Мой сенсей? Не знаю.

– Но ведь он недавно сказал, что Сатоми-сан уравновешенная и в то же время строптивая. Выходит, что она нашла в себе силы мириться с окружающей средой и поэтому всегда внешне хладнокровна. А протест – ведь ее далеко не все удовлетворяет – она хранит в глубине души.

– В самом деле… Молодец сенсей! Так здорово сумел подметить… – И Ёдзиро принялся на все лады расхваливать Хироту. Разговор ушел куда-то в сторону, вопреки желанию Сансиро поговорить еще немного о Минэко.

– Ты, вероятно, помнишь, что я собирался потолковать с тобой, – продолжал Ёдзиро. – Впрочем, скажи прежде, прочел ли ты мою статью? Если не прочел, тебе трудно будет меня понять.

– Как только пришел домой, сразу же прочел.

– Ну и что скажешь?

– А что говорит сенсей?

– С какой стати сенсей должен ее читать? Он даже не знает о ее существовании.

– Вот что я тебе скажу. Статья интересная, но ощущение такое, будто выпил старого, уже не крепкого пива, словом, не получил полного удовлетворения.

– Однако настроение у тебя поднялось? И на том спасибо. Нынешний период можно назвать подготовительным. Потому я и подписываюсь псевдонимом. Но я поставлю под статьей свое настоящее имя, как только наступит благоприятный момент. А сейчас давай поговорим о деле.

Оказалось, что на сегодняшней вечеринке Ёдзиро собирается выступить с протестом против застоя на факультете и очень просит Сансиро его поддержать. Застой – это факт. А против факта никто возражать не станет. И все собравшиеся сообща решат, как исправить положение. Он, Ёдзиро, скажет, что необходимо пригласить в университет на преподавательскую работу хотя бы одного стоящего японца. С этим все, бесспорно, согласятся. Иначе быть не может. Затем перейдут к обсуждению кандидатуры. Ёдзиро предложит Хироту. Тут Сансиро должен начать всячески расхваливать сенсея, чтобы никто не заподозрил Ёдзиро в предвзятости. Ведь многим известно, что Ёдзиро живет у Хироты и пользуется его покровительством. В общем, это правда, так что ему наплевать. Он только боится навредить сенсею. Впрочем, особенно бояться нечего, там будут и сторонники Ёдзиро, но чем их больше, тем лучше. Вот почему необходимо, чтобы Сансиро выступил. После того как предложение Ёдзиро будет единодушно принято, избранные делегаты пойдут к декану, а потом к ректору. Но сегодня об этом рано говорить. Момент надо будет выбрать сообразно с обстоятельствами.

Увы, красноречие Ёдзиро не производило должного впечатления, оно было лишено глубины и весомости. Иногда даже начинало казаться, что он шутит с серьезным видом. Однако, поскольку сама по себе идея вполне заслуживала уважения, Сансиро поддержал ее. При этом, правда, он заметил, что в способах осуществления этой идеи, предложенных Ёдзиро, слишком много ухищрений. Услышав это, Ёдзиро остановился. Они как раз находились у ворот синтоистского храма на Моривакатё.

– Много ухищрений, говоришь? Но я ведь пока провожу подготовительную работу, и главное, чтобы она не нарушала нормального хода событий. Ничего противоестественного в этом нет. Ухищрение? Ну и пусть. Важно, чтобы оно вреда не приносило.

Ответ вертелся у Сансиро на языке. Но он никак не мог облечь свою мысль в слова. Из всего, сказанного Ёдзиро, в памяти Сансиро запечатлелось лишь то, над чем он еще не успел поразмыслить и что больше всего привело его в восторг.

– Возможно, ты прав, – очень неопределенно ответил Сансиро, и они зашагали дальше.

За главными воротами университета сразу же открылась просторная площадь с редко разбросанными по ней большими зданиями. Их крыши отчетливо выделялись на фоне ясного звездного неба.

– Какое великолепное небо! – заметил Сансиро. Ёдзиро тоже шел, глядя вверх.

– Послушай-ка! – вдруг сказал он.

– Что? – отозвался Сансиро, уверенный в том, что Ёдзиро намерен продолжить прерванный разговор.

– Ты что чувствуешь, когда видишь такое небо?

Сансиро никак не ожидал от приятеля подобного вопроса.

У него наготове было множество таких слов, как «беспредельное», «вечное», но, боясь насмешек Ёдзиро, Сансиро промолчал.

– Какой-то чепухой мы занимаемся, – сказал вдруг Ёдзиро. – Может, бросить все это прямо с завтрашнего дня? Никакого проку от моей статьи, пожалуй, не будет.

– Что с тобой, Ёдзиро?

– Это небо внушило мне такие мысли… Ты влюблялся когда-нибудь?

Сансиро замялся.

– Страшные создания женщины, – заявил Ёдзиро.

– Страшные. Я это знаю, – согласился Сансиро. Ёдзиро расхохотался, вспугнув вечернюю тишину.

– Хотя ни малейшего понятия о них не имеешь. Ни малейшего.

Сансиро растерялся.

– Завтра тоже будет отличная погода. Будто специально для спортивных состязаний. Приходи непременно. Там будет много хорошеньких девушек.

В студенческом клубе ярко горели электрические лампы. Из коридора с дощатым полом они прошли в зал. Там уже собрались студенты. Одни оживленно беседовали. Другие нарочно держались особняком, молча рассматривая газеты и журналы. Каждая группа обсуждала поочередно несколько тем. Однако в комнате было относительно тихо, лишь яростно рвался к потолку табачный дым.

Участники вечера все прибывали. Их темные силуэты один за другим возникали из мрака, продуваемого ветром, и тут же вступали в полосу света. Иногда в комнату заходили сразу пять-шесть человек. Вскоре собрались почти все.

Окутанный клубами табачного дыма, Ёдзиро расхаживал по комнате. Он подходил то к одной группе, то к другой и что-то тихо говорил. «Ну вот, начал свою деятельность», – подумал Сансиро, наблюдая за приятелем.

Через некоторое время распорядитель громким голосом пригласил всех к столу, который, разумеется, был сервирован заранее. Все стали шумно рассаживаться – кто где хотел. Началась трапеза.

Дома Сансиро пил только красное саке, низкосортное, местного производства. Такое саке пили все учащиеся в Кумамото, считая это в порядке вещей. Изредка они посещали закусочную – обычную мясную лавку. Полагая, что конину там выдают за говядину, они брали с блюда куски мяса и швыряли их в стенку, приговаривая: «Прилипнет – конина, не прилипнет – говядина». Это напоминало магическое действо. Не удивительно поэтому, что такая изысканная студенческая встреча была для Сансиро в диковинку. Он усердно работал ножом и вилкой и с наслаждением пил пиво.

– Правда здесь невкусно кормят? – спросил у Сансиро сосед по столу, коротко остриженный, в золотых очках, очень вежливый юноша.

– Как вам сказать, – неопределенно протянул Сансиро. Будь на месте юноши Ёдзиро, Сансиро ответил бы честно, что для провинциала это настоящее великолепие. Но сейчас он решил воздержаться от такого ответа, боясь, что он может быть воспринят как ирония.

– Вы из какого колледжа? – снова спросил сосед.

– Из Кумамото.

– Из Кумамото? Мой кузен говорил, что это ужасное место – он там учился.

– Глушь.

В это время на противоположной стороне стола начался громкий разговор. Это Ёдзиро что-то горячо доказывал своим соседям, изредка повторяя: «De te fabula»[46]. Эти слова, неизменно вызывавшие смех, были непонятны Сансиро. Все больше увлекаясь, Ёдзиро без конца сыпал своим «de te fabula, мы, молодежь нового времени…». Сидевший наискось от Сансиро светлокожий, очень изящный студент перестал есть и некоторое время прислушивался, потом улыбнулся и сказал по-французски: «Il a le diable au corps» – «в них вселился дьявол». Но ни Ёдзиро, ни его собеседники ничего не слышали: как раз в этот момент они разом подняли стаканы с пивом и торжественно провозгласили тост.

– Веселый молодой человек, правда? – заметил сосед Сансиро в золотых очках.

– Да, язык у него хорошо подвешен.

– Он меня как-то угощал райскэрри в Ёдомикэне. Мы даже не были знакомы. Вдруг подходит и говорит: «Пошли в Ёдомикэн», и потащил меня туда…

Студент рассмеялся, а Сансиро подумал: «Значит, не одного меня Ёдзиро водил в Ёдомикэн».

Принесли кофе. Вдруг один из студентов встал со своего места. Он был в новой черной студенческой форме, с усами, очень высокий, что особенно бросалось в глаза сейчас, когда он поднялся во весь рост. Он, видимо, собирался выступить с речью. Ёдзиро изо всех сил зааплодировал. Вслед за ним захлопали в ладоши и остальные.

– Мы собрались сегодня здесь, – начал студент, – чтобы приятно провести вечер за дружеской беседой, и это уже само по себе отрадно. Но совершенно неожиданно мне пришло в голову, что эта дружеская встреча – не ординарное событие, она может привести к весьма важным последствиям. Вот мне и хочется сказать несколько слов по этому поводу. Нашу встречу мы начали пивом и заканчиваем кофе. Казалось бы, самая обычная встреча. Но все мы, сорок человек, которые собрались здесь, – люди не совсем обычные. За короткий промежуток от пива до кофе нам удалось осознать, как можно обогатить духовно нашу жизнь.

Рассуждения о политических свободах, равно как и о свободе слова, – пройденный этап. Теперь слово «свобода» не следует использовать только применительно к обыденным явлениям политической и социальной жизни. Я убежден, что мы, молодежь новой эпохи, обязаны говорить о великой свободе духа.

Мы не станем дольше терпеть ни старый гнет Японии, ни новый гнет Запада. И в нынешних условиях наш долг – объявить об этом во всеуслышание. Новый гнет Запада и в социальном смысле, и в области литературы для нас, молодежи новой эпохи, так же мучителен, как гнет старой Японии.

Мы изучаем западную литературу. Именно изучаем, глубоко, всесторонне, а не стараемся рабски ей подражать. Изучаем не для того, чтобы оказаться у нее в плену, а во имя освобождения нашей порабощенной души. Мы не станем заниматься литературой, которая не помогает нам справиться с этой задачей, как бы нас к тому ни принуждали, и твердо верим в собственную решимость.

Эта решимость и вера в собственные силы отличают нас от всех остальных. Литература – не техника, ее нельзя превратить в ремесло. Литература – это движущая сила общества. Она непосредственно воздействует на человеческие отношения, на саму жизнь. Вот что я имел в виду, когда говорил о литературе, представляющей для нас интерес, и о нашей решимости ее изучать. И в этом смысле, я полагаю, сегодняшний вечер должен выйти за рамки обычной встречи.

В нынешнем обществе происходят бурные перемены. Меняется и литература – детище общества. И если мы хотим, чтобы литература отвечала духу времени и нашим идеалам, мы должны сплотить наши силы, слабые, пока они разрозненны, духовно обогатить нашу жизнь, сделать ее содержательной, насыщенной. Сегодняшние пиво и кофе не просто пиво и кофе, они приобрели особую ценность, поскольку еще на шаг приблизили нас к заветной цели.

Вот, собственно, краткое изложение речи студента. Как только он умолк, раздался гром аплодисментов. Сансиро был в числе тех, кто аплодировал особенно горячо. Вдруг со своего места поднялся Ёдзиро.

– De te fabula. Кому интересно знать, что словарь Шекспира состоял из нескольких десятков тысяч слов или что у Ибсена несколько тысяч седых волос? А ведь все это преподносят нам на дурацких лекциях. Мы, разумеется, не окажемся в плену у подобных представлений, такой опасности нет. Но для самого университета это беда. Надо во что бы то ни стало найти преподавателя, который сумел бы удовлетворить запросы молодежи новой эпохи. Европейцам с такой задачей не справиться. Уже хотя бы потому, что они не пользуются никаким авторитетом…

Снова раздался взрыв аплодисментов, сопровождаемый хохотом.

– Выпьем за de te fabula! – крикнул сосед Ёдзиро. Его поддержал только что выступавший оратор. Но увы! Пива больше не было. «Я сейчас», – сказал Ёдзиро и побежал на кухню. Официант принес саке. Не успели осушить чашки, как кто-то снова крикнул:

– Еще тост! За «Невзошедшее светило»!

Все дружно расхохотались. Ёдзиро почесал в затылке. Когда настало время расходиться и молодые люди один за другим исчезли в ночной тьме, Сансиро спросил Ёдзиро:

– Что значит de te fabula?

– Это по-гречески, – коротко ответил Ёдзиро. Сансиро не стал докучать ему расспросами.

Над ними простиралось великолепное ночное небо.

Следующий день, как и можно было ожидать, выдался очень теплый. Весь год было теплее, чем обычно. С утра Сансиро отправился в баню. Он жил в рабочем районе, и баня по утрам пустовала. В раздевалке висела реклама магазина одежды Мицукоси. С рекламы на Сансиро смотрела красивая женщина, чем-то напоминавшая Минэко. Только выражение глаз у нее было совсем другое. «А какие, интересно, у нее зубы», – думал Сансиро, рассматривая картинку. Дело в том, что в Минэко его больше всего поражал взгляд и зубы, о которых Ёдзиро говорил, что они слегка выдаются вперед и потому всегда видны. Однако у Сансиро на этот счет было совсем иное мнение.

Обо всем этом и размышлял Сансиро, нежась в теплой ванне, так что на мытье у него уже почти не осталось времени. Со вчерашнего вечера Сансиро ощущал себя молодым человеком новой эпохи. Правда, это касалось лишь его пробудившегося самосознания, но не прибавило ему ни капли энергии. Ничто не доставляло ему такого удовольствия, как праздность. Сегодня после обеда он собирался пойти на университетские соревнования по легкой атлетике.

Нельзя сказать, чтобы Сансиро увлекался спортом. Лишь раз-другой ему довелось участвовать в охоте на зайца – это еще когда он жил в провинции, и быть стартером на состязаниях по гребле в колледже. В этой роли он, правда, выступил неудачно, перепутал синий и красный флажки, чем вызвал бесчисленные нарекания. Возможно, виноват в этом был преподаватель, который выстрелом не известил о начале финальных состязаний. Говоря точнее, курок-то он спустил, а выстрела не получилось. Оттого Сансиро, видимо, и растерялся. С тех пор он всячески избегал спортивных состязаний. Но сегодня решил изменить своему правилу, впервые после приезда в Токио. Уж очень советовал ему Ёдзиро пойти. Не столько ради соревнований, сколько ради девушек, которые, по словам Ёдзиро, собирались туда. Наверняка придет сестра Нономии-сан, а с ней, вероятно, и Минэко. Сансиро очень хотелось увидеться с Минэко и обменяться с ней хоть несколькими словами.

Уже перевалило за полдень, когда Сансиро вышел из дому. Вход на спортплощадку находился в ее южном углу. Над входом скрестились два флага – флаг восходящего солнца и английский. Флаг восходящего солнца – это понятно, но при чем тут английский? «Может быть, это дань уважения англо-японскому союзу?[47]» – подумал Сансиро. Но какое отношение имеет англо-японский союз к спортивным соревнованиям университета? Этого Сансиро никак не мог уразуметь.

Спортивное поле являло собой поросший травой прямоугольник. Наступила осень, и трава из ярко-зеленой превратилась в желтую. Места для зрителей были отведены на западной стороне. За ними высились сложенные из камней искусственные горки, отделенные от спортплощадки барьером, так что зрители теснились на сравнительно небольшом пространстве. Стоял погожий осенний день, однако многие пришли в пальто, а женщины даже с зонтами.

Каково же было разочарование Сансиро, когда он увидел, что дамы сидят отдельно от мужчин. Не так просто было к ним подойти. К тому же Сансиро, вопреки собственным ожиданиям, чувствовал себя как-то неловко рядом с солидного вида мужчинами не то в сюртуках, не то еще в чем-то. Словом, молодой человек новой эпохи несколько стушевался. Это, впрочем, не помешало ему рассмотреть места для дам. Сбоку, конечно, не очень-то разглядишь, но зрелище было впечатляющим. Нарядно одетые женщины казались издали просто красавицами. Причем все без исключения. Они олицетворяли собой ту красоту, которая покоряет мужчин, но ни одной из них нельзя было отдать предпочтения. Это тоже разочаровало Сансиро. Присмотревшись повнимательнее, он наконец обнаружил в первом ряду, почти у самой ограды, двух интересующих его девушек.

Теперь ему не надо было больше шарить глазами по рядам, и он почувствовал облегчение. Вдруг в поле его зрения попали несколько мужчин. Закончились соревнования в беге на двести метров. Финиш как раз находился напротив Минэко и Ёсико – совсем близко от них. Только поэтому Сансиро, не сводивший глаз с девушек, и заметил этих отличных спортсменов. Вслед за первой пятеркой прибежали и остальные – семь-восемь человек. Все они с трудом переводили дыхание. Сансиро невольно сравнил себя с ними – ничего общего. Что за безрассудство так бегать! Зато женщины с нескрываемым восторгом следили за победителями. Больше всех, так показалось Сансиро, восхищались Минэко и Ёсико. И ему вдруг захотелось стать таким же безрассудным, как эти спортсмены. Юноша в лиловых трусах, прибежавший к финишу первым, очень походил на студента, выступавшего накануне с речью. Он стоял сейчас лицом к женщинам, и Сансиро хорошо его разглядел. При таком росте немудрено прибежать первым. На табло появился его результат – 25,74 сек. Стоявший у табло человек отбросил мелок и повернулся к Сансиро. Это оказался Нономия-сан. Он выглядел весьма внушительно в непривычном для него черном сюртуке со значком судьи. Смахнув платком пыль с рукава, Нономия прямо от табло направился к Минэко и Ёсико, перегнулся через барьер и что-то им сказал. Минэко тотчас подошла к нему, и они стали разговаривать. Потом она вдруг обернулась, радостная, улыбающаяся. Сансиро с напряженным вниманием наблюдал за ними. Вскоре покинула свое место и Ёсико. Она тоже подошла к барьеру и включилась в разговор. В это время начались состязания по метанию ядра.

Этот вид спорта, пожалуй, как никакой другой, требовал большой физической силы и в то же время был наименее интересным. Бросать ядро – в этом нет ничего похожего на искусство. Нономия-сан постоял у барьера, посмотрел, посмеялся, потом вдруг спохватился, что мешает зрителям, и вернулся в центр поля. Девушки тоже вернулись на свои места. Сансиро видел, как летит ядро по воздуху, но никак не мог определить, где оно падает. Он вдруг ощутил всю нелепость этого зрелища, но продолжал терпеливо смотреть. Наконец Нономия-сан написал на табло: «11,38 м». Состязания по метанию ядра кончились.

Снова начался бег, потом прыжки в длину с разбега, потом метание молота. Терпение Сансиро иссякло. Он подумал, что незачем на все эти состязания приглашать зрителей. Женщины просто заблуждаются, глядя на все это с таким интересом. Он решил уйти и направился было к искусственной горке, но наткнулся на полотнище, отделявшее спортивное поле, вернулся и пошел по посыпанной гравием дорожке. Здесь было много гуляющих, и среди них нарядно одетые женщины, которые, видимо, ушли с соревнований, как и Сансиро. Дорожка свернула вправо и привела Сансиро на вершину невысокого холма. Там он сел на большой камень и стал смотреть вниз, на блестевший там пруд.

Так бездумно он посидел минут пять. Потом встал и уже хотел вернуться обратно, как вдруг увидел внизу Минэко и Ёсико. Они шли между кленами, уже слегка тронутыми краснотой ранней осени, как раз там, где начинался подъем на холм.

Сансиро стал наблюдать за девушками. Вот они вышли из-за деревьев на открытую солнцу поляну. «Сейчас пройдут мимо, – подумал Сансиро, – может, окликнуть?» Правда, расстояние между ним и девушками слишком велико. Сансиро стал поспешно спускаться вниз, но в это время одна из девушек его заметила. И он тотчас же остановился. Ему не хотелось быть навязчивым, кроме того, он был несколько раздосадован поведением девушек на соревнованиях.

– Что это вы там… – удивленно смеясь, крикнула Ёсико.

Она, видимо, обладала способностью удивляться вещам самым обыденным и в то же время оставаться безразличной при виде чего-либо из ряда вон выходящего. Может быть, именно поэтому с ней всегда бывало легко и просто. Сансиро подумал, что это ощущение легкости возникает благодаря глазам девушки, большим, черным и слегка влажным.

Минэко тоже остановилась и взглянула на Сансиро. Взглянула совершенно бесстрастно. И Сансиро вдруг показалось, что перед ним не девушка, а погасшее пламя. Он продолжал стоять, не двигаясь, как и Минэко.

– Вы почему ушли с соревнований? – спросила Ёсико.

– Надоело. Правда, ушел я совсем недавно.

Ёсико оглянулась на Минэко. Но та оставалась бесстрастной.

– А вы почему ушли? – спросил Сансиро. – С таким интересом смотрели… – Тут Минэко чуть-чуть улыбнулась. Озадаченный этой улыбкой, Сансиро спросил: – А вы уже домой собрались?

Девушки молчали.

– Куда-нибудь спешите? – снова спросил Сансиро.

– Да так, есть тут одно дело… – едва слышно ответила Минэко. Сансиро наконец спустился с холма и подошел к девушкам, но ни о чем больше не спрашивал и стоял молча. В это время со спортивного поля донеслись громкие аплодисменты.

– Прыжки в высоту с шестом, – заметила Ёсико. – Интересно, какой был сейчас прыжок?

Минэко снова чуть-чуть улыбнулась. Сансиро продолжал хранить молчание. Пристало ли ему вести разговор о каких-то там прыжках!

– Вы видели на холме что-нибудь интересное? – спросила Минэко.

Камень да обрыв, вот и все, что видел Сансиро. И он ответил:

– Нет, ничего примечательного.

– Да-а… – с сомнением протянула Минэко.

– Может, поднимемся ненадолго? – весело предложила Ёсико.

– Ты разве не бывала здесь? – спокойно отозвалась Минэко.

– Не все ли равно? Пойдемте! – И Ёсико стала подниматься по дорожке. Сансиро и Минэко ничего не оставалось, как последовать за нею. Очутившись на поляне, Ёсико подошла к краю обрыва и оглянулась.

– Смотрите, какая высота! – Она явно преувеличивала. – Отсюда могла бы броситься вниз сама Сафо.

Минэко и Сансиро расхохотались. Правда, Сансиро весьма смутно себе представлял, откуда именно бросилась вниз Сафо.

– Уж не хочешь ли ты последовать ее примеру? – спросила Минэко.

– Я? Броситься с обрыва? Ни в коем случае! Вода чересчур грязная, – ответила Ёсико, подходя к Минэко и Сансиро.

Тут между девушками завязался разговор.

– Ты пойдешь? – спросила Минэко.

– Пойду. А ты?

– Не знаю, как и быть.

– Как хочешь. Могу сходить я, а ты здесь подожди.

– Не знаю, что лучше.

Девушки никак не могли договориться. Сансиро не выдержал и вмешался в разговор. На его вопрос Ёсико ответила, что хочет зайти в клинику, это ведь совсем рядом, и поблагодарить сиделку за уход. А Минэко собирается навестить больничную сестру, которая ухаживала за ее родственницей, лежавшей этим летом в клинике. Впрочем, это совсем не обязательно.

В конце концов Ёсико, пообещав скоро вернуться, стала быстро спускаться с холма. Ни удерживать ее, ни идти вместе с нею не имело смысла, и Сансиро с Минэко остались вдвоем. Точнее говоря, не остались, а были покинуты, если иметь в виду их полную пассивность.

Сансиро снова сел на камень, а Минэко продолжала стоять. В мутной воде пруда, гладкого, как зеркало, отражалось осеннее солнце. Посредине был небольшой островок, на котором росло всего два дерева. Ярко-зеленые ветви сосны удивительно гармонично переплелись с красноватыми листьями клена, образовав садик в миниатюре. На другой стороне пруда темнела густая роща. Указав на нее, Минэко спросила:

– Вы знаете, что это за деревья?

– Бук.

– У вас отличная память, – рассмеялась девушка.

– Это какую медсестру вы собирались посетить, ту, что я тогда видел с вами?

– Да.

– Она и за Ёсико-сан ухаживала?

– Нет. Я говорю о сестре, которая сказала: «Это бук».

– А вон там вы тогда стояли вместе с нею и обмахивались веером.

Холм, на котором они находились, был самым высоким, он словно бы повис над прудом. Справа тянулась небольшая гряда холмов пониже. Молодым людям отсюда видны были высокие сосны, угол старинного здания княжеского дома, часть полотнища, отгораживающего спортивное поле, и само поле.

– День тогда выдался на редкость жаркий. В клинике была такая духота, что я не выдержала и вышла на воздух… А вы что там делали?

– Тоже спасался от жары. В тот день я как раз познакомился с Нономией-сан, вышел от него и решил отдохнуть. Так тоскливо вдруг стало у меня на душе…

– Это после встречи с Нономией-сан?

– Да нет, по другой причине. – Сансиро взглянул на Минэко и тут же перевел разговор на другую тему: – Изрядно пришлось сегодня потрудиться Нономии-сан.

– Да еще в сюртуке… Он ведь редко его надевает. Представляю, как ему было неудобно. Весь день, с утра до вечера…

– И все же он очень гордился порученной ему ролью, не правда ли?

– Кто гордился? Нономия-сан?.. Ну, это вы преувеличиваете…

– Отчего же?

– Не такой он человек, чтобы гордиться ролью секундометриста на соревнованиях.

– Только что он подходил к вам и о чем-то с вами говорил, – вдруг выпалил Сансиро.

– Это на спортивном поле?

– Да, возле барьера, – сказал Сансиро и тут же пожалел, что завел об этом речь. Короткое «да» в ответ на его слова, пристальный взгляд, слегка выпяченная нижняя губа и чуть насмешливая улыбка повергли Сансиро в смятение. Он хотел замять разговор, но тогда девушка сказала: – Вы до сих пор не ответили на мою открытку.

– Непременно отвечу. – Сансиро сконфузился. Девушка промолчала. А через некоторое время спросила:

– Вы знаете Харагути-сан, художника?

– Нет, не знаю.

– А-а…

– С ним что-нибудь случилось?

– Ничего… Он был сегодня на соревнованиях. Мастер рисовать с натуры. Вот Нономия-сан и предупредил нас, чтобы были начеку, если не хотим оказаться на одной из его карикатур.

Сказав это, Минэко села рядом с Сансиро на камень. А Сансиро в это время думал о том, какой же он глупец.

– Ёсико-сан пойдет домой вместе с братом?

– Увы! Она не может этого сделать, если бы даже захотела. Со вчерашнего дня Ёсико-сан живет у меня.

Только сейчас Сансиро узнал от Минэко, что мать Нономии-сан уехала в деревню, что Нономия-сан покинет Окубо и снимет квартиру, а Ёсико на время поселится у Минэко, чтобы ей удобней было ходить на занятия.

Сансиро удивлялся беспечности Нономии. Раз он с такой легкостью согласился снова жить на квартире, стоило ли снимать целый дом? Интересно, как он распорядится всеми своими сковородками, котелками, лоханями и другой домашней утварью, подумал Сансиро, однако эти свои соображения решил не высказывать вслух. И еще Сансиро подумал, что Нономия-сан превратится теперь из главы семьи чуть ли не в простого сесэя и освободится от житейских забот. Ёсико будет жить у Минэко. А брат с сестрой должны постоянно видеться друг с другом – так уж они устроены. Благодаря этому отношения Нономии-сан с Минэко могут постепенно перейти в иное качество, и не исключено, что в один прекрасный день у Нономии-сан навсегда отпадет необходимость снимать квартиру.

Такое безотрадное будущее рисовалось Сансиро, пока он беседовал с Минэко. Что говорить, приятного мало! Сансиро стоило огромных усилий ничем не выдать своего настроения. Хорошо, что в это время вернулась Ёсико. Девушки не знали, то ли им вернуться на соревнования, то ли не возвращаться, но осеннее солнце садится рано, стало свежо, и они решили идти домой. Сансиро тоже хотел идти домой, но ему никак не удавалось попрощаться с девушками, потому что разговор ни на минуту не прекращался. Они словно бы увлекали его за собой в противоположную от его дома сторону. Но он не очень этому противился и, не отставая ни на шаг, пошел вместе с девушками мимо пруда и библиотеки к главным воротам университета.

– Я слышал, что ваш брат снова будет снимать комнату? – обратился Сансиро к Ёсико.

– Да, так он решил, – сразу же отозвалась Ёсико. – А кое-кого спровадил к Минэко-сан. Каково, а? – добавила она, как бы ища сочувствия. Сансиро хотел ответить, но его опередила Минэко.

– Таким людям, как Нономия-сан, чужды наши желания. Их занимают вещи более важные, – почти с восхищением произнесла Минэко. Ёсико слушала молча. – Житейские дела лишь докучают настоящему ученому. Ради науки он готов терпеть любые лишения. И с этим ничего не сделаешь. Нономия-сан известен даже за границей, а снимает комнату, как бедный студент, и чем хуже эта комната, тем большего он достоин уважения. – Минэко без конца расточала похвалы в адрес Нономии-сан.

У ворот университета Сансиро наконец простился с девушками. И пока шел домой, все время размышлял над тем, что говорила Минэко. Она, конечно, права. Разве сравнишь его, Сансиро, с Нономией-сан? Сансиро – провинциал и лишь недавно поступил в университет. Ни образования у него нет, ни настоящих знаний. Не удивительно, что Минэко так уважает Нономию, а Сансиро ни во что не ставит, даже насмехается над ним. С самым серьезным видом спросила, что интересного он нашел на холме, когда он сказал, что сбежал с соревнований. В тот момент он это пропустил мимо ушей, а ведь она, пожалуй, над ним издевалась. Сансиро перебирал в памяти каждое слово, каждый поступок девушки на протяжении всего их знакомства. Все представлялось ему сейчас в мрачном свете. И, пробираясь сквозь толпу прохожих, он залился краской стыда и опустил голову. А когда поднял невзначай глаза, то увидел, что навстречу ему идут Ёдзиро и тот самый студент, который тогда на вечере произносил речь. Ёдзиро молча кивнул головой, студент снял фуражку и поклонился.

– Ну что, понравилось вам вчера? Только не вздумайте попасть в плен, – сказал он, смеясь, и они с Ёдзиро прошли мимо.

7

Сансиро вошел с черного хода и спросил у старухи служанки, дома ли Ёдзиро. Та тихим голосом ответила, что Ёдзиро-сан со вчерашнего вечера не возвращался. Сансиро стоял несколько озадаченный. Тут старуха спохватилась: «Что же вы, входите, пожалуйста. Сенсей у себя в кабинете». Служанка мыла посуду, видимо, после ужина.

Через столовую Сансиро вышел в коридор. Дверь в кабинет была открыта. Оттуда донесся чей-то голос: «Эй! Поди сюда!» Сансиро шагнул за порог и увидел Хироту. Профессор сидел, загораживая собой, словно оберегая от чужого глаза, что-то, лежавшее на столе. Сансиро сел почти у самой двери и вежливо осведомился: «Работаете?» Хирота обернулся. Усы у него стояли торчком, и он напомнил Сансиро человека с фотогравюры, которую Сансиро недавно видел.

– Ох, виноват. Это вы, а я думал – Ёдзиро! – Профессор встал, и Сансиро увидел на столе кисть для письма и бумагу. Хирота что-то писал. Ёдзиро как-то пожаловался: «Наш сенсей изредка пишет. Но что именно, этого никто не в силах понять. Хорошо бы все его записи свести воедино и упорядочить еще при жизни, ибо после смерти они окажутся грудой никому не нужной бумаги». И сейчас, бросив взгляд на стол Хироты, Сансиро сразу вспомнил слова Ёдзиро.

– Могу уйти, если помешал. Я ведь просто так зашел.

– Нет, вы мне нисколько не помешали. Не таким уж важным делом я занимался. Да и срочности никакой нет.

Сансиро не нашелся что ответить. Лишь подумал, что смог бы учиться в университете без особого труда и даже с удовольствием, если бы обладал душевным равновесием Хироты.

– Собственно говоря, я пришел к Сасаки-кун, но не застал, и…

– Да, Ёдзиро как будто не возвращался со вчерашнего вечера. Время от времени болтается где-то… Беда с ним.

– Может быть, он занят каким-нибудь срочным делом?

– У таких, как он, не бывает дел. Он сам себе их придумывает. Чудак!

– Уж очень он беззаботный, – сказал Сансиро первое, что пришло в голову.

– С беззаботностью еще можно мириться. Куда хуже его непостоянство. Видели оросительные канавки на рисовом поле? Мелкие, узкие, а вода в них все время меняется. Так и Ёдзиро. Никакой целеустремленности. Идем мы с ним на праздничную ярмарку, так просто, посмотреть, и вдруг он говорит: «Сенсей, купите кадку с сосной!» Не успел я рта раскрыть, а он уже сторговался и купил. Впрочем, делать праздничные покупки он мастер. И как дешево умеет купить! Да, так вот летом, когда все разъехались, он внес сосну в комнату, закрыл ставни и запер квартиру. Возвращаюсь и вижу, что сосна в тепле сопрела и стала совсем красной. Это вполне в его духе. Хлопот с ним не оберешься.

Не так давно Ёдзиро занял у Сансиро двадцать иен и обещал вернуть их через две недели, как только получит гонорар от «Бунгэй дзихё». Сансиро выручил приятеля. Оставил себе пять иен, полученных из дому, а остальные отдал Ёдзиро. Две недели, правда, еще не прошло, но от слов Хироты Сансиро стало как-то не по себе. Он, разумеется, не сказал об этом профессору, лишь заметил:

– Зато как Сасаки-кун уважает вас, сенсей, как о вас хлопочет!

Хирота насторожился.

– Хлопочет? О чем же это, позвольте узнать?

Тут Сансиро спохватился и перевел разговор на другую тему. Дело в том, что Ёдзиро запретил рассказывать Хироте о статье «Невзошедшее светило» и обо всем остальном, что он делал для профессора. Хирота рассердится, если узнает. Когда можно будет, Ёдзиро сам скажет, а пока лучше молчать.

Сансиро тянуло к Хироте по разным причинам. Прежде всего потому, что этот человек ничем не походил на других, даже образом жизни. И еще больше, чем от других, он отличался от самого Сансиро. Собственно, это и вызывало у Сансиро любопытство и в то же время стремление подражать профессору. С Хиротой Сансиро становился беспечным, и его уже не волновала борьба за положение в обществе. Нономия-сан, пожалуй, тоже не от мира сего. Но создается впечатление, что он сторонится всего житейского только из честолюбия. В обществе Нономии всегда испытываешь неловкость, словно ты в долгу перед наукой и непременно должен внести в нее свой вклад. И это, естественно, будоражит нервы. Зато Хирота-сенсей – само спокойствие и умиротворенность. Он знает только свою лингвистику, которую преподает в колледже, и больше ничего. Не очень вежливо говорить об этом, но Хирота-сенсей не опубликовал ни единого исследования. Однако держится с большим достоинством. Вот почему, думал Сансиро, с профессором чувствуешь себя легко и беззаботно. Сансиро влюбился. Но до сих пор не знает, любят его или дурачат и что ему делать: выказывать покорность или презрение, бросить все это или надеяться. Сансиро злился, досадовал. Но стоило ему полчаса потолковать с Хиротой, как он снова обретал спокойствие и ему становились безразличны все девушки на свете. За этим, собственно, он и шел сегодня к профессору… Была еще третья причина, довольно странная. Сансиро, как известно, страдал от любви к Минэко и ревновал ее к Нономии. Профессор же был очень близок с Нономией. И Сансиро надеялся, бывая у Хироты, понять наконец отношения между Нономией и Минэко. Тогда, по крайней мере, он знал бы, как себя вести. Однако лишь сегодня он впервые за все время решился заговорить об этом с профессором.

– Говорят, Нономия-сан опять собирается снимать квартиру?

– Да, слышал.

– По-моему, человеку, у которого был целый дом, очень неудобно жить в квартире, и все же Нономия-сан с такой легкостью…

– Подобного рода вещи его совершенно не занимают. Посмотрите, как он одет. Да и домашний уют его нисколько не интересует. Только в науку он вкладывает всю душу.

– И долго он собирается жить таким образом?

– Не знаю. Может быть, ему придется снова обзавестись домом.

– Он хочет жениться?

– Возможно. Нашли бы ему подходящую невесту.

Сансиро кисло улыбнулся, подумав про себя, что наболтал лишнего.

– А вы как? – спросил Хирота.

– Я…

– Вам еще рано. Жениться в столь юном возрасте – это ужасно.

– А дома мне советуют.

– Кто советует?

– Мама.

– И вы намерены последовать ее совету?

– Особого желания у меня нет.

Хирота рассмеялся, из-под усов мелькнули еще довольно крепкие белые зубы. Сансиро охватило вдруг какое-то удивительно теплое чувство. Оно не относилось ни к Минэко, ни к Нономии, оно как бы возвышалось над ближайшими интересами Сансиро, было всеобъемлющим. Сансиро устыдился собственной назойливости и перестал расспрашивать о Нономии.

– Мать надо слушаться всегда и во всем, – снова заговорил Хирота. – Молодые люди нынче чересчур дорожат своим «я», не то что мы в юности, когда еще учились. Тогда, что бы мы ни делали, мы прежде всего помнили о других. Государь, родители, страна, общество – вот что было главным для нас, так уж мы были воспитаны и, если хотите, не отдавая себе в том отчета, невольно становились лицемерами. Со временем в общественной жизни произошли перемены, лицемерие оказалось ненужным, на смену ему пришел эгоизм. Собственное «я» – вот что стало важнее всего. Место лицемеров заняли сверхэгоисты, которые и не пытаются скрыть свою подлинную неприглядную сущность, даже, напротив, выставляют ее напоказ. Слышали вы когда-нибудь это слово «сверхэгоисты»?

– Нет, не слыхал.

– Это я его сейчас придумал. Может, и вы один из таких сверхэгоистов? Гм… Утверждать не берусь, но возможно… Вот Ёдзиро – классический пример. В своем роде и Сатоми тоже. Кстати, вы ее знаете. И младшая сестра Нономии – правда, в очень своеобразной форме, но это тем более забавно. В прежние времена выставлять напоказ свою сущность мог позволить себе разве только владетельный князь или глава семейства, ныне же у всех права равные, и поэтому каждому хочется показать себя полностью. Впрочем, я не вижу в этом ничего плохого. Вообразите, стоит ведро. Снимете крышку – а там отбросы. Стоит только сорвать с человека прекрасную оболочку – под ней окажется неприглядная сущность сверхэгоиста. Это общеизвестно. Так не лучше ли прекрасную оболочку заменить некрашеным деревом? И дешево, и без хлопот. Простота и безыскусственность – все на виду. Однако все хорошо в меру. Чрезмерная простота тяготит. Зайдя чересчур далеко, сверхэгоисты начинают тяготиться друг другом, и, когда это чувство, постепенно усиливаясь, достигает предела, возрождается альтруизм. Альтруизм тоже постепенно сводится только к форме и изживает себя. На смену ему опять приходит эгоизм, и так без конца. Это, пожалуй, помогает нам двигаться вперед. Взгляните на Англию. Там с давних пор эти два принципа преотлично уживаются друг с другом. Вот почему англичане и стоят на месте. Нет у них ни Ибсена, ни Ницше. Бедняги! Они как будто вполне довольны собой, но ведь со стороны видно, что они закоснели и постепенно превращаются в окаменелость.

С восхищением слушая Хироту, Сансиро в то же время был несколько удивлен тем, что разговор принял столь неожиданный оборот.

– О чем, собственно, мы говорили? – вдруг спохватился Хирота.

– О женитьбе.

– О женитьбе?

– Да, вы советовали мне слушаться мать…

– А, да, да. Непременно слушайтесь мать, – сказал Хирота таким тоном, словно обращался к ребенку, и ласково улыбнулся. Но Сансиро не рассердился, даже не обиделся.

– Допустим, мы сверхэгоисты. Но вы говорите, что люди вашего поколения были лицемерами. В чем же это выражалось?

– Вам нравится, когда с вами любезны?

– В общем, нравится.

– Всегда? А мне нет. Напротив. Чрезмерная любезность бывает очень неприятна.

– Что вы имеете в виду?

– Любезность неискреннюю, чисто формальную.

– А такая бывает?

– Когда вас поздравляют с Новым годом, у вас на самом деле появляется праздничное настроение?

– Да в общем-то…

– Думаю, что нет. Нельзя верить субъектам, которые заявляют, что животики со смеху надорвали или, там, покатились со смеху, потому что ни один из них не смеется искренне. То же самое и с любезностью. Любезность по обязанности – это нечто вроде моего преподавания. Ведь служу я в колледже ради заработка, а у учащихся это наверняка не вызывает симпатии. Вот Ёдзиро совсем другое дело. Он заправила среди сверхэгоистов, хлопот с ним не оберешься, озорник, подчас не знаешь, что с ним делать. Но такие, как он, простодушны и добры, есть в них что-то милое. Возьмите, к примеру, стремление американцев к деньгам. Деньги для них – самоцель, и они не скрывают этого. Нет ничего честнее таких стремлений. И нет ничего прекраснее честности. Нас же воспитывали чересчур строго, поэтому столько в нас неискренности и фальши.

Сансиро не так уж трудно было следить за ходом мыслей Хироты. Но сейчас его занимали не столько общие рассуждения, сколько частный вопрос. Прежде всего ему хотелось знать, насколько искренна одна его знакомая. Он снова мысленно представил себе манеру Минэко держаться и никак не мог решить, лукавит она или не лукавит. А может, он слишком туп, чтобы понять ее?

– Да, вот еще что… – хмыкнул Хирота. – В нашем, двадцатом, веке вошла в моду одна весьма странная вещь, эдакий хитрый выверт: альтруизм, основанный на эгоизме. Вам не встречались люди с такими принципами?

– С какими именно?

– Ну, скажем, из лицемерия откровенно показывать свою неприглядную сущность. Что, не совсем понятно? Вероятно, я не очень хорошо объясняю. Раньше лицемеры заботились главным образом о том, чтобы о них, упаси бог, не подумали плохо. Нынче же нарочно лицемерят открыто, и если человеку от их лицемерия становится не по себе – цель достигнута. Такого рода честность – отличительная черта сверхэгоиста. И движут им как будто самые благие намерения. Словом, что называется, един в двух лицах. В последнее время иные господа просто мастерски пользуются этим приемом. Когда представитель цивилизованной расы с весьма тонкой нервной организацией стремится стать сверхэгоистом да еще хочет сделать это с особым изяществом, лучшего способа не придумаешь. Пустить кровь, чтобы убить человека, считается варварством, и этот метод постепенно выходит из моды.

Хирота говорил о действительности, словно наблюдал ее из далекого прошлого, как гид на поле давних битв, в то же время речь его была исполнена оптимизма, и этим он очень напоминал университетских лекторов. Сансиро по-своему воспринял теорию Хироты. Ведь ее можно было применить к его отношениям с Минэко, и он попробовал это сделать. Но, увы, ничего не вышло. Многое в Минэко никак не укладывалось в теорию. Хирота умолк и принялся пускать из носа «философский» дым.

В коридоре послышались шаги. Это был Ёдзиро. Он вошел в кабинет, забыв поздороваться, заявил:

– Пришел Харагути-сан, – и, скользнув взглядом по Сансиро, ушел.

Тотчас же в комнату вошел Харагути-сан, тучный человек с усиками на французский манер и коротко подстриженными волосами, в кимоно, куда более элегантном, чем у Хироты. С виду он был двумя-тремя годами старше Нономии.

– Давненько не заглядывал к вам, – весело сказал Харагути. – Сейчас у меня был Сасаки, мы с ним позавтракали, поболтали, а потом он притащил меня сюда…

От Харагути так и веяло жизнерадостностью. Сансиро сразу понял, что это и есть тот самый художник, о котором он уже слыхал. «Ай да Ёдзиро, просто молодец, со всеми знаменитостями знаком», – с восхищением подумал Сансиро и сразу ощутил неловкость. Он всегда испытывал неловкость в обществе людей почтенного возраста и объяснял это тем, что воспитан в провинциальных традициях.

Хирота представил молодого человека художнику, Сансиро вежливо поклонился. Харагути слегка кивнул. После этого Сансиро не произнес больше ни слова, молча слушая беседу Хироты с гостем.

Харагути заявил, что прежде всего намерен поговорить о деле. На днях он дает обед и просит Хироту прийти. На сей раз он не собирается приглашать постоянных членов художественного общества и устраивать грандиозный прием; будет несколько литераторов, деятелей искусства, профессоров университета, главным образом, добрые знакомые; ему просто хочется, чтобы собрались друзья и вместе пообедали. А потом побеседовали о литературе и искусстве.

Хирота коротко ответил: «Приду». Таким образом, дело было улажено. Но дальнейший разговор между Харагути и Хиротой показался Сансиро весьма интересным. На вопрос Хироты: «Чем вы сейчас занимаетесь?» – Харагути ответил:

– Все теми же старинными балладами. Скоро пятую выучу. Есть весьма интересные, например, «Восемь обликов Ёсивары весной и осенью» или, скажем, «Самоубийство Хамбэя и гейши Коина на озере Бива». Может, последуете моему примеру, займетесь? Только их нельзя читать в полный голос. Говорят, когда-то их исполняли в маленькой комнате в четыре с половиной татами. Но у меня, как вам известно, голос громкий, к тому же мелодия очень сложная, как следует не получается. Приходите как-нибудь, послушаете.

Хирота улыбался, а Харагути продолжал:

– Ну, у меня еще куда ни шло, а вот Сатоми Кёскэ, так тот до того врет, что и разобрать ничего невозможно. Зато его сестра – мастерица. Недавно он наконец признал свое поражение и заявил, что с песенными сказами покончено, теперь он хочет играть на каком-нибудь музыкальном инструменте. Кто-то посоветовал ему заняться народными инструментами – барабаном, флейтой… Смех, да и только!

– Неужели правда?

– Разумеется! Сатоми даже сказал, что если я буду учиться, то и он будет. Есть, говорят, восемь способов игры на этих инструментах.

– А что, если вам и в самом деле попробовать? Для этого таланта особого не требуется.

– Нет, не хочу. Уж если учиться, так лучше на цудзуми[48]. Когда я слышу его звуки, не знаю почему, забываю, что сейчас двадцатый век, и становится так отрадно! Настоящий бальзам, особенно когда вспомнишь о том, как огрубели сейчас люди. При всем своем легкомыслии я не взялся бы изобразить на холсте нечто подобное звукам цудзуми.

– По-моему, вы и не собирались?

– Это просто мне не под силу. Разве можно, живя в современном Токио, написать полную покоя картину? Впрочем, едва ли это относится только к живописи… Кстати, недавно вознамерился было нарисовать сестер Сатоми и Нономии на университетских соревнованиях, нечто вроде дружеского шаржа, так они от меня убежали. Теперь думаю написать портрет и представить на выставку.

– Чей же портрет?

– Сестры Сатоми. Как правило, лица японских женщин очень напоминают картины Утамаро[49] и на европейских холстах получаются плохо. А эта девушка и сестра Нономии так и просятся на холст. Думаю попробовать написать сестру Сатоми в натуральную величину на фоне деревьев, так, чтобы на лицо ей падал свет, с веером у плеча, но не европейским – это безвкусно, – а непременно японским, так куда интересней. Только надо с этим поспешить, а то выйдет замуж, тогда все будет гораздо сложнее.

Сансиро слушал Харагути с большим интересом. Особенно его взволновала предполагаемая композиция картины: Минэко с веером у плеча. И он подумал, что такая композиция не случайна. Размышления Сансиро прервал Хирота.

– Эта композиция не кажется мне очень уж интересной, – довольно бесцеремонно заявил он.

– Так хочет сама девушка – непременно держать веер чуть повыше плеча. Я ее поддержал, даже похвалил за тонкий вкус. Напрасно вы считаете, что это плохо. Правда, многое еще зависит от того, как это будет написано.

– Изобразите ее чересчур красивой, отбою от женихов не будет.

– Ха-ха-ха! Придется тогда написать ее не очень красивой. Кстати, о замужестве. Этой девушке пора замуж. Нет ли у вас на примете хорошего жениха? Сатоми меня тоже просил…

– А что, если вам на ней жениться?

– Мне? Я с удовольствием, но, к несчастью, она не очень-то меня жалует.

– Почему?

– Посмеивается надо мной, говорит: «Вы, Харагути-сан, с этаким энтузиазмом собирались в Европу, грозились сидеть там безвыходно дома, даже сушеным тунцом запаслись, а как только очутились в Париже, сразу забыли о своих благих намерениях». И ничего ей на это не скажешь. Это ей, наверно, все братец наговорил.

– Такая девушка должна сама выбрать себе мужа. Советовать ей бесполезно. Пусть лучше не выходит замуж, пока не найдет человека по сердцу.

– Совсем как в Европе. Впрочем, все девушки скоро будут так поступать, и ничего тут нет плохого.

После этого разговор снова перешел на живопись и продолжался довольно долго. Хирота немало удивил Сансиро своим знанием имен европейских художников. Когда, собираясь уходить, Сансиро надевал свои гэта у входа, Хирота подошел к лестнице и крикнул: «Эй, Сасаки, сойди вниз на минутку!»

Погода стояла холодная. Ясное, без единого облачка, небо казалось удивительно высоким. Однако на траве почему-то лежала роса. Кимоно было таким холодным, что от прикосновения к нему зябли руки. Петляя по глухим улочкам, Сансиро вдруг наткнулся на уличного гадальщика с большим круглым фонарем, бросавшим ярко-красный свет на его ноги. Как ни хотелось Сансиро, он не отважился купить билетик с предсказанием судьбы и, прижавшись к криптомериевой изгороди, уступил гадальщику дорогу. Пройдя еще немного, он пересек неосвещенное пространство и очутился на улице Оивакэ. В небольшой закусочной на углу торговали гречневой лапшой. Сансиро решительно приподнял бамбуковую занавеску и вошел: ему захотелось выпить чашечку саке.

В закусочной сидели трое учащихся колледжа. Они беседовали о том, что многие преподаватели нынче полдничают гречневой лапшой. И теперь, как только пушка возвестит полдень, разносчики из закусочных устремляются к колледжу, нагруженные судками и кастрюльками. Торговцам от этого прямая прибыль. Об одном преподавателе было сказано, что он даже летом ест горячую лапшу. С чего бы это? Видно, желудок у него не в порядке, высказал предположение один из учащихся. О чем только они не говорили! Об учителях большей частью отзывались неуважительно. Заговорили о Хироте-сан, почему он холостяк. Один из молодых людей сообщил, что видел у профессора картину с изображением нагой женщины, значит, ненависти к слабому полу он, вероятно, не питает. Впрочем, там изображена европейка, а это в счет не идет. Может быть, он не любит японок? Или у него была несчастная любовь? Неужели это сделало его таким чудаком? А правда, что к нему ходит молодая красавица?

Прислушиваясь к их разговору, Сансиро все больше утверждался во мнении, что Хирота-сенсей – человек выдающийся. Почему он стал выдающимся, Сансиро представлял себе весьма смутно, но что все трое собеседников читали статью Ёдзиро «Невзошедшее светило», тут сомнений быть не могло. И в самом деле, один из них заявил, что после этой статьи сразу полюбил Хироту-сан. Потом молодые люди стали цитировать афоризмы из статьи Ёдзиро, расхваливая при этом на все лады автора. Кто же это такой – Рэй Ёси? В конце концов единодушно решили, что статью писал человек, хорошо знающий Хироту-сан.

Сансиро сидел неподалеку от молодых людей и про себя восхищался справедливостью их суждений. Молодец Ёдзиро! Он очень гордился тем, что его статью напечатал журнал «Бунгэй дзихё», хотя, по его же словам, журнал этот не пользовался особой популярностью. До сих пор Сансиро считал, что эта статья в большей мере польстила самолюбию Ёдзиро, чем принесла какую-нибудь пользу. Но сейчас он убедился в том, как велика сила печатного слова. Не зря Ёдзиро говорил, что гораздо хуже молчать. Вдруг Сансиро пришло в голову, какая огромная ответственность лежит на том, кто берется за перо. От него зависит репутация человека. При этой мысли Сансиро стало не по себе.

По дороге домой весь хмель у него выветрился и на душе опять стало тоскливо. Сансиро сел за стол, рассеянно глядя перед собой. Служанка принесла чайник с кипятком и письмо. Сансиро очень обрадовался, увидев почерк матери, и тотчас распечатал конверт.

Письмо было пространным, но ничего особенного мать не сообщала, даже О-Мицу-сан ни разу не упомянула, за что Сансиро был ей очень благодарен. Правда, в письме содержался один странный совет.

«К несчастью, – писала мать, – ты с детства робкий и нерешительный. Такие всегда в убытке, а на экзаменах уж и не знаю, как им трудно! Вот, к примеру, Окицу Така-сан, до чего способный к наукам, преподает в средней школе, а как идет на экзамен, чтоб прибавку получить, дрожит весь, толком ничего сказать не может – так ему, бедняге, до сих пор и не повысили жалованья. Говорят, он приятеля своего попросил, бакалавра медицины, что ли, приготовить ему пилюли, чтоб дрожь унять, принял лекарство перед экзаменом – все равно не помогло. Ты, конечно, не дрожишь, но все же сходи к доктору, пусть даст лекарство для смелости».

Что за чепуха, подумал Сансиро. Но эта чепуха явилась для него великим утешением. Какая добрая у него мать! В этот вечер Сансиро чуть не до часу ночи писал письмо и между прочим упомянул о том, что в Токио ничего интересного нет.

8

Как-то дождливым вечером, часов в девять, к Сансиро вдруг явился Ёдзиро и сказал, что он в крайне затруднительном положении. Вид у него и в самом деле был скверный, даже нездоровый. Сансиро подумал, что он просто вымок под холодным осенним дождем, но, когда Ёдзиро сел, понял, что тот чем-то расстроен. Странно было видеть Ёдзиро таким унылым. На вопрос Сансиро: «Что-нибудь стряслось?» – Ёдзиро ответил, заморгав круглыми, как у оленя, глазами:

– Понимаешь, деньги потерял. Хоть в петлю лезь!

Ёдзиро нервно курил, выпуская из носа дым струйку за струйкой. Сансиро стал расспрашивать, что за деньги, где потерял. Ёдзиро помолчал, а потом стал все подробно рассказывать.

Потерял он чужие двадцать иен. В прошлом году у Хироты-сенсея не хватило денег, чтобы внести задаток за дом, который он собирался снять, и недостающую сумму – трехмесячную плату – он попросил взаймы у Нономии. Нономия-сан дал ему деньги, присланные отцом из деревни на покупку скрипки для Ёсико. Нономия, конечно, мог бы и подождать с долгом, но тогда неизвестно, сколько времени Ёсико будет без скрипки. Ведь скрипку ей так и не купили, потому что Хирота-сенсей никак не мог вернуть долг, из жалованья не выкроишь, а подработать – не такой он человек. Но совсем недавно он получил наконец шестьдесят иен за то, что летом проверял экзаменационные работы абитуриентов колледжа. И тотчас передал нужную сумму Ёдзиро, попросив вернуть Нономии долг.

– Эти деньги я и потерял, – сказал Ёдзиро, – так что вдвойне стыдно. – Вид у него и в самом деле был очень смущенный.

– Где ж ты их потерял? – спросил Сансиро.

– Не потерял! – воскликнул Ёдзиро. – На скачках проиграл.

Сансиро опешил, так все это было нелепо, – он даже не стал упрекать друга. Ёдзиро и без того был подавлен. Его словно подменили. От прежней жизнерадостности не осталось и следа. Сансиро было жаль приятеля, и в то же время ему стало смешно. Он рассмеялся. Вслед за ним рассмеялся и Ёдзиро.

– Ладно, – сказал он, – как-нибудь выкручусь.

– Профессор еще не знает?

– Пока нет.

– А Нономия-сан?

– Разумеется, нет.

– Ты когда взял эти деньги?

– В начале месяца, сегодня ровно две недели.

– А на скачках когда был?

– На другой день, после того как получил деньги.

– И до сих пор ничего не предпринимал?

– Да нет, как же, бегал, хлопотал, но ничего не вышло. Теперь придется ждать до конца месяца.

– На что-нибудь рассчитываешь?

– Может, получу в «Бунгэй дзихё».

Сансиро выдвинул ящик стола, взял письмо, которое накануне получил от матери, и сказал:

– Я дам тебе денег, в этом месяце мне раньше прислали.

Ёдзиро сразу приободрился и сказал уже своим обычным насмешливым тоном:

– Спасибо тебе, дорогой Огава-кун.

В одиннадцатом часу, несмотря на дождь, они отправились в закусочную, ту самую, где подают лапшу из гречневой муки. Именно в тот вечер Сансиро почувствовал вкус к саке. Они весело провели время. Платил Ёдзиро. Не в его правилах было угощаться на чужой счет.

Шло время, а Ёдзиро все не возвращал денег. Сансиро, человек честный и аккуратный, беспокоился, что ему нечем будет уплатить за квартиру. Правда, хозяйка его не торопила, но незаметно подошел конец месяца, оставалось всего каких-нибудь два дня. Просить об отсрочке Сансиро в голову не приходило. Он хотя и не был до конца уверен, что Ёдзиро в ближайшее время отдаст деньги, но все же надеялся, что из дружеского расположения он раздобудет эти двадцать иен и не подведет Сансиро. Хирота-сенсей как-то сказал, что Ёдзиро мечется по жизни, словно мелкая речушка меж камней, – чувство долга ему неведомо. Но, может быть, это не так?

Выглянув на улицу из окна второго этажа, Сансиро вдруг заметил быстро шагавшего Ёдзиро.

– Эй, ты дома? – крикнул Ёдзиро, задрав голову.

– Ага, – ответил Сансиро и отошел от окна. Ёдзиро взбежал вверх по лестнице.

– Небось ждешь, беспокоишься, за квартиру платить надо, я ведь тебя знаю, вот и бегал, чтобы раздобыть денег.

– Получил гонорар в «Бунгэй дзихё»?

– Гонорар? Гонорар я давно получил.

– Ты же сам на днях сказал, что получишь в конце месяца.

– Неужели? Ты, наверно, не так понял. Мне там ни гроша не причитается.

– Забавно! Но ты именно так говорил.

– Да нет, я сказал, что возьму у них аванс. А они не дают ни в какую! Боятся, что пропадет. Вот наглость! Какие-то двадцать иен. А ведь я для них написал «Невзошедшее светило». Просто противно.

– Значит, не достал денег?

– Достал, только в другом месте. Не хотел тебя подводить.

– Вот как? Тогда извини, что заставил тебя хлопотать.

– Правда, есть тут одна закавыка. Деньги-то не у меня. Придется тебе самому идти за ними.

– Куда же это?

– Понимаешь, из «Бунгэй дзихё» я зашел к Харагути, потом еще к кое-кому, у всех пусто в кармане – конец месяца. Тогда я отправился к Сатоми. Кстати, ты его знаешь? Кёскэ Сатоми, бакалавр права. Брат Минэко-сан. Прихожу, а его дома нет, опять не повезло. Тут есть захотелось – нет сил терпеть, и я решил поговорить с Минэко-сан.

– А сестры Нономии-сан не было дома?

– Разумеется, нет, она в это время как раз на занятиях. А будь она дома, все равно не помешала бы – разговор происходил в гостиной.

– А-а…

– Минэко-сан выслушала меня и сказала, что с удовольствием поможет…

– У нее есть собственные деньги?

– Откуда мне знать? Впрочем, это не имеет никакого значения. Раз она взялась помочь, значит, все в порядке. Удивительная девушка! Совсем молоденькая, а будто старшая сестра. Не беспокойся. На нее можно положиться. Но представь, под конец разговора она меня просто ошарашила, сказала, что денег в руки мне не даст. «Выходит, вы мне совсем не доверяете?» – спрашиваю. «Не доверяю», – отвечает и смеется. «Возмутительно! Может, послать к вам Огаву?» – «Да, – изволила она сказать, – я их вручу Огаве-сан. Пусть распорядится по собственному усмотрению». Ну что, пойдешь?

– Придется, иначе надо будет телеграфировать домой.

– Телеграфировать? Это ты брось. Глупо! Сходи, ничего с тобой не случится.

– Могу и пойти.

Как только вопрос с деньгами был улажен, Ёдзиро заговорил о Хироте. Он сообщил, что дела идут успешно. Каждую свободную минуту он использует для того, чтобы беседовать с людьми, причем с каждым в отдельности. Когда разговариваешь сразу со многими, каждый стремится к самоутверждению, и мнения часто расходятся. Попробуй кого-нибудь ущемить, он сразу устранится. Так что надо говорить с каждым в отдельности. Знаешь, сколько уходит времени! Да и денег тоже. Если из-за всего переживать, толку не добьешься. – Имя Хироты-сенсея я стараюсь упоминать как можно реже, ведь, если узнают, что я забочусь о нем одном, все пойдет прахом.

В общем, дело близится к успешному завершению. Все сошлись на том, что обходиться одними европейцами нельзя, непременно надо пригласить в университет японца. Теперь остается еще раз собраться, избрать комитет и послать представителей к декану или ректору, чтобы изложили пожелания студентов. Это собрание – чистейшая формальность, можно было бы и без него обойтись. Уже сейчас известно, кто войдет в комитет. Все они одинаково хорошо относятся к Хироте, и, если переговоры пойдут успешно, можно будет назвать имя сенсея…

Послушать Ёдзиро, так можно было подумать, словно именно ему суждено спасти мир. Сансиро был восхищен его талантами. Не преминул Ёдзиро рассказать и о том, как получилось, что недавно вечером он привел к Хироте художника Харагути. Причем, расписывая это, Ёдзиро не поскупился на краски.

– Помнишь, Харагути-сан пригласил сенсея к себе на встречу литераторов и художников?

Сансиро, конечно, помнил. Инициатором этой встречи, как следовало понимать из слов Ёдзиро, был, разумеется, он. Зачем она понадобилась? Тут много соображений. Главное – то, что один из ее участников весьма влиятельный профессор с филологического. Ведь наш сенсей – чудак, ни с кем не общается, а эта встреча для него – прекрасный случай.

– Так вот зачем ты приводил Харагути! А мне и в голову не пришло. Значит, ты инициатор этой встречи? Но придут ли такие именитые люди, если приглашения будут разосланы от твоего имени?

Ёдзиро некоторое время задумчиво смотрел на Сансиро, потом печально усмехнулся и отвел глаза:

– Не болтай глупостей. Я ведь инициатор, так сказать, неофициальный. Просто мне принадлежит идея. Короче говоря, я дал Харагути-сан совет, а уж он сам все организует.

– Ах, вон оно что!

– «Вон оно что» говорят только в провинции. Кстати, можешь тоже прийти. Встреча скоро состоится.

– Не пойду! Ведь там будут одни знаменитости.

– Знаменитости! Нет, ты все же провинциал. Знаменитости от незнаменитостей отличаются лишь тем, что сумели первыми заявить о себе в обществе. Все эти доктора наук, бакалавры, словом, как бы они ни назывались, ничего особенного собой не представляют. Стоит лишь поговорить с ними, чтобы это понять. А прийти надо ради твоего же будущего.

– Где это будет?

– Вероятно, в Уэно, в Сэйёкэне.

– В таких местах я не бывал. Сколько надо внести?

– Иены две, пожалуй, да ты не беспокойся. Я заплачу, если не сможешь.

Сансиро сразу вспомнил о тех двадцати иенах. Но сейчас это не показалось ему смешным. Ёдзиро предложил зайти в какой-нибудь ресторанчик на Гиндзе, полакомиться жареной рыбой в тесте. Деньги есть, сказал он. Удивительный человек, этот Ёдзиро! Сансиро, обычно покладистый, на этот раз отказался. И они с Ёдзиро пошли прогуляться. На обратном пути зашли в кондитерскую, и Ёдзиро купил целую груду пирожков с бобовым джемом и каштанами. «Отнесу сенсею», – сказал он и, нагруженный кульками, ушел.

Весь вечер Сансиро думал о Ёдзиро. Может быть, он сам станет таким же, если будет долго жить в Токио? Потом он представил себе, как пойдет к Сатоми занимать деньги. Его радовала возможность встречи с Минэко, хотя просить взаймы не так уж приятно. Ни разу в жизни Сансиро не занимал денег, да еще у девушки. Девушка всегда от кого-нибудь зависит, пусть даже и располагает средствами. Если он возьмет деньги так, чтобы ее брат не знал, могут быть неприятности, не только у него, но и у Минэко. Правда, Минэко не такая девушка, чтобы допустить неприятности, она, конечно, заранее все устроила. Во всяком случае, прежде всего надо с нею встретиться. Удобно будет – он попросит взаймы, неудобно – воздержится, напишет домой, чтоб прислали, и тогда уплатит за квартиру. Все и обойдется.

На этом Сансиро поставил точку и попробовал мысленно представить себе Минэко, ее лицо, шею, руки, кимоно, оби. Не один десяток вариантов предстоящей встречи нарисовал себе Сансиро – как отнесется девушка к его приходу, что скажет. Стоило ему договориться с кем-нибудь о встрече, ни о чем другом он уже думать не мог, все старался представить себе, как будет держаться партнер. Сам он к встрече никогда не готовился, о чем после жалел, поскольку имел обыкновение анализировать каждое свое слово, каждый поступок.

Как он будет держаться завтра с Минэко, этого он себе даже представить не мог. С некоторых пор Сансиро все чаще приходилось сомневаться в Минэко. Но что пользы от сомнений? До сих пор у него не было случая встретиться с девушкой с глазу на глаз и поговорить. С одного раза ничего не выяснишь. Но какая-то определенность необходима, иначе Сансиро не успокоится. Завтрашняя встреча даст ему, по крайней мере, возможность вынести самому себе приговор. Он увидит, как будет вести себя Минэко. Нынче вечером девушка не шла у него из головы. Но сколько он ни думал, картина получалась для него весьма благоприятная. Зато действительность была неумолима. Бывает же так, что на великолепно выполненной фотографии изображено что-либо малопривлекательное. Но фотография на то и фотография, чтобы точно воспроизводить реальность. И все же в подобных случаях сам снимок и то, что на нем изображено, являют собой дисгармонию.

Вдруг Сансиро осенила радостная мысль. Минэко не отдала Ёдзиро деньги, которые согласилась одолжить. Возможно, он и в самом деле не заслуживает доверия. Однако не исключено, что были на то еще другие причины. Именно они и внушают Сансиро надежду. Кроме того, сам факт, что Минэко согласилась одолжить деньги, говорит о ее добром к нему отношении. А ее желание вручить их ему лично… Тут Сансиро спохватился, что чересчур далеко зашел в своих мечтах, подумал: «А может, она посмеяться надо мной хочет?» – и почувствовал, что краснеет. Зачем бы ей понадобилось над ним насмехаться, на этот вопрос Сансиро вряд ли смог бы ответить или сказал бы, что она вообще насмешница. Он ни за что не воспринял бы ее насмешки как наказание, ведь она сама дала ему право быть самонадеянным.

На следующий день Сансиро повезло: не было послеобеденных занятий – не пришли преподаватели. Возвращаться домой ему не хотелось, и он отправился прямо к Минэко. По пути зашел подкрепиться. Сансиро не раз проходил мимо дома Минэко, но никогда у нее не был. На воротах под черепичным навесом висела табличка: «Сатоми Кёскэ». И, проходя мимо, Сансиро пытался представить себе, что за человек этот Сатоми Кёскэ – он ни разу его не видел…

Ворота оказались запертыми, и Сансиро вошел через калитку. От калитки до дома было ближе, чем он себе представлял. Сансиро пошел по дорожке, выложенной через неравные промежутки прямоугольниками гранита, которая привела его к красивой решетчатой двери. На звонок вышла служанка. «Минэко-сан дома?» – спросил Сансиро и сразу смутился оттого, что пришел в чужой дом да еще в гости к девушке. Служанка держалась почтительно и весьма строго. Она скрылась в глубине дома, но вскоре снова появилась и, вежливо кланяясь, сказала: «Пожалуйста». Сансиро последовал за служанкой и оказался в гостиной европейского типа, с тяжелыми занавесями на окнах, довольно мрачной.

– Будьте добры, подождите немного… – опять очень вежливо сказала служанка и ушла. Было тихо. Сансиро сел напротив небольшого камина, над которым висело продолговатое зеркало с подсвечниками по обеим сторонам. Немного посидев, Сансиро встал, погляделся в зеркало и опять сел.

Где-то в доме заиграла и смолкла скрипка. Словно ветер откуда-то принес ее звуки и тотчас унес. Сансиро испытал легкое разочарование – ему очень хотелось, чтобы поиграли еще немного, и, прислонившись к мягкой кожаной спинке кресла, он стал внимательно прислушиваться. Но через какую-то минуту Сансиро уже забыл о скрипке и принялся разглядывать зеркало с подсвечниками. Они еще больше подчеркивали европейский стиль комнаты. Снова зазвучала скрипка – несколько высоких, потом несколько низких нот, и снова смолкла. Сансиро был совершенно не знаком с европейской музыкой, но то, что он сейчас услышал, конечно, не было какой-то мелодией, даже частью ее. Просто небрежно провели смычком по струнам. Однако эти звуки удивительно гармонировали с настроением Сансиро. Как будто внезапно на него упало с неба несколько шальных градинок.

Сансиро, рассеянно смотревший в окно, перевел взгляд на зеркало и увидел там Минэко – она незаметно вошла в комнату. Служанка, оказывается, не закрыла дверь. Отодвинув портьеру, Минэко смотрела в зеркало на Сансиро и улыбалась.

– Рада видеть вас, – услыхал Сансиро у себя за спиной и, обернувшись, встретился с девушкой взглядом. Минэко слегка поклонилась, отчего волосы широкой волной упали ей на лоб. Это было дружеское, отнюдь не церемонное приветствие. Сансиро же привстал и отвесил ей низкий поклон. Минэко, будто не заметив этого, прошла к зеркалу и села напротив Сансиро.

– Наконец-то пожаловали, – сказала она все тем же приветливым тоном. На Минэко было нарядное атласное кимоно. Она, видимо, переодевалась и потому так долго не выходила в гостиную. Девушка молчала, но так и искрилась улыбкой, смеялись даже глаза. Весь облик Минэко вызывал в Сансиро сладкое томление. Под устремленным на него взглядом Сансиро заговорил с лихорадочной поспешностью:

– Сасаки…

– Он у вас был? – спросила Минэко, сверкнув своими ослепительно белыми зубами. Подсвечники по обеим сторонам зеркала как раз стояли у нее за спиной, на каминной доске. Впрочем, Сансиро сомневался, подсвечники ли это – такой они были удивительной формы. Сквозь плотные занавеси солнце, наверно, никогда не проникало в комнату. К тому же погода стояла пасмурная.

– Да, Сасаки был у меня, – ответил Сансиро на вопрос Минэко.

– Что же он вам сказал?

– Чтобы я пошел к вам.

– В самом деле? Только поэтому вы и пришли? – лукаво спросила Минэко.

– Да, – в замешательстве ответил Сансиро и добавил: – Да, именно поэтому.

Девушка согнала улыбку с лица, легким движением поднялась со стула, подошла к окну и стала смотреть на улицу.

– Пасмурный день. Наверно, холодно?

– Нет, удивительно тепло. И безветренно.

– В самом деле? – Минэко вернулась на прежнее место.

– Сасаки говорил… деньги… – начал Сансиро.

– Я знаю, – прервала его Минэко. – Как же это они потерялись?

– Их проиграли на скачках.

– Угораздило же, – сказала Минэко, однако лицо ее не выразило ни малейшего возмущения. Напротив, на нем играла улыбка. Немного помолчав, Минэко сказала: – Какие нехорошие люди!

Сансиро промолчал.

– Угадать на скачках еще труднее, чем прочесть в чужом сердце. Но вы с вашей беспечностью не пытаетесь даже прочесть в таком сердце, которое перед вами словно на ладони.

– Так ведь не я покупал билеты на скачки.

– Не вы? Кто же тогда?

– Сасаки.

Девушка неожиданно рассмеялась. Сансиро тоже стало смешно.

– Выходит, деньги нужны не вам. Забавно!

– Нужны-то они как раз мне!

– В самом деле?

– Ну да!

– Странно!

– Могу и не занимать!

– Отчего же? Вам это неприятно?

– Да нет, просто нехорошо брать деньги без ведома вашего брата.

– Почему же без ведома? Брат знает.

– Знает? Тогда можно… Впрочем, не надо. Я напишу домой, и мне пришлют примерно через неделю.

– Ну, если вас это тяготит… Принуждать… – уже другим, холодным тоном произнесла Минэко. Сансиро показалось, будто между ними легла пропасть. Напрасно он отказался от денег. Но теперь уже поздно жалеть. Минэко с отсутствующим видом рассматривала подсвечники. Сансиро не знал, как загладить неловкость. Девушка продолжала держаться отчужденно. Потом подошла к окну и спросила: – Дождя, пожалуй, не будет, как по-вашему?

– Пожалуй, не будет, – в тон ей ответил Сансиро.

– В таком случае я выйду прогуляться, – сказала девушка. Но для Сансиро эти слова прозвучали как «вы можете идти». Значит, не для него надела она свое сверкающее кимоно. Сансиро поднялся.

– Ну, я пойду.

Минэко проводила его до прихожей и, когда он надевал ботинки, сказала:

– Я провожу вас немного. Не возражаете?

– Как вам угодно, – ответил Сансиро, завязывая шнурки. Девушка подошла и шепнула ему на ухо:

– Вы рассердились?

Тут прибежала служанка проводить гостя.

С полквартала Сансиро и Минэко шли молча. Сансиро перебирал в памяти все, что говорила ему Минэко. Она избалована, думал Сансиро, независима, не то что другие женщины, и делает все, что ей заблагорассудится. Вот и сейчас вышла с ним погулять, ни у кого не спросившись. Родителей нету, а брат по молодости лет считает, что девушка должна пользоваться полной свободой. В деревне ей бы туго пришлось. Что она, интересно, сказала бы, доведись ей жить, как живет, к примеру, О-Мицу-сан? В Токио люди не связаны условностями, как в провинции, и женщины тоже ведут себя свободнее, хотя по сравнению с Минэко все равно кажутся несколько старомодными. Так что Ёдзиро прав. Минэко будто и в самом деле пренебрегает условностями, как ибсеновские героини. Но каковы ее истинные убеждения, этого Сансиро сказать не мог.

Молодые люди шли рядом. Прежде чем выйти на улицу Хонго, словно по молчаливому уговору, трижды сворачивали в переулки и все время двигались в одном направлении. На углу четвертого квартала Минэко наконец спросила:

– Вы куда идете?

– А вы?

Они посмотрели друг на друга. Сансиро был очень серьезен. Минэко же не стерпела и улыбнулась, опять показав свои ослепительно белые зубы.

– Пойдемте вместе!

Они свернули за угол, пошли в сторону железнодорожного полотна и шагов через тридцать оказались возле большого европейского здания. Минэко остановилась, вытащила из-за оби чековую книжку и печатку и обратилась к Сансиро: – Могу ли я попросить вас кое о чем?

– О чем же?

– Получите, пожалуйста, для меня деньги.

Сансиро взял книжку. Посередине было написано: «Текущий счет в банке Когути», а чуть сбоку: «Госпожа Сатоми Минэко». С чековой книжкой и печаткой в руке Сансиро стоял и смотрел на Минэко.

– Тридцать иен. – Девушка назвала сумму таким тоном, словно обращалась к человеку, привыкшему ежедневно получать в банке деньги. Хорошо еще, что Сансиро, когда жил в провинции, не раз ездил в город Тоёцу получать деньги по чековой книжке. Поднявшись по каменным ступенькам, Сансиро толкнул дверь и вошел в банк. Отдал служащему книжечку и печатку, получил нужную сумму и вернулся к Минэко, которая ждала его поодаль, пройдя десяток шагов в сторону железнодорожной выемки. Сансиро полез было в карман, чтобы отдать Минэко деньги, но она вдруг спросила:

– Вы были на выставке Тансэйкай?[50]

– Нет еще.

– У меня есть два пригласительных билета, но все недосуг сходить. Пойдемте сейчас?

– Пойдемте.

– А то выставка скоро закроется и мне будет неловко перед Харагути-сан.

– Это он прислал вам билеты?

– Да. А вы его знаете?

– Видел как-то у профессора Хироты.

– Интересный человек, правда? Сказал, что учится играть на народных инструментах.

– В тот раз он говорил о цудзуми. Потом…

– Потом?..

– Потом, кажется, сказал, что собирается писать ваш портрет. Это верно?

– Да, я ведь первоклассная модель!

Не будучи остроумным, Сансиро не нашелся что ответить, чем несколько разочаровал Минэко, которой очень хотелось услышать, что он на это скажет.

Сансиро вытащил из кармана чековую книжку и печатку и отдал девушке.

– А деньги? – спросила Минэко. Сансиро думал, что деньги он вложил в чековую книжку, но их там не оказалось. Он снова пошарил в кармане, вынул потрепанные ассигнации и протянул Минэко. Но девушка не взяла их.

– Прошу вас, оставьте у себя, – сказала она. Сансиро было заколебался, но спорить он не любил, тем более на улице, и, кладя деньги в карман, подумал: «Удивительная девушка!»

По улице шли студенты. Все они с любопытством смотрели на Сансиро и Минэко. Некоторые, пройдя мимо, даже оглядывались. Дорога до выставочного зала показалась Сансиро очень длинной. И все же у него не было ни малейшего желания сесть на трамвай. Шли они медленно и лишь около трех часов подошли к выставочному залу. Афиша необычной формы, иероглифы «Тансэйкай», обрамлявшая их виньетка – все поразило Сансиро своей новизной. Новизной в том смысле, что ничего подобного в Кумамото он не видел. Скорее, это выглядело причудливо. В самом зале все было еще непривычнее. Сансиро мало смыслил в живописи. Единственное, что он мог, это отличить масло от акварели.

И все же одни картины ему нравились, он охотно купил бы какую-нибудь, другие – нет. Однако мнения своего не высказывал, чтобы не попасть впросак.

«Нравится вам эта картина?» – спрашивала Минэко. «Да как вам сказать…» – отвечал Сансиро. «Не правда ли, это интересно?» – говорила девушка. «Пожалуй», – отвечал Сансиро. В общем, разговор не клеился. То ли Сансиро недалек и не умеет поддержать беседу, то ли просто не желает ее вести. Хорошо, если он молчит из скромности и не корчит из себя знатока. Но может быть, он просто не снисходит до разговора с Минэко?

Часть стены занимали картины брата и сестры, долгое время путешествовавших за границей. Перед одной из них Минэко остановилась.

– Не правда ли, это Венеция?

Пожалуй, и в самом деле Венеция. Это было понятно и Сансиро. Хорошо бы поплыть вот в такой гондоле. О гондоле Сансиро слыхал еще в бытность свою в колледже. Ему понравилось это слово, он даже запомнил, как оно пишется. В его представлении гондола была создана для любовных прогулок. Он молча разглядывал голубую воду, отражавшиеся в ней высокие дома и еще какие-то красные пятна. Вдруг Минэко сказала:

– Мне больше нравятся картины брата.

– Брата?

– По-моему, эту картину написал брат, разве не так?

– Чей?

Минэко удивленно взглянула на Сансиро.

– Ну как же, вон ту картину написала сестра, а эту – брат. Разве вы не видите?

Сансиро обернулся. Картин с видами зарубежных стран, мимо которых они только что прошли, было много.

– Разве их писал не один художник? – спросил Сансиро.

– А вы думали, один?

– Да, – растерянно ответил Сансиро. Потом посмотрел на Минэко, Минэко – на него, и оба рассмеялись.

– Ну, знаете… – сказала Минэко, нарочно округлив глаза и понизив голос. Легко ступая, она пошла дальше, а Сансиро продолжал стоять, рассматривая виды Венеции. Увлеченный, он не заметил, что девушка остановилась и внимательно его разглядывает. Вдруг кто-то ее окликнул:

– Сатоми-сан!

Минэко и Сансиро обернулись. Неподалеку от двери с табличкой «Канцелярия» стоял Харагути. За спиной у него во весь свой рост возвышался Нономия. Минэко мельком посмотрела на Харагути и перевела взгляд на Нономию. Потом подошла к Сансиро, чуть-чуть, чтобы никто не заметил, наклонилась к нему и что-то прошептала. Сансиро не расслышал и хотел переспросить, но Минэко отошла от него и уже здоровалась с Харагути и Нономией.

– Замечательную спутницу вы себе избрали для выставки, – сказал Нономия Сансиро.

– А мы хорошая пара, правда? – опережая Сансиро, ответила Минэко. Нономия ничего не сказал и стал смотреть на портрет величиной с татами. Портрет был сплошь написан темными красками, без единого просвета, так что одежда и головной убор сливались с фоном. Только лицо белело, худое, изможденное, с впалыми щеками.

– Копия? – спросил Нономия у Харагути, который оживленно рассказывал Минэко:

– Выставка скоро закрывается. Посетителей становится все меньше. Первое время я каждый день заходил в канцелярию, а теперь лишь изредка заглядываю. Как раз нынче пришел по делу и затащил сюда Нономию-сан. Кстати, и вас встретил, просто повезло! Сразу же после закрытия надо будет приступить к подготовке выставки будущего года, так что дел по горло. Выставку откроем несколько раньше обычного – до того, как начнет цвести сакура. Так удобнее для членов общества. Словом, выставка будет следовать за выставкой. Работы уйма. Я еще намерен во что бы то ни стало написать ваш портрет. Готов рисовать вас даже тридцать первого декабря, разумеется, если вы позволите. И выставлю ваш портрет здесь.

Лишь после этой тирады Харагути повернулся к картине, о которой его спросил Нономия, все время рассеянно ее созерцавший.

– Что скажете о Веласкесе? Правда, это копия. К тому же не очень удачная, – объяснил Харагути. Для Нономии этого было вполне достаточно, и он ни о чем больше не спрашивал.

– А кто делал копию? – спросила Минэко.

– Мицуи. Обычно у него хорошо получается. Но эта его работа восторга не вызывает. – Харагути встал поодаль от картины и добавил: – Копировать гениального художника не так-то просто.

Сансиро с любопытством смотрел на Харагути, который, склонив голову набок, разглядывал картину.

– Все посмотрели? – спросил художник у Минэко. Он все время обращался к ней одной.

– Нет еще.

– А что, если отправиться сейчас в Сэйёкэн? Угощу вас чаем. Мне все равно надо туда по делу… Хочу посоветоваться с менеджером насчет выставки. Мы с ним приятели… Сейчас самое время выпить чаю. Потом будет ни то ни се – для чая поздно, для обеда – рано. Ну как? Пойдемте?

Минэко взглянула на Сансиро. Вид у него был совершенно безразличный. Нономия тоже стоял, не вмешиваясь в разговор.

– Раз уж пришли, надо все посмотреть. Верно, Огава-сан? – спросила Минэко.

– Верно, – ответил Сансиро.

– Тогда сделаем так. Посмотрите последние работы Фуками-сан, они в том зале, в глубине. А потом приходите в Сэйёкэн. Я буду ждать вас там.

– Спасибо.

– Только помните: у Фуками-сан акварели особые. В них важен не столько сам рисунок, сколько настроение. Их надо смотреть именно с этой точки зрения, можно обнаружить весьма интересные вещи.

Минэко поблагодарила Харагути и, когда они вместе с Нономией ушли, проводила их взглядом.

В зале со скудным освещением, куда пришли Минэко и Сансиро, одну из стен занимали последние работы художника Фуками. Почти одни акварели, как и говорил Харагути. Особенно понравились Сансиро тона акварелей, сдержанные, но богатые контрастами, довольно однообразные, настолько бледные, что хотелось выставить их на солнце, чтобы немного оживить. Зато чувствовалось, что кисть художника ни на секунду не отрывалась от холста, словно написанного одним дыханием, что художник чужд условностей в живописи. Люди у него были как бы вытянуты в длину, с маленькими головами и очень напоминали молотильный цеп. Была и в этом зале картина с изображением Венеции.

– Опять Венеция, – сказала Минэко.

– Да, – отозвался Сансиро и тут же спросил: – Что вы мне давеча сказали?

– Когда?

‒ Когда я разглядывал Венецию в том зале. Я не расслышал.

Девушка ничего не ответила, лишь улыбнулась, сверкнув ослепительно белыми зубами.

– Если ничего важного, можете не говорить.

– Нет, ничего важного.

Сансиро как-то странно смотрел на Минэко. Был уже пятый час, и в зале стало сумрачно, тем более что погода стояла пасмурная. Посетители почти все разошлись, и Минэко с Сансиро были одни в зале. Девушка подошла к Сансиро.

– Видите ли… Нономия-сан…

– Что Нономия-сан?

– Надеюсь, вы понимаете.

Сансиро словно захлестнуло волной, грудь стеснило, и он спросил:

– Вы посмеялись над Нономией-сан?

– Посмеялась? – с самым невинным видом произнесла Минэко. Сансиро сразу сник, потеряв всякую охоту продолжать разговор, и медленно пошел вперед. Минэко последовала за ним. – Я и над вами не собиралась смеяться, – сказала она. Сансиро остановился и смерил девушку взглядом:

– Ладно.

– Что же я сделала плохого?

– Я и говорю, что все хорошо.

Девушка отвернулась. В дверях они коснулись друг друга плечами, и Сансиро почему-то вспомнил женщину, с которой ехал в поезде. Это мимолетное прикосновение отозвалось в нем сладкой болью.

– Все хорошо? Вы правду говорите? – тихо спросила Минэко. Навстречу им шли несколько посетителей.

– Как бы то ни было, давайте уйдем отсюда, – сказал Сансиро. На улице шел дождь. – Вы сейчас в Сэйёкэн?

Минэко молчала, стоя под дождем посреди широкой, поросшей травой площадки перед музеем. Оглядевшись, Минэко указала рукой на рощицу напротив.

– Пойдемте туда, переждем дождь.

Похоже было, что дождь и в самом деле скоро прекратится. Они укрылись под большой криптомерией. Дерево слабо защищало от дождя. Но, промокшие и озябшие, они продолжали стоять.

– Огава-сан… – проговорила девушка. Сансиро, созерцавший все время небо, сдвинув брови, повернулся к Минэко. – Вы обиделись?

– Оставим этот разговор.

– Однако… – Минэко приблизилась к нему. – Мне захотелось так поступить, сама не знаю почему, но я не собиралась оскорблять Нономию-сан.

Девушка как-то по-особенному смотрела на Сансиро, и глаза ее, казалось, говорили: «Разве не для вас я это сделала?»

– Прошу вас, оставим это, – повторил Сансиро.

Дождь усилился. Сухим оставался лишь совсем крохотный кусочек пространства. И Сансиро с Минэко стояли так близко, что почти касались друг друга.

– Пожалуйста, расходуйте те деньги, – услыхал Сансиро сквозь шум дождя.

– Возьму в долг. Столько, сколько нужно.

– Все расходуйте, пожалуйста!

9

Сансиро в конце концов сдался на уговоры Ёдзиро и, облачившись в черное шелковое хаори[51], отправился на обед в Сэйёкэн. Это хаори, писала мать, сшила О-Мицу-сан, а ткань соткала ее мать, выкрасила в черный цвет и украсила белыми гербами. Сансиро тут же его примерил, но оно ему не понравилось, и он сунул его в шкаф. Ёдзиро сказал, что это грешно, и пригрозил отобрать хаори и носить, если Сансиро будет упорствовать. Сансиро и тут уступил. Надел, и оказалось совсем неплохо.

И вот Сансиро в своем черном шелковом хаори вместе с Ёдзиро стоял в вестибюле Сэйёкэна. Ёдзиро объяснил, что именно так надо встречать людей уважаемых. Сансиро этого не знал, к тому же самого себя тоже считал человеком уважаемым. Но уж если ему действительно положено встречать гостей, то, во всяком случае, не в этом хаори из грубого домотканого шелка. Лучше бы он надел форму. Приглашенные между тем постепенно собирались. Каждого, кто входил, Ёдзиро останавливал и перебрасывался с ним несколькими словами, будто со старым знакомым. Сдав служителю шляпы и пальто, гости направлялись в слабоосвещенный коридор несколько в стороне от широкой лестницы, и тогда Ёдзиро подробно объяснял Сансиро, кто такой и что собой представляет тот или иной приглашенный. Так что теперь Сансиро знал в лицо многих именитых людей.

Гости почти все собрались. Среди тридцати приглашенных были Хирота и Нономия. Нономия, хотя и занимался естественными науками, очень любил живопись и литературу, поэтому, по словам Ёдзиро, Харагути и притащил его сюда. Харагути, разумеется, пришел первым, хлопотал, распоряжался, расточал улыбки, теребил свою французскую бородку, словом, занят был до чрезвычайности.

Когда рассаживались, каждый выбрал себе место по желанию, без лишних споров и церемоний. Даже Хирота, уж на что медлительный, и то сел одним из первых. Ёдзиро и Сансиро заняли места у входа.

Между Нономией и Хиротой сидел критик в полосатом хаори. Напротив них – доктор наук по имени Сёдзи. Тот самый профессор, о котором Ёдзиро говорил, что он наиболее влиятельное лицо на филологическом факультете. Держался он весьма солидно, носил сюртук, отрастил длинные волосы, которые в сиянии электрических ламп сверкали темными волнами. Его голова являла полный контраст коротко остриженной голове Хироты. Харагути сидел довольно далеко от них, в углу, напротив Сансиро. Под отложным воротником у него был повязан черный шелковый бант, широкими концами прикрывавший грудь. Ёдзиро сказал, что во Франции все художники носят такие банты. А Сансиро ел бульон и думал, что точно таким же бантом завязывают пояс кимоно. Разговор за столом становился все оживленнее. Однако Ёдзиро не болтал, как обычно, он пил пиво и больше молчал, видимо, стеснялся, что было ему совершенно несвойственно.

– Не произнести ли тебе de te fabula? – тихонько сказал Сансиро.

– Здесь не место, – ответил Ёдзиро, отвернулся от Сансиро и заговорил с соседом. – С удовольствием прочел вашу статью, – сказал Ёдзиро, – и извлек для себя немалую пользу.

Это выражение признательности в устах Ёдзиро поразило Сансиро. Не Ёдзиро ли нещадно поносил эту же статью в разговоре с ним? Тут Ёдзиро снова повернулся к Сансиро.

– Твое хаори просто великолепно! И весьма к лицу тебе. – Он с особым вниманием разглядывал белые фамильные гербы. В это время Харагути, обладавший громким от природы голосом, заговорил с Нономией, сидевшим от него довольно далеко. Хирота с доктором наук прервали разговор. Остальные тоже замолчали. Все внимание теперь было сосредоточено на Харагути и Нономии.

– Вы уже закончили свои опыты с давлением светового луча? – спросил Харагути.

– До конца еще очень далеко, – ответил Нономия.

– Хлопотная это, видно, штука. Требует еще больше упорства и терпения, чем наша профессия.

– Картину можно написать сразу, по вдохновению, а для физических опытов одного вдохновения мало.

– Для живописи тоже. Этим летом мне довелось услышать разговор двух старушек. Они обсуждали вопрос о том, кончился ли уже сезон дождей. Одна из них недовольно проворчала: «Вот в старину, бывало, прогремит гром, считай, что сезон дождей кончился, а сейчас все переменилось». – «Что вы, что вы, – отвечает ей другая, – гром еще ничего не значит». Так вот я и говорю, что одним вдохновением картину сейчас не напишешь. Не знаю, как обстоит дело с романами. Может быть, вы, Тамура-сан, нам скажете?

Писатель Тамура, сидевший рядом с Харагути, ответил, что единственным источником вдохновения для него является требование издателей поскорее сдать рукопись. Все весело рассмеялись. Затем Тамура очень серьезно спросил Нономию, есть ли у светового луча давление и как это можно проверить.

– Из слюды или другого подобного ей материала изготовляют тонкие круглые пластинки величиной примерно с фишку в известной настольной игре, пластинки подвешивают на кристаллическую нить, помещают в вакуум, затем на их поверхность под прямым углом направляют свет дуговой лампы. Под давлением света пластинки приходят в движение.

Все с интересом слушали Нономию. Сансиро вспомнил, как сразу же по приезде в Токио пришел в лабораторию к Нономии и увидел подзорную трубу. «Вот, значит, какое сложное устройство было в той коробке из-под маринованных овощей!»

– Послушай, а разве бывает кристаллическая нить? – вполголоса спросил он у Ёдзиро. Ёдзиро мотнул головой. Тогда Сансиро обратился с тем же вопросом к Нономии.

– Бывает, – ответил Нономия. – Если кристаллический порошок расплавить пламенем газовой горелки и расплавленную массу растянуть, то образуется тонкая нить.

– Вот как? – сказал Сансиро и умолк. Тут в разговор вмешался сидевший рядом с Нономией критик в полосатом хаори:

– Мы, разумеется, полнейшие невежды в этой области, но расскажите, как вы это обнаружили?

– Подобные гипотезы существовали еще во времена Максвелла[52], но первым это экспериментально доказал Лебедев[53]. Сейчас даже существует мнение, будто под давлением света хвост кометы, о которой вы все слышали, вместо того чтобы оказаться в сфере притяжения Солнца, неизменно отклоняется в противоположную сторону.

Критик был восхищен.

– Сама по себе гипотеза интересна, а главное, каковы масштабы!

– Дело не только в масштабах. Отрадно, что эта гипотеза никому не приносит вреда, – заметил Хирота.

– И если она не подтвердится – никто не пострадает, – засмеялся Харагути.

– Пожалуй, подтвердится, – очень серьезно сказал Нономия. – Давление света пропорционально квадрату радиуса, а притяжение – радиусу в кубе. Поэтому, чем меньше предмет, тем слабее сила притяжения и тем сильнее давление светового луча. Допустим, что хвост кометы состоит из мельчайших частиц, тогда он неизбежно должен быть отброшен в противоположную Солнцу сторону.

– Вреда, разумеется, это не принесет, – не меняя тона, сказал Харагути, – только расчеты замучают. Так что есть тут свои плюсы и минусы.

На этом разговор прекратился, все с наслаждением принялись за пиво.

– Физиков, пожалуй, не причислишь к натуралистической школе, – вдруг произнес Хирота. При словах «физики» и «натуралистическая школа» все насторожились.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил Нономия.

– Судите сами, – стал объяснять Хирота. – Чтобы исследовать давление светового луча, недостаточно просто наблюдать природу. Это явление не лежит на поверхности. Поэтому необходимо специальное устройство, скажем, нить из кристаллов, или вакуум, или же слюдяная пластинка, чтобы это давление стало видимым. Верно? Вот почему я и говорю, что физиков к натуралистам не причислишь.

– И к романтикам тоже, – вставил Харагути.

– Именно к романтикам, – безапелляционно заявил Хирота. – Создать между предметом и направленным на него световым лучом такое соотношение, которого не сыщешь в природе, разве это не романтика?

– Но коль скоро уже существует такое соотношение и остается только наблюдать присущие световому лучу свойства, то все последующее – не что иное, как натурализм, не правда ли? – сказал Нономия.

– Я бы назвал физиков романтическими натуралистами, – заявил доктор филологических наук, сидевший наискосок от Нономии. – Есть в них что-то ибсеновское, верно?

– Да, в ибсеновских пьесах упоминаются примерно такие же устройства, как в лаборатории Нономии-кун, только весьма сомнительно, чтобы работающие возле них люди, подобно световым лучам, следовали законам природы, – вмешался в разговор критик в полосатом хаори.

Профессор Хирота поставил проблему несколько шире.

– Возможно, все это так, – сказал он, – но вот что, мне кажется, следует помнить, когда речь идет о человеке. В определенных условиях человек может и вправе действовать вразрез с установленными правилами. Но, как ни удивительно, человек, подобно световому лучу, следует механическим законам, отчего и возникают подчас самые нелепые заблуждения. Хочешь кого-нибудь рассердить, а он смеется, хочешь рассмешить, а он сердится. Словом, все наоборот. И все же человек – это человек!

– Выходит, какой бы поступок ни совершил тот или иной человек в тех или иных условиях, все объясняется природой? – спросил писатель.

– Да, да, – откликнулся Хирота. – Каким бы мы ни изобразили человека, хоть один похожий на него непременно найдется. В самом деле, совершенно невозможно представить себе человека, совершившего нечеловеческий поступок. Просто зачастую не хватает мастерства изобразить истинного человека.

Писатель промолчал.

– Некоторые физики, собственно, тоже натуралисты, – снова заговорил доктор наук. – Галилей, например, обнаружил, что время качания висячей лампы в храме всегда одинаково, независимо от его амплитуды; Ньютон открыл, что яблоко падает благодаря силе притяжения.

– Таких натуралистов и в литературе предостаточно, – сказал Нономия и обратился к Харагути: – Скажите, Харагути-сан, а в живописи тоже есть натуралистическое направление?

– Разумеется, есть. Существует некий Курбе[54]. Страшная личность. Ve=rite= vraie[55]. Ничего не признает, кроме фактов. Хорошо, что он не очень популярен, просто считается представителем одного из направлений. Вероятно, и в литературе есть свои Моро[56] и Шаванны[57], не так ли? – спросил он у писателя, сидящего рядом.

– Вероятно, – ответил писатель.

Речей в конце обеда никто не произносил, если не считать Харагути, который в пух и прах разругал статую на Кудане[58]. Он сказал, что от таких памятников один вред, куда приятнее смотреть на статую красивой гейши. От Ёдзиро Сансиро узнал, что Харагути терпеть не может ваятеля статуи на Кудане.

Уже взошла луна, когда Сансиро и Ёдзиро вышли на улицу. Ночь выдалась ясная и прохладная.

– Хотелось бы знать, – сказал Ёдзиро, – понравился ли Хирота-сенсей доктору Сёдзи.

– Думаю, что понравился, – ответил Сансиро.

Ёдзиро остановился около водоразборной колонки и стал рассказывать, как нынешним летом обливался здесь водой, когда, изнывая от жары, вышел ночью прогуляться и, удирая от полицейского, взбежал на холм. Они постояли на Сурибатияме, полюбовались луной.

На обратном пути Ёдзиро вдруг стал извиняться, что до сих пор не вернул Сансиро денег. Но Сансиро уже почти забыл об этом и извинений Ёдзиро не принял всерьез, тем более что не рассчитывал получить от него эти деньги. Ёдзиро, кстати, и не обещал их вернуть, а лишь пространно объяснил обстоятельства, мешающие ему сделать это. Сансиро не столько слушал, что говорит Ёдзиро, сколько следил за тем, как он говорит… Ёдзиро рассказывал об одном своем знакомом, который решил покончить с собой из-за несчастной любви, но не знал, как это сделать. Топиться в море, броситься в кратер вулкана, повеситься – все эти способы казались ему неподходящими. Тогда он купил пистолет, но, как только собрался пустить себе пулю в лоб, к нему зашел приятель просить взаймы. Денег не было, но приятель так умолял его выручить, что вместо денег пришлось отдать пистолет. Приятель заложил его в ломбард, а когда выкупил и отнес по назначению, знакомый Ёдзиро уже раздумал стреляться и таким образом был спасен.

– Видишь, какие вещи случаются на свете, – заключил Ёдзиро. Сансиро смеялся. Рассказ друга показался ему забавным, хотя теперь он уже наверняка знал, что долг Ёдзиро ему не вернет. Когда же Ёдзиро строго заметил: «Нечего смеяться», – Сансиро стало еще смешнее.

– Чем хохотать, лучше бы вспомнил, что благодаря мне ты смог занять деньги у Минэко-сан!

– Что же из этого следует? – уже серьезно спросил Сансиро.

– Что следует?! Послушай, ты ведь любишь эту девушку!

Все этот Ёдзиро знает. Сансиро хмыкнул и снова устремил взор на далекую луну, мимо которой проплыло белое облако.

– Ты вернул долг?

– Пока нет!

– И не надо.

Сансиро ничего не ответил, а про себя подумал: «Какую-то чепуху мелет». У него и в мыслях не было не возвращать долга. Двадцать иен он уплатил за квартиру, а оставшиеся десять собирался на другой же день отнести Минэко. Но потом передумал, решив, что это может обидеть девушку, которая дала ему деньги с самыми добрыми намерениями. А потом, в минуту слабости, разменял эти десять иен. Из них, говоря по совести, он и уплатил за участие в нынешнем обеде. В результате осталось какие-то две-три иены, на которые Сансиро собирался купить теплую рубашку.

Потеряв надежду получить с Ёдзиро долг, Сансиро написал домой письмо с просьбой выслать ему дополнительно тридцать иен. Денег на учебу ему хватало, и он не знал, на что еще попросить, а поскольку лгать не умел, пришлось сказать правду, что дал взаймы другу, потерявшему деньги.

«Пожалуйста, пришлите», – написал Сансиро, но ответа пока не было. «Может, сегодня вечером придет». И Сансиро поспешил домой. Так и есть – на столе лежал конверт, надписанный матерью. К удивлению Сансиро, на нем была всего одна трехсеновая марка, хотя обычно письма от матери приходили заказные. К тому же письмо оказалось предельно коротким. Несвойственным матери сухим тоном была изложена лишь суть дела: «Деньги отправила Нономии-сан, у него и возьмешь». И все. Больше ни слова. Сансиро постелил и лег.

К Нономии Сансиро не пошел ни на другой, ни на третий день. От Нономии тоже никаких вестей не было. Чуть ли не через неделю он прислал служанку своей квартирной хозяйки с запиской: «Получил от вашей матушки то, что вы просили, зайдите». В перерыве между лекциями Сансиро спустился в уже знакомый ему подвал естественного факультета. Он собирался переброситься с Нономией несколькими словами и заодно взять у него деньги, но это оказалось не так просто. В комнате, которой летом единолично владел Нономия, теперь сидели несколько студентов и еще два-три человека солидного вида с усиками. Все они самозабвенно занимались своими исследованиями, отрешившись от солнечного мира где-то там, в вышине. Сосредоточеннее всех казался Нономия. Заметив Сансиро, заглянувшего в комнату, он подошел к нему и сказал:

– Вам из дому пришли деньги, но сегодня я их с собой не взял, так что придется вам зайти за ними ко мне домой. Заодно и поговорим.

Сансиро кивнул и попросил разрешения зайти нынче же вечером. Подумав, Нономия согласился, и на этом они распрощались. Какие упорные и настойчивые люди, эти естественники, с восхищением думал Сансиро, выходя из подвала на свет. Он успел заметить, что коробка из-под маринованных овощей и подзорная труба стояли на том же месте и в том же положении, что и летом.

Когда на лекции Сансиро обо всем рассказал Ёдзиро, тот посмотрел на него, словно на чудака, и сказал:

– Говорил я тебе, держи у себя эти деньги, не отдавай, так нет – не послушался, только зря потревожил старуху. Попадет тебе от Сохати-сан. Ничего глупее и не придумаешь.

Ёдзиро говорил с таким видом, словно не он занимал у Сансиро деньги. Да и Сансиро как-то забыл об этом и без тени упрека ответил:

– Я хочу вернуть деньги, вот и написал домой.

– Мало ли что ты хочешь, зато она не хочет.

– Не хочет?

Это «не хочет» даже для самого Сансиро прозвучало несколько фальшиво, однако Ёдзиро как ни в чем не бывало сказал:

– Оно и понятно. Будь у меня столько денег, сколько у Минэко, я бы тоже не стал их у тебя брать. Почему не быть добрым, если тебя это ни капельки не ущемляет?

Сансиро ничего не ответил и стал записывать лекцию. Но тут Ёдзиро снова зашептал ему на ухо:

– Сколько раз я давал взаймы, когда у меня водились деньги, никто и не думал возвращать. И мне это было приятно. Видишь, я всегда весел!

Даже не сказав «неужели», Сансиро лишь слегка улыбнулся и снова забегал пером по бумаге. Ёдзиро тоже угомонился и до конца занятий не проронил ни слова. Когда после звонка они выходили из аудитории, Ёдзиро вдруг спросил:

– Она влюблена в тебя?

Сансиро промолчал, поскольку следом за ними шли студенты, и обернулся к Ёдзиро, лишь спустившись по лестнице к боковому входу и выйдя на площадку перед библиотекой.

– Точно не знаю, – ответил Сансиро.

С минуту Ёдзиро на него смотрел, потом сказал:

– Допустим. А мог бы ты стать ее мужем, если бы знал точно?

Сансиро над этим никогда не задумывался, но подумал, что мог бы. Главное, чтобы Минэко его полюбила. Своим вопросом Ёдзиро поставил друга в тупик. Сансиро опустил голову.

– А вот Нономия-сан может, – сказал Ёдзиро.

– Между ними были какие-нибудь отношения? – очень серьезно спросил Сансиро.

– Не знаю, – коротко ответил Ёдзиро. Сансиро ничего больше не сказал.

– Ну ладно, иди к Нономии-сан, пусть отчитает тебя, – бросил Ёдзиро и пошел к пруду. А Сансиро так и остался стоять с дурацким видом, словно тумба с аляповатыми афишами. Между тем Ёдзиро вернулся.

– Послушай-ка, а может, ты женишься на Ёсико-сан? – смеясь, сказал он и снова пошел к пруду, увлекая за собой Сансиро. – Так, пожалуй, было бы лучше. Пожалуй, лучше.

В это время прозвенел звонок.

Вечером Сансиро отправился к Нономии. До условленного часа у него еще оставалось время, и он по пути зашел в большой европейский магазин. Приказчик разложил перед Сансиро самые разнообразные рубашки. Сансиро их разглядывал, поглаживал и никак не мог выбрать. Он стоял с небрежно-снисходительным видом, когда вдруг увидел Минэко и Ёсико; они зашли купить духи.

– О, кого я вижу! – воскликнула Минэко. – Благодарю вас за любезность.

Сансиро сразу понял, в чем дело. Речь шла о письме, которое он послал Минэко, вместо того чтобы зайти к ней и вернуть оставшиеся после платы за квартиру деньги. Исполненный горячей благодарности, Сансиро излил свои чувства в письме, нагромоздив все вежливые слова, какие только знал, и письмо получилось чересчур пространным. Однако послание, которое Сансиро с такой надеждой опускал в почтовый ящик, осталось без ответа. Напрасно он старался. С тех пор ему так и не представилось случая увидеться с Минэко. И сейчас, растерявшись, он даже не нашелся что ответить на вскользь брошенные девушкой слова: «Благодарю вас за любезность». Юноша разглядывал рубашку, которую держал перед собой, и думал, что Минэко холодна с ним, вероятно, потому, что с ней Ёсико. Потом он вспомнил, что собирается купить рубашку на деньги Минэко, но тут приказчик поторопил его вежливым: «Которую изволили выбрать?»

Девушки со смехом подошли поближе и вместе с Сансиро стали рассматривать рубашку. Наконец Ёсико сказала: «Эту и берите». Сансиро последовал ее совету. В свою очередь, Сансиро пришлось вместе с девушками выбирать духи, в которых он ровно ничего не смыслил. Вертя в руках флакон с надписью «Гелиотроп», он робко спросил: «Нравятся вам?» «Возьму, пожалуй», – ответила Минэко. Сансиро даже почувствовал легкое разочарование, так быстро все решилось.

Когда, выйдя из магазина, Сансиро хотел проститься с девушками, они стали прощаться друг с другом. «Так я пойду!» – кланяясь, сказала Ёсико. «Поскорее возвращайся», – тоже кланяясь, ответила Минэко. Оказалось, что Ёсико собралась к брату. Солнце садилось. В этот ранний вечер Сансиро снова представился случай отправиться в Оивакэ с красивой девушкой.

Сансиро не столько смущало, что он пойдет вдвоем с Ёсико, сколько перспектива оказаться с нею у Нономии. Может быть, пойти к Нономии завтра? Нет, лучше сегодня. Если Нономия, по просьбе матери, и впрямь собирается читать ему нотацию, вряд ли он станет это делать при Ёсико. Не исключено, что Нономия отдаст ему деньги и на этом все кончится. Словом, Сансиро решил схитрить.

– Я как раз тоже иду к Нономии-сан.

– Неужели? В гости?

– Да нет, у меня к нему небольшое дело. А вы в гости?

– Нет, тоже по делу.

Ни Сансиро, ни девушку такое совпадение не смутило. Вежливости ради Сансиро спросил, не помешает ли он, однако девушка не только словами, но всем своим видом выразила удивление: дескать, как можно такое спрашивать. Глаза ее как будто стали еще темнее и больше от удивления.

– Купили скрипку?

– А вы в курсе дела?

Сансиро не нашелся что ответить. Но девушка с невозмутимым видом сказала:

– До сих пор не купил, только обещает: «Куплю, куплю».

Сансиро в душе осудил не столько Нономию с Хиротой, сколько Ёдзиро.

С улицы Оивакэ Сансиро и Ёсико свернули в плотно застроенный узенький проулок, освещаемый лишь висевшими у домов фонарями. У дома Нономии молодые люди остановились. На расстоянии примерно квартала отсюда снимал комнату Сансиро. Он уже не раз успел побывать на новой квартире у Нономии, состоящей из двух комнат и отделенной от главного дома широким коридором. Чтобы попасть к Нономии, нужно было дойти до конца коридора, подняться на две ступеньки, там, по левую руку, и находилась его квартира. Веранда с южной стороны выходила в чей-то большой сад, и здесь всегда было тихо. Впервые очутившись в этой уютной квартире, Сансиро с восхищением подумал, что не так уж плохо было отказаться от аренды целого дома, как это сделал Нономия, и снять эту квартиру. В прошлый раз Нономия вышел в коридор и указал на крышу своего жилища: «Видите? Крыта соломой». Соломенная крыша, в отличие от черепичной, была редкостью в Токио.

Сансиро и Ёсико пришли, когда стемнело, и крыши видно не было. Но, заметив в окнах электрический свет, Сансиро вспомнил о соломенной крыше, и такое сочетание показалось ему забавным.

– Какие гости ко мне пришли! Просто интересно, – сказал Нономия. – Вы встретились у входа?

Ёсико объяснила, как было дело, и посоветовала брату купить такую же, как у Сансиро, рубашку. Потом сообщила, что недавно пробовала японскую скрипку и что у нее очень плохой звук. Раз уж он до сих пор не купил, пусть теперь купит другую, получше, хотя бы такую, как у Минэко-сан. Она долго приставала к брату со своими капризами, он терпеливо слушал, не выказывая ни умиления, ни досады, лишь время от времени произнося неопределенное: «Угу… угу…»

Сансиро тоже молчал. Одна Ёсико болтала без всякого стеснения, и все же она не казалась ни глупой, ни капризной. Сансиро слушал девушку, и на душе у него было радостно, как если бы он вышел в широкое, залитое солнцем поле. Он даже забыл об ожидавшей его нотации. Из этого состояния его вывели неожиданно произнесенные слова Ёсико:

– О, совсем забыла! Минэко-сан просила тебе кое-что передать.

– В самом деле?

– Разве ты не рад? – Нономия-сан поморщился.

– Глупая у меня сестра, – сказал Нономия, повернувшись к растерянно улыбавшемуся Сансиро.

– Совсем я не глупая. Да, Огава-сан?

Сансиро продолжал натянуто улыбаться.

– Минэко-сан просит тебя повести ее на концерт, устраиваемый «Литературной ассоциацией».

– Ей бы лучше пойти с Сатоми-сан.

– Он сказал, что будет занят.

– Ты тоже пойдешь?

– Конечно.

Так и не ответив ничего определенного, Нономия пожаловался Сансиро на сестру, которая мелет вздор, вместо того чтобы поговорить о серьезном деле, ради которого он, собственно, и пригласил ее сегодня. На вопрос Сансиро, что это за дело, Нономия ответил не как ученый, а по-житейски просто и откровенно, что Ёсико сделали предложение, что родители не возражают и теперь осталось лишь выяснить мнение самой Ёсико. «Что ж, прекрасно», – это было единственное, что мог ответить Сансиро. Он решил покончить со своим делом как можно скорее и уйти.

– Я слышал, – начал Сансиро, – что мать обеспокоила вас просьбой…

– Ну что за беспокойство, – возразил Нономия, достал из ящика стола конверт и отдал Сансиро. – Ваша матушка прислала длинное письмо, она тревожится, пишет, что обстоятельства вынудили вас, несмотря на скромную стипендию, одолжить деньги товарищу. Не важно, кто он, этот товарищ, но он не должен был так легкомысленно поступать, а уж если занял, надо было вовремя вернуть… Деревенские – народ простодушный, бесхитростный, поэтому думать так для них вполне естественно, – сказал Нономия. – Матушка не одобряет вашу щедрость, пишет, что каждый месяц вам присылают из дому деньги на учебу, а вы по легкомыслию вдруг дали взаймы двадцать иен… В письме я ощутил легкий укор и в мой адрес. Не знаю, как поступить. – Нономия усмехнулся.

– Мне очень жаль, – серьезно ответил Сансиро.

Видимо, Нономия не собирался поучать юношу и сказал уже несколько другим тоном:

– Стоит ли волноваться? Все это совершенные пустяки. Просто ваша матушка подходит к деньгам с деревенской меркой, и тридцать иен, которые вы попросили, для нее огромная сумма. На тридцать иен, пишет она, может прожить полгода семья из четырех человек. Неужели это правда? – спросил Нономия. Ёсико расхохоталась. Сансиро понимал, что вся эта история нелепа до смешного, хотя мать написала чистую правду. Он поступил и в самом деле опрометчиво и теперь испытывал легкое раскаяние.

– Это, выходит, пять иен в месяц, – прикинул Нономия, – значит, на одного человека иена с четвертью. Если разделить на тридцать, получится около четырех сенов в день – пожалуй, маловато даже для деревни.

– Что же они едят на такие мизерные деньги? – серьезно спросила Ёсико. Пришлось Сансиро отвлечься от собственных переживаний и подробно рассказать о деревенской жизни и ее обычаях. В семье Сансиро было принято раз в год дарить деревне десять иен. От каждого из шестидесяти дворов выделяли по одному человеку, все они собирались в деревенском храме и с утра до вечера пили саке и ели.

– И все на десять иен? – удивилась Ёсико. Угроза нотации, судя по всему, миновала. Еще немного поболтали, и Нономия вернулся к прежней теме.

– Знаете, ваша матушка просит выяснить обстоятельства и лишь в том случае, если я не найду в этом деле ничего неподобающего, передать вам деньги. Она просит обо всем подробно ей сообщить и приносит извинения за доставленные хлопоты. Как видите, я в затруднительном положении: деньги отдал, а обстоятельств не выяснил… Значит, это правда, что вы одолжили деньги Сасаки?

Сансиро понял, что Нономия все узнал от Ёсико, а та, в свою очередь, от Минэко. Странно только, что ни брат, ни сестра не заметили, как эти деньги совершили круг. И он как ни в чем не бывало ответил:

– Да, правда.

– Сасаки сказал, что поиздержался, купив билеты на скачки?

– Да.

Ёсико снова расхохоталась.

– Так и напишу вашей матушке. Только впредь таких денег лучше в долг не давайте.

Сансиро сказал, что не будет, и стал прощаться. Ёсико тоже собралась уходить.

– Куда же ты? Ведь нам еще надо поговорить, – остановил ее брат.

– Не обязательно!

– Обязательно!

– Вовсе нет! Я все равно ничего не знаю.

Нономия молча смотрел на сестру. А она продолжала:

– Право же, что толку спрашивать, выйду я или не выйду за человека, о котором представления не имею? Как я могу сказать, по душе он мне или нет?

Только сейчас Сансиро понял смысл этого «все равно ничего не знаю» и поспешил уйти, оставив Нономию с сестрой. Через тихий малоосвещенный проулок Сансиро вышел на улицу, повернул на север, и в лицо ему пахнуло ветром, налетавшим порывами с той стороны, где был его дом. «Сквозь этот ветер, – вдруг подумал Сансиро, – Нономия-сан проводит свою сестру к Минэко».

Сансиро поднялся к себе на второй этаж, сел и стал слушать, как шумит ветер. Его шум почему-то всякий раз напоминал Сансиро о судьбе, и когда от ветра громко хлопали ставни, ему хотелось сжаться в комок. Он не считал себя сильной натурой и сейчас подумал о том, что его жизнью со времени приезда в Токио, в общем-то, распоряжается Ёдзиро и при этом нередко над ним подшучивает, хотя и по-дружески. Вполне вероятно, что и в дальнейшем ничего не изменится и этот милый озорник Ёдзиро будет влиять на его судьбу. Но, пожалуй, еще сильнее влияние ветра, который шумит и шумит, не переставая.

Сансиро положил присланные матерью деньги под подушку и лег спать. Эти тридцать иен тоже шутка судьбы. Еще неизвестно, какую они сыграют роль в дальнейшем. Он должен вернуть эти деньги Минэко, они встретятся, и тогда непременно налетит порыв ветра-судьбы. «Пусть он будет как можно сильнее, этот порыв!»

С этой мыслью Сансиро уснул крепким здоровым сном. Ничто не могло ему помешать. Разбудили Сансиро звуки пожарного колокола. Он услыхал громкие голоса. Это был уже второй пожар со времени его приезда в Токио. Сансиро накинул поверх пижамы хаори и открыл окно. Ветер утих. Двухэтажный дом напротив чернел на фоне багрово-красного неба.

Поеживаясь от холода, Сансиро вглядывался в это красное небо и вдруг отчетливо представил себе собственную судьбу тоже окрашенной в красный цвет и множество мечущихся в этой судьбе людей. Потом он залез под теплое одеяло и сразу обо всем забыл.

Утром он проснулся как обычно, надел форму, взял тетради и пошел в университет, не забыв положить в карман тридцать иен. Расписание, к несчастью, было неудачным. До трех часов шли занятия. А после трех наверняка вернется из школы Ёсико. Да и Кёскэ, брат Минэко, может оказаться дома. Как-то неловко при них отдавать деньги.

– Ну что, – спросил Ёдзиро, – получил вчера головомойку?

– Да нет, обошлось.

– Так я и думал. Нономия-сан – человек с понятием, – изрек Ёдзиро, куда-то исчез и лишь через два часа снова появился на лекции.

– С Хиротой-сенсеем вроде бы все в порядке, – заявил он и на вопрос Сансиро, как у сенсея дела, ответил: – Можешь не беспокоиться. Расскажу как-нибудь на досуге. Кстати, сенсей тобою интересовался, спрашивал, почему не заходишь. Ты навещай его время от времени, это наша обязанность, ведь он одинок и скучает. Купи чего-нибудь да сходи. – С этими словами Ёдзиро снова исчез. А на следующей лекции опять появился. Среди лекции его, видимо, вдруг осенило, и он написал на клочке бумаги коротко, как в телеграмме: «Деньги получил?»

Сансиро хотел написать ответ, но тут заметил, что на него смотрит преподаватель. Сансиро скомкал записку, бросил под ноги, а Ёдзиро ответил лишь после лекции:

– Деньги получил, они при мне.

– Ага, это хорошо! Собираешься вернуть долг?

– Разумеется.

– Пожалуй, ты прав. Верни поскорее.

– Думаю сегодня.

– Гм, но она будет дома только к вечеру.

– Куда-нибудь ушла?

– Конечно, каждый день ходит позировать. Наверно, портрет почти готов.

– К Харагути-сан?

– Ага.

Сансиро узнал у Ёдзиро адрес Харагути.