Didier Van Cauwelaert

L’ENFANT QUI SAUVA LA TERRE

 

Перевод с французского Елены Клоковой

Оформление обложки Анастасии Ивановой

 

ван Ковеларт, Дидье

Мальчик, который спас Землю : роман / Дидье ван Ковеларт ; [пер. с фр. Е. Клоковой]. — М : Издательство АЗБУКА, 2025. — (Имена. Зарубежная проза).

 

ISBN 978-5-389-30921-0

 

16+

 

Тома всего лишь собирался умирать от неизлечимой редкой болезни, когда в его палату вдруг пожаловала женщина в костюме клоунессы и заявила: «Тома, спасение мира в твоих руках».

Звучало достаточно бредово, поэтому Тома ей, конечно же, не поверил. Но а что, если есть хоть крошечный шанс, что это и в самом деле правда? Что если хотя бы попробовать прислушаться к сумасшедшей, ведь что ему, в конце концов, осталось терять? А вдруг судьба Земли и всех ее обитателей и впрямь зависит именно от него?

Дидье ван Ковеларт создал неповторимый роман про веру в себя, в ближнего, в чудеса, в прекрасную планету, которую мы называем домом. Но это в первую очередь история не про волшебные выдумки, а про человечность и человечество, про светлые чувства, которые могут развеять мрак, и про надежду, которая умирает последней.

 

© Éditions Albin Michel — Paris 2024

Published by arrangement with

SAS Lester Literary Agency & Associates

© Клокова Е., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке.

ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

АЗБУКА®

 

 

 

 

— Здравствуй, Тома, — сказала вошедшая в палату клоунесса. — У меня для тебя хорошая новость: врачи бессильны, но ты можешь поучаствовать в лечении Земли. 

Я вежливо рассмеялся. Она присела на край кровати, между стойкой капельницы и тревожной кнопкой, сняла нос, сделанный из половинки шарика для пинг-понга, покрашенного в красный цвет, и продолжила: 

— Моя задача — помочь тебе перенаправить энергию. Будешь бороться за сохранение жизни на планете — сделаешь собственное выздоровление насущной необходимостью. 

У нее было набеленное лицо и алая улыбка от уха до уха, а голосок сексуальный, как у диктора GPS. Она сунула нос в карман плаща попугайной расцветки и заявила, что ее внешний вид — не более чем обертка, фантик, который помог ей миновать санитарный кордон.

— А клоунов что, не проверяют? 

— Считают, раз они тут, значит так и надо. Сто десять волонтеров «Посмеяться-в-больнице» навещают восемьдесят тысяч детей в год, они ни за что не подвергнут их риску. Показать тебе мой QR-код? 

Я пожимаю плечами. Когда меня привезли в больницу, главный администратор с гордостью заявил — хотел успокоить! — что отделение паллиативной медицины лучше других защищено от внешних возбудителей болезней. Я в ответ буркнул, что считаю все эти предосторожности маразмом, ведь мы и так умираем. Он опустил глаза на клавиатуру компьютера, пожелав мне «приятного пребывания» в заведении. 

Морфий затуманивает мозги, но я собираюсь с силами и спрашиваю незваную гостью, загримированную под пиццу:

— Ну и кто вы такая? 

— Это зависит от того, — она вздыхает и закидывает ногу на ногу, зазвенев бубенчиками мягких сапог, — кем ты желаешь меня считать: инопланетянкой, феей, Пресвятой Девой Марией? 

Я смотрю на психованную незнакомку, поглядывающую на меня из-под ресниц, и думаю, что все мои ровесники — нормальные парни — среагировали бы на нее, несмотря на надувную бабочку и синюю шапочку-шарлотку (она делает тетку похожей на ватную палочку!). 

Отвечаю прохладным тоном, что я слишком стар, чтобы верить в фей, инопланетян не существует, а религии только для того и нужны, чтобы колошматить друг друга по поводу и без.

— Ладно, тогда скажем, что я из будущего. Годится? 

— Пойдет. Из какого года? 

— Это неважно. Я пришла из никудышного будущего, которое попрошу тебя отменить, вычистив твое настоящее. Мы договорились? 

Я киваю, решив не противоречить посетительнице. Отец всегда призывал меня быть осторожным с психами, особенно если они выглядят как нормальные люди. 

— Я устал, мне нужно поспать. 

— Нет, Тома, ты должен грезить. Наяву. Чтобы снова научиться концентрироваться. 

Мои пальцы скрючиваются, я отвечаю: 

— Не знаю, в курсе ли вы, госпожа клоунесса... У меня синдром Бофора. 

— Отличный сыр. 

Я брежу... Она либо новичок в своем деле и даже не поинтересовалась диагнозом пациента, прежде чем соваться в его палату, либо решила меня разыграть. Провокативная терапия. Сцепив зубы, я невероятным усилием воли распрямляюсь — сантиметров на десять.

— Обращаю ваше внимание: это очень тяжелая болезнь! 

— Конечно, будь она неладна, иначе мы бы не встретились. 

— Сами вы... неладны! У меня все болит, лекарств не существует! Эта болезнь — «сирота»! 

— Ну так удочери ее. 

Она лучезарно улыбается, и я без сил роняю голову на подушку. 

— Я для того и пришла, — доверительным тоном добавляет она, придвинувшись ближе. — Приручи ее, очисти ее имя, надели привлекательными побочными эффектами... Какую власть имеет над тобой синдром Бофора? Он сделал тебя сильным и красивым [1].

Я округляю губы в немом «О!» в знак восхищения ее остроумием. Клоунесса выглядит довольной. Вот и хорошо, пусть «клоунотерапия» приносит пользу хотя бы клоунам! 

— Брось эту штуку, Тома! 

Она хватает мою руку, тянущуюся к кнопке морфиновой помпы. 

— У тебя есть другое средство, чтобы справиться с болью, герой. Закрой глаза и мысленно представь место, которое нравится тебе больше всего на свете. Знаешь, где оно? Хорошо.

Если есть порода людей, с которыми мне труднее общаться, чем с шутами гороховыми в форменном прикиде, то это гуру хорошего самочувствия. Заявляю: «Пляж!» — хоть это и не ее дело. 

— Ложись на песок и дыши глубоко-глубоко. Потом задержи дыхание. Отыщи одну из болезненных точек и, как на экране компьютера, подтяни ее курсором к мусорной корзине и выброси сильным выдохом. Возвращайся на пляж, сделай вдох, замри — и выбери следующую точку. Делай так всю ночь и увидишь результат. 

Я спрашиваю жеманным тоном: 

— И что? Я поправлюсь? 

— Сможешь не думать о боли. Страдание непродуктивно. Чтобы лечить Землю, нужно иметь ясный ум. До завтра, дружок. 

Она надевает красный нос и идет к двери под аккомпанемент бубенчиков. Я провожаю ее взглядом. В те времена, когда я еще мог ходить, папа однажды повел меня в цирк. Комические репризы мне ужасно не нравились, я совсем не хотел изображать смех, чтобы «быть как все» дети вокруг. Сегодня вечером, глядя, как закрывается дверь за ненормальной мифоманкой, наверняка сбежавшей из психиатрического отделения и стащившей из служебного шкафчика клоунский прикид, я испытываю странное чувство. Не чувствовал ничего подобного с тех пор, как попал сюда и врачи взяли власть над моей жизнью, чтобы подготовить к смерти. Я хочу довериться. Уцепиться за надежду. Наполняю легкие воздухом, закрываю глаза и восстанавливаю в памяти пляж из моего детства, где я барахтался в волнах вместе с папой. Это было до разлива нефти и проблем с ногами.

 

 

 

 

— Не понимаю, — говорит врач, проверив уровень морфина в капельнице. — Тебе действительно не больно? 

В его голосе звучит упрек. Я сухо прошу прощения. Он поджимает губы, отводит взгляд, велит сестре поддерживать дозировку и удаляется — почти бегом, крайне раздосадованный. Я его понимаю. Верить в чудеса противопоказано. Когда с человеком покончено — как со мной, — правильнее падать с минимальной высоты. 

Я слегка преувеличиваю, играю в провокацию. Боль слабее, чем накануне, это правда, но совсем она не ушла. Приемчик с пляжем и мусорной корзиной для страданий работал добрую часть ночи, но, когда я уснул, мне снились черный прилив и сидящий в тюрьме отец. К пробуждению файлы страданий вернулись на рабочий стол. Пришлось начинать с нуля избавление от боли, совершать мысленный переброс с пляжа в корзину, а доктор Шрек нагрянул с утренним обходом, дав мне время избавить от заражения только ноги и правую руку. 

— Не злись на него, когда он такой, — шепчет медсестра, перекладывая помпу на простыню, к моей ладони. 

Ее зовут Фату, она уже пять лет старшая на нашем этаже. Родом она из Кот-д’Ивуара, а фигурой напоминает кетчера. Бархатная рука в резиновой перчатке. Фату дала прозвище главврачу отделения, и он действительно напоминает людоеда-невежу из мультиков студии Dream Works с кожей яблочно-зеленого цвета и ушами-трубами. 

— Ты ему очень нравишься, только он не показывает этого. Он встревожен и опасается ложных надежд.

Я знаю. Читал в интернете. Когда человек с Бофором перестает чувствовать боль, значит, кроме мышц, затронуты нервы. Это начало конца. Я сразу решил не рассказывать им о «лекарстве» клоунессы. Надежда выглядит настоящей, и я приберегаю ее для себя — чтобы никто не разрушил. 

— Папа тебе сегодня звонил? — участливо интересуется Фату. 

— Да, все в порядке, спасибо. 

Мой тон не позволяет ей продолжить расспросы, она чувствует, что вступила на территорию тайного сада. На самом деле я уже неделю не получаю известий от папы. Это нормально: он имеет право всего на три минуты телефонного разговора в день, и я по срочности на втором месте после адвоката. 

— Через месяц Новый год, — напоминает она, как будто призывает продержаться до праздника. — Они наверняка разрешат ему пообщаться с сыном.

Меня бы это удивило, но я улыбаюсь и киваю. Не лишать же милую Фату иллюзий. Она уходит с глазами на мокром месте. В заведениях паллиативной медицины следует щадить персонал, особенно в педиатрии, где работы всегда выше крыши. На этаже много больных с онкологией в терминальной стадии, а они, несмотря на быструю ротацию, привязываются к пациентам. Я притворяюсь, что надеюсь на встречу с отцом, хотя он будет сидеть в тюрьме до суда и никто ему поблажек не сделает. Убийцу полицейского не пожалеют. Он во всем виноват. Он не спал ночами с тех пор, как я оказался в отделении, и уснул за рулем, когда ехал в больницу. Машина врезалась в дерево, оно сломалось, а в довершение всех бед на нем сидел капрал с биноклем, подкарауливавший водителей, говорящих по телефону. Легавый упал с ветки, приземлился на голову и умер на месте. Я — единственная папина надежда, его смягчающее обстоятельство. Хоть на это сгожусь...

 

 

 

 

Я почти доверху заполнил корзину страданий, когда в палату без стука вошла давешняя клоунесса. 

— Тебе сегодня лучше. 

Это не вопрос и не утверждение. Скорее приказ. 

— За работу! — велит она и начинает сеанс общения. Ослабив бабочку, снимает фальшь-нос и кладет в центр тумбочки, а потом садится на кровать и берет мои руки в свои. 

— Первым делом, Тома, хочу сказать, что ты не одинок. 

— Знаю, нас во Франции тридцать пять человек. Точнее, тридцать четыре с половиной: одна больная с четверга в коме. 

Она объясняет, что говорит не о «бофортистах», а о восьми тысячах. 

— Кого?

— Лекарей Земли.