автордың кітабын онлайн тегін оқу Сказки Нового года The Blueprint 2026
Павел Пепперштейн
Праздник в приморском отеле
Декабрь выдался темным, теплым, но совсем не ветреным — море в бухте набухло; лежало тихое, таило в себе йодистую угрюминку: то ли оно обиделось на что-то, или же, напротив, оцепенело в ожидании праздника — так сахарно цепенеют серьезные дети в декабрьские дни, скованные предчувствием почти невыносимого ликования. Эти дети надеются на то, что анфилада серых неулыбчивых дней приведет их в сверкающий зальчик, где сердце забьется птиченькой от восторга: там будет стоять облитая струящимися огнями елка, там…
Но в приморском отеле этой зимой не было детей — ни серьезных, ни шутколюбивых: никаких. Весь декабрь обитало здесь всего только четверо постояльцев: двое мужчин и две женщины. Жили они порознь, в разных номерах, да и знакомы между собой не были, хоть и приходились друг другу соотечественниками. Все четверо прибыли из огромной страны, лежащей далеко отсюда — на севере.
Здесь же, на южных островах, елок не наряжали — не произрастали тут елки. Поэтому нарядили иное растение, в кадке: оно влачило свое ароматное существование в отельном ресторане. Никто (ни из числа гостей, ни из персонала) не знал, как это растение называется. И не желал знать. Что не помешало бережным смуглокожим рукам развесить на витых ветках зеркальные шары, плоские золоченые звезды, серебряные полумесяцы, орехи и полосатые сладости в форме фараоновых жезлов.
Отель (даже не просто отель, но отель-резорт) назывался, между прочим, «Детокс» и обладал строгими правилами. Список этих правил и ограничений встречался здесь повсюду: в мрачных траурных рамках эти палевые листочки маячили на стенах в каждой комнате, в каждом коридоре, в каждом отельном закутке. Здесь строго-настрого воспрещалось пользоваться персональными гаджетами: все ноутбуки, лэптопы и айфоны сдавались в администрацию при заселении. И увидеть их снова гости могли только в момент прощания с отелем.
Здешний ресторан славился отличной кухней, но на употребление алкоголя накладывались кое-какие ограничения. Впрочем, в преддверии новогодних праздников все алкогольные табу рухнули: гостям оставили высоченный холодильник, полностью утрамбованный изнутри шампанскими бутылками. Оставили и еще два холодильника, где хрустела и морозилась разнообразная снедь.
Что значит: оставили? Да, именно так: гостей оставили одних в новогоднюю ночь. Персонал вежливо, но угрюмо извинился: эту ночь мы проводим с семьями, так повелось в нашей маленькой державе. Справляйтесь сами в эту праздничную ночь, но уже завтра вечером мы снова будем обслуживать вас. Обслуживать внимательно, заботливо, обходительно, но — без улыбок. Это не значилось в списке отельных правил, но, кажется, существовало одно негласное — персонал никогда не улыбался гостям. Никто не шутил и не отвечал на шутки. Этим темнокожим лицам так пошли бы свойственные им белоснежные улыбки — улыбки беспечные, мудрые, игривые, кокетливые, лихие… И они обменивались этими улыбками, щедро одаряли друг друга этими веселыми зубастыми зарницами, но… лишь в отсутствие гостей. С постояльцами же держались скорбно, строго — как с уважаемыми мертвецами.
Итак, в последний вечер года четверо постояльцев остались здесь одни. Законы праздничной ночи наконец-то усадили их за один стол в опустошенном, но сияющем отельном ресторане, выходящем на море. Море довлело здесь, огромное и темное, лежащее под беззвездным небом. Людей отделяла от моря лишь стеклянная створчатая стена… но чей-то палец нажал нужную кнопку, и стена послушно разъехалась, собралась складками, исчезла, слегка лучась: так исчезают ангелы. Холодом не охолонуло. Было тепло, влажно, безветренно. Четверо уже пили, хотя до наступления Нового года оставалось более часа. Уже второй раз хлопнула шампанская пробка, уже второй раз пена оросила скатерть. И безалаберно наполнялись и пригубливались бокалы. И уже легкая праздничная разнузданность являла себя в разговорах, хотя все четверо целый месяц до того прожили в одном отеле и даже словом не перемолвились.
— Вот и познакомились. Как говорится: лучше поздно, чем никогда. — произнесла самая молодая из них — девушка лет двадцати. — Будем ли мы с вами играть в традиционные исповедальные игры? Поведаем ли мы друг другу свое явное и сокровенное? Расскажем ли все наши жизни без утайки? Ответим ли друг другу на невымолвленный вопрос: что заставило каждого из нас броситься в объятия уединения, затаиться в этом самом дальнем из чужестранных уголков, оборвав на время все связи с миром? Почему каждый из нас пожелал встретить наступающий год без близких, без друзей, без возлюбленных — в одиночестве, которое обернулось компанией незнакомцев. Более того: отчего это каждый из нас захотел поставить себя в такие условия, когда ни поздравить никого нельзя, ни получить поздравления?
Ответил ей молодой человек, высокий, раздражительный, синеглазый, атлетически сложенный, с длинной черной бородой и маленьким, крайне румяным личиком, на котором постоянно сменяли друг друга два выражения: одно капризно-эгоцентрическое, а другое — плывущее, затерянное, глубоко нырнувшее в какую-то расщелину.
— Ваш взгляд говорит мне о том, что вы ожидаете от меня таких слов, как «мне все надоели» и «мне всё надоело». Ну да, мне все надоели и мне всё надоело, но дело не в этом. Дело в том, что мне надо хорошо поработать. Для этого нуждаюсь в уединении, в изоляции. Я драматург, пишу новую пьесу. Эта вещь, эта пьеса — она, как вампир, высасывает из меня мою кровь каплю за каплей. И я отдаю ей свою кровь без сожалений, без сомнений. Но ничего еще не закончено… Требуются еще несколько недель упорного труда. Пишу от руки, по старинке. Из-под живой руки и реплики выходят живые, медвяные, взъерошенные, как пух на темечке любезного птенца. А в целом: ноль интересного, никакой тайны. Всё интересное, все тайны — они будут потом, на подмостках. А нынче — труд и только труд. Безликий, терпеливый труд на фоне этого темного моря, этих крабов, этих молчаливых маслиноглазых официанток… Лучше вы расскажите. Вы задали тему исповеди, вот и исповедуйтесь на здоровье.
Девушка слизнула обрывок шампанской пены со своей холеной губы.
— Я не стану называть себя словом «студентка», хотя да, безусловно, я — студентка. Студеная студентка. Но на самом деле я просто тусовщица. Всё так банально. Я молода, прекрасна, у меня любящие и щедрые родители, у меня так много волшебных друзей. Я обожаю наряжаться, танцевать, шептаться с подружками… Господи, ну конечно же, любовь целиком и полностью оккупирует меня. Но я запуталась… Ох, как я запуталась! Вы трое… Мне кажется, вам всем так часто приходится видеть запутавшихся барышень, что я для вас как слово СКУКА, написанное гигантскими буквами на стене атомной электростанции. Короче, так вышло: у меня четыре любовника. Это невыносимо, но… Да, я люблю. Каждого из них. И каждого — разной любовью. Вот и нас здесь четверо: это число преследует меня! И как же я устала лавировать, скрываться, лгать, извиваться между ними! Они не знают ничего друг о друге, не подозревают даже. Но так продолжаться не может. Вы сказали, драматург, ваша вымышленная пьеса высасывает из вас кровь. А я вот теряю кровь и бьюсь в сетях своей собственной пьесы. Только она — не вымышленная…
— Значит, вы уединились, чтобы сделать выбор? — спросила женщина лет тридцати пяти, облеченная в черную просторную одежду, в очках с плоскими золотистыми стеклами.
— Да, выбор. Я знаю, что должна его сделать. Я надеялась, что, когда я убегу от всех за тридевять земель, скроюсь на курортных задворках мира… Останусь в тишине, в пустоте… Тогда мой ум очистится, и сердце тоже… Я ждала того мига, когда мои ум и сердце, обнявши друг друга, пропоют, промурлычат, прошепчут, выкрикнут ответ на вопрос: кто? Кто из четверых?
— И что же? Ваши ум и сердце ответили вам? — с неприятной усмешкой спросил четвертый постоялец — тот, что до сего мига молчал.
Это был грузный мужчина за сорок, с квадратным телом и белой, лысой, совершеннейше безволосой головой. Лицо ему выпало столь же белое и просторное, как и лысина. Лицо напоминало комнату с белыми стенами — комнату, в которой никто не живет, а только заходят иногда постирать и погладить белье. Глаза зеленели, как две полупрозрачные кнопки на стиральной машине: чистые, злобные, сонные, высокопарные, сентиментальные…
Девушка с четырьмя любовниками взмахнула ладонями, словно крыльями:
— Мои ум и сердце молчат. Месяц я провела здесь одна и все пыталась думать о них, о моих любовниках, взвешивать их на моих внутренних весах… Но ничего не выходило. Вместо этого я все эти дни смотрела на море и думала — да, думала о море. Только о нем. Только о море.
Девушка быстро встала и вышла на узкий балкон ресторана. Взгляд ее с таким жадным вниманием скользил среди волн, словно она отыскивала там волшебную рыбу, исполняющую желания. Или же чернокожую русалку, скрывающуюся среди теней черной воды.
— Море, почему ты такое странное? — спросили девушкины губы. — Такое просторное и вместе с тем такое тесное, словно бы сдавленное скалами со всех сторон? Море, ты такое тихое, затаившееся, как зверь в засаде. Такое большое и вместе с тем такое маленькое. Ты молчишь, но ты дышишь — я слышу твое дыхание, — слишком осторожное, слишком теплое дыхание оседает на моих щеках. Море, почему в тебе нет свежести? Море, где твой простор? Где твое отдохновение? Боже, как хочется свежести! Как мне нужна твоя необъятная дикая свежесть! Но ты душно дышишь, море! Душно и равнодушно дышишь. Или я заехала слишком далеко на юг: здесь не случается свежести.
Женщина в черном подошла к ней, положила суховатую худую руку на плечо.
— Может быть, мы поможем тебе выбрать? Мы, русские, часто доверяем незнакомцам. Незнакомцы — это случай. Олицетворение рока. Опиши своих любовников.
Девушка пружинисто вынырнула из-под женской руки.
— Первый — он самый красивый и самый веселый. Всё ему нипочем. Радость переполняет его глаза. Он — как солнечный свет. Все любят его, любуются им. И я люблю и любуюсь. Но рядом с ним я чувствую себя мрачной тенью. Второй — очень богат. Богат и щедр. Он зовет меня в миры процветания, довольства, преуспевания. Но я и сама из богатой семьи. Поэтому мне скучно в этих мирах. Третий — безумно талантлив. Но у него есть одно животное… ну да, домашнее животное… маленькая пушистая тварь. Совершенно безобидная, и он так привязан к этому нечеловеческому существу. Я же… меня оно смущает, пугает. Когда я заглядываю в очи этого нечеловечка — словно ледяной шарик глотаю. Последний же из моих любовников — больной старик. Когда я прихожу к нему на исходе ночи, после бешеных танцев в разноцветных клубах, он
