Тайлер Адамс, Шивлета Тагирова, Ахмед Калеел

Капитализм vs маоизм:
Президент Республики Перу А. Фухимори
против наркотеррористических сил, представленных леворадикальным движением «Сияющий путь»
(1991–1995 гг.)

Монография

Под общей редакцией 
доктора юридических наук 
Р. В. Жубрина

---

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК [323+324](85)

ББК 66.3(7Пер)

А28

Рецензенты:
Ницевич В. Ф., доктор политических наук, профессор, профессор Института права и управления Московского городского педагогического университета;
Краснов Р. В., кандидат филологических наук, проректор по социальной работе и молодежной политике Уральского государственного экономического университета.

В книге исследуются действия А. Фухимори в его противостоянии бесчинствам наркотеррористических сил внутри страны, движения «Сияющий путь», а также международного политического истэблишмента в описываемый период. Подробно анализируется роль и влияние насильственной и ненасильственной риторики как социального и культурного явления на перуанское государство, его социально-экономическое и общественное развитие, а также формирование общественного мнения, в том числе в ходе избирательных кампаний, при жестком противостоянии государства и леворадикального движения «Сияющий путь». Книгу делает особенной тот факт, что один из авторов получил уникальную возможность взять интервью у непосредственных свидетелей описываемых событий. Работу отличает тонкий психологизм. Очень интересны оценки различных мнений и взгляды широкого ряда зарубежных ученых и исследователей, политиков, экспертов, представителей различных международных СМИ.

Изображение на обложке с ресурса Freepik.com

УДК [323+324](85)

ББК 66.3(7Пер)

© Адамс Т., Тагирова Ш. В., Калеел А., 2023

© ООО «Проспект», 2023

СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ

Профессор Тайлер Адамс — признанный международный эксперт в области коммуникации. Родился в США. В 1992 году окончил магистратуру в Государственном университете Флориды по специальности «Теория коммуникации», а в 1995 году там же получил степень доктора философии (Ph.D) («Образовательное лидерство и коммуникация»).

Профессор Адамс имеет многолетнюю обширную педагогическую практику в Университете Луизианы, Университете Арканзаса в Монтичелло, Йельском университете, Государственном университете Флориды, Сент-­Бенетс-­Холл Оксфордского университета, Университете штата Айовы и др.

С 2004 по 2010 год доктор Адамс занимал должность директора аспирантуры в Университете Луизианы, где стал наставником для многих аспирантов, успешно защитивших под его руководством степень доктора философии.

Кроме того, с 2019 по 2020 год работал в должности декана Колледжа СМИ и массовых коммуникаций Американского университета в Дубае. До этого он занимал должность декана дополнительного образования в Багамском университете в Нассау (Багамы) (2018–2019). Являлся почетным зарубежным приглашенным профессором в Монтеррейском технологическом институте в Мексике (2017–2018). Преподавал в Кувейте в Университете науки и технологий Персидского залива в качестве профессора массовых коммуникаций (2015–2016). Также доктор Адамс некоторое время являлся заместителем декана в Университете бизнеса и технологий в Джидде (Саудовская Аравия) (2013–2014), преподавал в Пескаре (Италия) являлся научным сотрудником в Университете Габриэле Д’Аннунцио.

Тагирова Шивлета Викторовна — кандидат политических наук, эксперт в области международной образовательной политики.

Высшее образование получила в Российском университете дружбы народов, по специальностям «Государственное и муниципальное управление» и «Переводчик (французский язык)». В 2009 году защитила кандидатскую диссертацию по теме «Политика стратегического управления системой высшего образования: сравнительный анализ западного и российского опыта (на примере Франции, Великобритании и Российской Федерации)».

Работала координатором программы «Глобальное образование» Центра Совета Европы «Север-­Юг», первой совместной российской магистерской программы по правам человека, реализуемой при поддержке Управления Верховного комиссара по правам человека, в различные периоды занимала руководящие позиции в структурных подразделениях Министерства образования и науки Российской Федерации, Российского университета дружбы народов, НИУ «Высшая школа экономики», Российской государственной академии интеллектуальной собственности, а также возглавляла проектный офис приоритетного проекта «Экспорт российского образования».

Автор и соавтор более 30 публикаций по тематике рынка образовательных услуг, управлению инновационными процессами в высшем образовании, является разработчиком проектной документации приоритетного проекта «Развитие экспортного потенциала российской системы образования» (2017).

Имеет широкий опыт реализации крупных международных ­проектов.

Калеел Ахмед К. Калеел — профессор, журналист, переводчик, эксперт по международным отношениям, медиаконсультант и медиатренер.

Защитил диссертации «Трансформированные устойчивые выражения в пуб­лицистическом дискурсе: семантика и прагматика» в Воронежском госуниверситете (2011) и «Психологическая поддержка сотрудников первой линии обороны при пандемии COVID-19 в больницах ОАЭ и ее связь с их профессиональной удовлетворенностью» в Открытом Исламском университете (2022). Работал журналистом «RT Arabic» (Россия), директором телеканала «Аль Рувад» и главным редактором «Аль Шаркия ТВ» (ОАЭ). Является основателем «Академии медиаобучения Альшераа» и «Медиакадемии Аль Шаркия» (ОАЭ).

Профессор Калеел преподавал в различных университетах ОАЭ: Синергия, Аль Гурейр, Американском университете в Эмиратах, в настоящее время работает в Высших колледжах технологий.

Он автор и соавтор около 40 научных работ, в том числе четырех книг, а также трех статей, опубликованных в журналах Скопус. Область его научных интересов составляют прикладные СМИ, журналистика, массовые коммуникации, медиалингвистика, новые медиа, пиар, социальные сети.

Доктор Калеел является членом Синдиката иракских журналистов, членом Международной федерации переводчиков, а также членом экспертного комитета при Министерстве образования и науки Ирака. Он также был кандидатом на пост министра иностранных дел в правительстве Ирака (2018).

ГЛОССАРИЙ

Автократия — «…правление одного человека, обладающего неограниченной исполнительной властью. Автократическое правительство не содержит никаких правовых положений об ограничении полномочий, ответственности или упорядоченной преемственности. Правление произвольно и обеспечивается силовым механизмом»1.

Авторитаризм — «основан на типе господства, которое зависит от централизованного исполнительного контроля и принуждения … это система, которая прилагает все усилия, чтобы внедрить в общество механизм государства, одновременно предоставляя государству полный контроль»2.

Борьба с незаконными вооруженными формированиями — «военная сила, применяемая против революционной группы, пытающейся свергнуть установленный режим»3.

Внутренняя национальная террористическая риторика — «применение насилия или угроза применения насилия, рассчитанная на создание атмосферы страха и тревоги»4; уловки, связанные с использованием убийств, физического насилия и других способов принуждения по отношению к нациям, группам или отдельным лицам такого же национального происхождения, что и террористический ритор.

Геноцид — «уничтожение групп людей из-за их расовой, религиозной, национальной или этнической принадлежности»5.

Демократия — «идеология, построенная вокруг либеральных ценностей индивидуальной свободы, равенства, человеческого достоинства и братства, ограниченного правления, верховенства закона и демократического процесса»6.

Долларовая дипломатия — «использование внешней политики США для продвижения и защиты частных американских интересов и инвестиций»7.

Капитализм — «экономическая система, основанная на частной собственности средств производства и рыночной экономике спроса и предложения»8; «экономическая теория и система, основанная на принципах свободного предпринимательства»9.

Каудилизм — предполагает «принцип личного или “боссового” политического правления в латиноамериканской политике»10.

Коммунизм — «идеология, призывающая к ликвидации капиталистических институтов и созданию коллективистского общества, в котором земля и капитал находятся в общественной собственности и в котором больше не существует классовых конфликтов и принудительной власти государства»11.

Конкурентоспособность — «необходимость на свободном мировом рынке иметь возможность эффективно конкурировать с производителями во многих других странах в производстве и продаже товаров и услуг»12.

Международная террористическая риторика — «применение насилия или угроза применения насилия, рассчитанная на создание атмосферы страха и тревоги»13; уловки, связанные с использованием убийств, физического насилия и других способов принуждения к нациям, группам или отдельным лицам, не принадлежащим к национальному происхождению террористического ритора.

Международный валютный фонд (МВФ) — «специализированное учреждение Организации Объединенных Наций, учрежденное Бреттон-­Вудской валютно-­финансовой конференцией 1944 года для содействия международному валютному сотрудничеству»14.

Милитаризм — «влияние или преобладание вооруженных сил в политической жизни нации»15.

Мятеж — «восстание против существующего правительства группой, не признанной воюющей»16, «отличается коррумпированным, лживым и эксплуататорским характером общественных норм, ценностей и институтов. Установленный порядок нарушается, и отдельные лица, учреждения и группы несут прямую ответственность за проблемы»17.

Новые общественные движения (НОД) — «это социологический термин, обозначающий классовые расколы, вспыхнувшие в 1980-х годах и продолжающиеся по настоящее время; описывается как «новая гегемония масс»»18. «В первые годы прошедшего десятилетия многие коллективные формы протеста единообразно характеризовались как «новые общественные движения»19.

Общественное движение — «коллективный субъект, состоящий из людей, которые понимают, что у них есть общие интересы и, по крайней мере, для ­какой-то значительной части их существования, общая идентичность»20.

Организация американских государств (ОАГ) — возникла в 1948 году с подписанием в Боготе (Колумбия) Хартии ОАГ, вступившей в силу в декабре 1951 года. Впоследствии в нее были внесены поправки Буэнос-­Айресским протоколом, подписанным в 1967 году, который вступил в силу в феврале 1970 года, Картахенским протоколом, подписанным в 1985 году и вступившим в силу в ноябре 1988 года, Манагуанским протоколом, подписанным в 1993 году, вступившим в силу в январе 1996 года, и Вашингтонским протоколом, подписанным в 1992 году, вступившим в силу в сентябре 1997 года21.

Радикал — «сторонник существенных или фундаментальных политических, социальных и экономических изменений, обычно рассматриваемых как левый или правый, который крайне требователен к переменам»22.

Реакционер — «человек, который защищает важные политические, социальные или экономические изменения, способствующие возвращению к более ранней, более консервативной системе»23.

Революционер — либо радикал, либо реакционер, «который защищает или участвует в революции»24.

Сверхдержава — независимое государство, обладающее огромным экономическим, социальным, военным превосходством над большинством других государств.

Сендерист — член перуанского социального движения «Сияющий путь» («Сендеро Луминосо»).

Социализм — «идеология, основанная на принципах общей собственности на средства производства и стремлении достичь равенства в политической, экономической и социальной сферах»25.

Страны третьего мира — «экономически слаборазвитые и развивающиеся страны… в основном в Африке, Азии, Латинской Америке и Тихоокеанском регионе»26.

Страны четвертого мира — «классификация Организации Объе­диненных Наций, которая сводит наименее развитые страны (НРС) в категорию, требующую особого отношения и помощи в проектах развития; ниже уровня дохода, обеспечивающего все необходимое для еды, одежды и жилья»27.

Теория мобилизации ресурсов (ТМС) — основанная на базе рационального выбора и неоклассической экономической теории, данная теория предполагает, что «социальные меры должны трактоваться обязательно с учетом общественных предпочтений и потребностей», а также на том, что «люди действуют рационально, чтобы максимизировать свои интересы и минимизировать свои расходы»28.

Террористическая риторика — «применение насилия или угроза применения насилия, рассчитанная на создание атмосферы страха и тревоги»29; уловки, связанные с использованием убийств, физического насилия и других способов принуждения к нациям, группам или отдельным лицам.

Фашизм — «идеология крайне правых, которая поддерживает авторитарное общество, основанное на правлении элиты, возглавляемой верховным лидером или диктатором»30.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Какова роль риторики террористических действий в развитии общественно-­политического строя? Может ли насильственная риторика высших государственных деятелей противостоять угрозе экстремистских формирований, ведущих свою террористическую деятельность в той или иной стране? Допустима ли риторика террористических действий среди политического истеблишмента? Это не праздные вопросы, особенно в динамичных современных турбулентных условиях развития мультикультурных и многонациональных государств, где различные идеологии и философии имеют множество последователей, готовых отстаивать свои идеалы даже ценой собственной жизни, что приводит к расколу общества, неоправданному насилию в нем, экономической нестабильности.

Одним из ярких примеров такого явления является развитие марксистско-­ленинско-маоистско-­гонсалоистской революционной философии в Республике Перу в 80–90 годы XX столетия. Эта идеологическая деятельность оказалась самой разрушительной социальной силой, с которой ­когда-либо сталкивался Запад. Не последнюю роль в описываемых в данной книге событиях сыграла риторика в своих различных проявлениях — от пацифистской до террористической.

Особое внимание в книге уделяется изучению вопроса о применении риторических навыков реагирования Альберто Фухимори, одного из перуанских политических деятелей, в ответ на международную риторику террористических действий движения «Сияющий путь». С этой целью авторы проводят анализ англоязычных переводов Би-би-си испано-­транскрибированных речей и интервью А. Фухимори, данные им с момента произошедшего автогольпа (5 апреля 1992 г.) до восстановления многосторонних экономических преобразований в Перу (14 декабря 1993 г.).

Авторы активно используют материалы базы данных Rand Research Corporation в части совершенных актов международного терроризма, при этом учитывая тот факт, что эта база данных не содержит актов международного терроризма, совершенных движением «Сияющий путь» на территории других государств, так как Rand Research Corporation считает, что международный терроризм происходит внутри страны, где была образована террористическая группа, и ее деятельность влечет внутренние последствия. Подобное ограничение считалось неконтролируемым фактором. Во время интервью 2 апреля 1994 года Донна Хоффман, представитель Rand Research Corporation, заявила, что невозможно определить внутренние террористические акты «Сияющего пути» с ­какой-либо степенью достоверности: «Документирование внутренних террористических актов в Перу потребует не только очень много времени, но эти данные будет также весьма трудно проверить из-за государственной цензуры». В результате, ввиду отсутствия достоверных статистических данных по совершенным на территории Перу внутренним террористическим актам, а это исследование в основном касается атак, имеющих международное влияние, авторы книги используют данные Rand Research Corporation.

Таким образом, все эти задокументированные акты международной террористической риторики имеют внутреннее влияние. Исходя из этого, реакция Фухимори на террористическую риторику «Сияющего пути» определяется его решениями как внутри страны, так и за ее пределами.

Кроме того, в книге подробно исследуются данные о событиях, описываемых международными печатными СМИ и новостями, обнаруженными с помощью поисковика Lexis-­Nexis™ и RAND. При этом следующим образом учитывается этапность социальных движений:

I. Зарождение: «Время, когда корни существовавших ранее настроений, питаемых заинтересованными риториками, начинают презентоваться широкой общественности»31.

II. Социальные волнения: «По мере того, как растет число людей, которые выражают свою обеспокоенность и разочарование по поводу той или иной проблемы, движение переходит от стадии зарождения к стадии социальных волнений»32.

III. Активная мобилизация: «Участники движения рассматривают его как единственный способ добиться срочно необходимых перемен, и они проникнуты верой в то, что пришло время движения»33.

IV. Сопровождение: стадия развития Движения, когда большинство его сторонников считает, что «пришло время удержать то, что Движение получило, и консолидировать силы и ресурсы для дальнейших действий»34.

V. Прекращение: «Социальное движение перестает быть социальным движением…»35. Это может происходить по многим причинам: успех, неудача, непримиримые различия, истощение и др.

Особое внимание в книге уделяется вопросу эффективности навыков антитеррористической риторики Альберта Фухимори, проводимой против социального движения «Сияющий путь» (исп. «Сендеро Луминосо»). Отдельные лица, агентства и группы, связанные в той или иной мере с судьбой «Сендеро Луминосо», оцениваются на предмет эффективности и неэффективности воздействия Альберто Фухимори. Кроме того, несмотря на интерес к изучению деятельности «Сияющего пути» со стороны социологов, политологов, антропологов, воздействие антитеррористической риторики Альберто Фухимори на деятельность движения все еще остается недостаточно исследованным. Анализ «Указателя к журналам в исследованиях в области коммуникаций до 1990 года», поиск в журнале электронных коммуникаций Comserve и каталог FirstSearch World Catalog™ показывают, что исследователи в области коммуникаций в США не обращали внимания на Перу, «Сияющий путь» и Фухимори. Проведено множество различных исследований, посвященных деятельности «Сияющего пути» и его конфликту с перуанскими властями, но ни в одном из них не уделено достаточного внимания встречным ответам движению со стороны президента Фухимори. Важное понимание общей сущности движения «Сияющий путь» дают исследования марксизма, маоизма, терроризма, теории насилия и ненасилия.

Если на самом деле у человечества есть будущее, на которое стоит надеяться — такое, в котором массовые убийства, экономические лишения и самые крайние формы политического угнетения будут по крайней мере значительно сокращены, если не устранены, — это произойдет потому и только потому, что мы отвернулись от бездумных ожиданий и серьезно подошли к попыткам спасти себя с помощью единственного имеющегося в нашем распоряжении средства: тщательного изучения вариантов государственной политики с последующими действиями, рассчитанными на продвижение выбранных нами ценностей36.

В приложении читателю предоставляется возможность ознакомиться на языке оригинала RAND с хронологией инцидентов международного терроризма, совершенных «Сендеро Луминосо» в период с 31 августа 1981 г. по 13 декабря 1993 г.

Глава 1.
А. ФУХИМОРИ И ДВИЖЕНИЕ «СИЯЮЩИЙ ПУТЬ»: ОСНОВНЫЕ ВЕХИ ПРОТИВОСТОЯНИЯ

После драматического крушения коммунистических режимов в странах Восточной Европы и в СССР инвесторы, работающие в рамках международных многосторонних инвестиционных договоров, столкнулись со стремительно развивающейся экономической и инвестиционной деятельностью в регионе, обладавшем своей спецификой. С одной стороны, открытие новых рынков и возможностей для реализации многосторонних инвестиционных проектов, с другой — иная система ведения экономических расчетов37.

Почти для каждой капиталистической страны членство или экономическая деятельность в рамках Североамериканского соглашения о свободной торговле (НАФТА), Генерального соглашения по тарифам и торговле (ГАТТ), Европейского экономического сообщества (ЕЭС), имеющих свои стандарты ведения экономической деятельности, включающие систему экономических расчетов, стали серьезными вызовами их внешней политике в кардинально изменившейся международной обстановке38. С одной стороны, мировые лидеры признавали важность заключения подобных финансовых соглашений, подчеркивая их положительное влияние на обеспечение экономической стабильности в государствах, с другой стороны, они были также весьма заинтересованы в заключении иных инвестиционных соглашений, реализации международных инвестиционных многосторонних проектов.

Следует отметить, что политические деятели различного ранга все больше и больше начинали осознавать, что национальная безопасность наилучшим способом обеспечивается экономическими инструментами, нежели идеологическими, как это было в недалеком прошлом: «Каждая супердержава претендовала на роль модели для остального мира и стремилась к мировому господству в идеологической сфере»39. В этом контексте финансовая составляющая имела второстепенное значение, и страны, не являющиеся сверхдержавами, просто следовали их примеру. Однако исторические изменения в странах социалистического блока, имевшие место во второй половине прошлого столетия, привели к тому, что в условиях отсутствия противостояния между странами, которое было характерно в период холодной вой­ны, категория «сверхдержава» утратила свою актуальность40.

Распад Советского Союза стал для некоторых стран уникальной исторической возможностью41. Модель свободной рыночной экономики США, основанной на либерально-­демократических ценностях, начала пользоваться спросом на международной арене. «В течение всего периода “холодной вой­ны” защитники системы “свободного предпринимательства” неизбежно связывали ее с демократией»42. Ввиду того, что большинство стран мира признают демократию в качестве наиболее предпочтительной формы правления, с помощью которой разрешаются внутренние разногласия, наиболее частым требованием к свободным избирательным структурам является обеспечение экономического процветания43, которое крайне необходимо странам третьего и четвертого мира. Для многих людей в этих странах вопрос экономического процветания не является выбором между рецессией и бумом, а представляет собой вопрос жизни и смерти. Но кто представляет Восточный Тимор, Руанду, Таиланд, Гаити или другие неплатежеспособные страны на глобальных экономических саммитах? Какие препятствия необходимо преодолеть лидерам таких стран, чтобы получить возможность участвовать в международных экономических соглашениях?

В описываемый исторический период страны, входящие в Содружество Независимых Государств (СНГ), на фоне внутренних политических потрясений, пытались судорожно сформировать новую для себя модель многосторонней экономики. В определенной мере схожие процессы происходили и в США. В период окончания холодной вой­ны для США дилемма заключалась в необходимости выбора дальнейшего политического курса: изоляционный, интервенционистский или же экспансионистский. Хотя эти направления не являются взаимоисключающими, существуют возможности для развития каждого из них. Не следует также забывать, что США на протяжении многих лет тяготели к включению рынков Центральной и Южной Америки в НАФТА и АФТА44.

Самым ярким примером экономической и политической интервенции США являются их взаимоотношения со странами Центральной и Южной Америки. С начала 1950-х годов основная деятельность США в данном регионе была направлена на искоренение марксистско-­ленинской философии, весьма популярной среди бедных слоев населения этих стран. Куба, Никарагуа, Боливия, Аргентина, Мексика и Перу состояли в военных альянсах с бывшим Советским Союзом, который всесторонне работал над продвижением своей версии марксистско-­ленинской доктрины в западном полушарии45. Однако, даже несмотря на популярность марксизма-­ленинизма среди бедных стран Центральной и Южной Америки, большинство экономистов США и Латинской Америки признали целесообразным необходимость демократизации континента46. Такие выводы были основаны на потенциале Южной Америки как источника сырья47.

Южная Америка обладает природными ресурсами, которые пользуются высоким спросом на мировом рынке. Например, ряд исследователей в области нефтяных и газовых месторождений предполагают, что верхние бассейны континента содержат достаточно сырой нефти, чтобы покончить с зависимостью США от арабских государств, доминирующих в этой отрасли (страны ОПЕК)48. Кроме того, месторождения драгоценных металлов и алмазов, несмотря на их широкую эксплуатацию Испанией и Великобританией, остаются одними из самых богатых в мире. Несмотря на наличие таких возможностей, неспособность Южной Америки обеспечить стабильность политических институтов препятствует ее экономическому развитию. Американские инвесторы видят весьма убедительные финансовые выгоды от демократизации данного региона. Надежные политические системы неизбежно превращаются в безопасные рыночные структуры. Тем не менее вековые усилия по достижению гармонии внутри и между странами на южноамериканском континенте оказались бесплодными49. В качестве одной из основных причин этого феномена некоторые исследователи отмечают наличие «нарциссической модели» преобладания капитализма над демократией, которую США продвигали во всем западном полушарии. Экономическая уязвимость, которую Вашингтон использовал для проведения либеральных экономических реформ в Латинской Америке, с тем же успехом может быть использована для поддержки гражданских свобод, чистых выборов и подчинения вооруженных сил гражданскому контролю50.

Несмотря на тот факт, что эволюционные конфликты присущи любому государству, все же непостоянная природа политических процессов Южной Америки не поддается рациональному объяснению51. Испытывая постоянные исторические колебания от режима к режиму с момента открытия Южной Америки европейскими исследователями, ее лидеры, граждане, бизнесмены стремятся к созданию согласованности на политическом и институциональном уровне52. Особенно это стремление заметно в Республике Перу53: «На карту поставлена древняя нация с такой глубокой традицией бесхозяйственности, что географ девятнадцатого века назвал ее “нищим, сидящим на золотой скамейке”»54. Примерно размером со все западное побережье США, включая Неваду, Республика Перу граничит с Эквадором, Колумбией, Бразилией, Боливией и Чили. Хотя Республика Перу имеет сырье, аналогичное тому, что есть у ее соседей, национальная экономика страны в описываемый исторический период была несравненно в более плачевном состоянии, нежели в соседних странах.

Причины этому очевидны. Анды буквально и символически разделяли более 22,3 млн жителей Перу по классовому признаку55. Перу страдало от революционного терроризма, укоренившихся наркокартелей, массовой гиперинфляции, безработицы, разрушенной инфраструктуры, вспышек холеры и нарушений прав человека56. Оценивая уровень привлекательности Перу для иностранных инвесторов, Подеста отмечал: «Измученная левыми повстанцами и торговцами наркотиками, а также ее спорная приверженность демократии, делает эту страну не самым привлекательным местом для иностранных инвестиций»57.

Как ни парадоксально звучит, но перуанцы были настроены против себя в расовом, религиозном и идеологическом отношении58. Браун и Гарсия-­Саян описывают эту проблему следующим образом: «Главное противостояние — это конфликт между несовершенным демократическим государством и мятежными силами, но ни государство, ни его соперник, не являются гомогенными»59. Индейцы Южной Америки, белые и черные латиноамериканцы, а также иммигранты из Японии и Китая, — все они составляют многонациональный и мультиэтнический состав населения Перу, разделенный на две противоположные системы убеждений — инков и католиков60. Эти социальные, политические и, в конечном итоге, экономические проблемы переросли в цикл насилия между маоистским восстанием крестьян и народным ополчением, которые исторически отказываются от гражданского правления. В результате «некоторые из самых серьезных нарушений прав человека … имели место во время гражданских вой­н в … Перу»61.

Так, в Перу образовалась маоистская организация «Сендеро Луминосо», известная в англоязычном мире как Shining Path, или же «Сияющий путь» на русском языке, провозглашенная зарубежными товарищами в качестве Перуанской коммунистической партии (ПКП)62. Безжалостный, жестокий и бескомпромиссный «Сияющий путь» несет прямую ответственность примерно за 26 500 смертей в результате террористических действий членов движения, а также ущерб, оцениваемый в более чем 26 млрд долл. в результате экономических разрушений за четырнадцать лет63. Альберто Фухимори, бывший президент Перу, на долю которого выпало вести ожесточенную борьбу с «Сияющим путем», почетный ученый-­математик Университета Висконсина и сын японских иммигрантов, подсчитал, что такое число погибших перуанцев от общей численности населения государства в масштабах США являлось бы примерно равным 250 000 жизней американцев. Однажды в ходе своего официального визита в США он заметил: «Я уверен, что с таким количеством погибших в вашей стране люди потребовали бы принятия чрезвычайных мер»64. В дальнейшем эти свои слова Фухимори подтвердил решительными действиями.

Менее чем через двадцать дней после своей инаугурации, состоявшейся 28 июля 1990 года, Фухимори издал президентские указы, затрагивающие следующие вопросы:

– 7 августа Фухимори объявляет чрезвычайное положение в Лиме и девяти провинциях Перу, находящихся под влиянием «Сияющего пути»;

– 8 августа Фухимори требует значительного повышения цен на основные товары и продукты питания, что вызывает социальные волнения, которые унесли десять человеческих жизней;

– 13 сентября Фухимори возвращает Республику Перу в мировую экономику, восстанавливая оплату просроченных платежей по долгам в Международный валютный фонд (МВФ)65. Ряд международных СМИ окрестили эти драматические реформы как «фухишок»66.

Однако оказалось, что никто не был готов к предстоящим переменам. После двух лет промышленной денационализации, восстаний, забастовок рабочих и отставок чиновников Фухимори отменил молодую демократию Перу при поддержке военной элиты страны67. 5 апреля 1992 года президент Фухимори разрушил 11-летнюю демократию Перу, совершив «институциональный переворот», распустив Национальный конгресс68. Среди латиноамериканцев это событие получило название autogolpe («автогольпе»). Таким образом, Республика Перу снова оказалась под диктаторским правлением.

18 мая 1992 года на Чрезвычайном заседании Исполнительного совета Организации американских государств (ОАГ) в Нассау (Багамы) Альберто Фухимори рассказал о ситуации, в которой находилось государство, и действиях, которые вынужден был предпринимать. Он не мог бороться с «Сияющим путем» при так называемой «кокаиновой демократии». Наркокартели Перу оказывали финансовую поддержку кандидатам социалистов, претендовавшим на государственные должности. В результате Фухимори вынужден был объявить о временной отмене судебной системы Перу, приостановить действие некоторых положений Конституции и распустить Национальный конгресс. Он оправдывал эти действия следующим образом: «Террористические группировки в Перу больше всего заинтересованы в возвращении к старой демократии, так как в этом случае рано или поздно они смогут навязать своих собственных лидеров»69.

Действия Фухимори были встречены резкой международной критикой и немедленной приостановкой военной помощи со стороны США. Администрация Джорджа Буша-старшего практически заклеймила решение Альберта Фухимори о роспуске Национального конгресса Перу и заключении под стражу некоторых политиков, назвав эти действия «неоправданными» и «неконституционными» атаками на демократию и прекратила оказывать стране ­какую-либо помощь, кроме гуманитарной70.

В то же время Государственный департамент США признал, что после вступления в должность Фухимори столкнулся со сложным положением дел. Ричард Баучер, официальный представитель Государственного департамента при администрации Буша-старшего, заявил: несмотря на признание США того факта, что президент Фухимори унаследовал серьезные проблемы, все же эти проблемы не оправдывают и не могут быть решены неконституционными средствами и методами71. Хотя цель Фухимори состояла в том, чтобы вернуть Перу к законной демократии после поражения «Сияющего пути» и избрания действительно представительного Конгресса, его план был не особо тепло встречен дипломатами стран — членов ОАГ.

Как только Фухимори единолично взял на себя ответственность за нацию, революционный фронт активизировал свою деятельность. Абимаэль Гусман, бывший профессор риторики и философии в высокогорном Перу, а затем обученный китайцами марксистско-­ленинско-маоистской идеологии, получил известность в 1980-х и 1990-х годах как основатель движения «Сияющий путь». Гусман утверждал, что Советский Союз распался из-за его неспособности поддерживать пуританский марксизм. Он назвал этих несостоявшихся революционеров «ревизионистами» и «ликвидаторами». По мнению Гусмана, «ревизионисты» совершили серьезную несправедливость по отношению к Марксу, Ленину и Мао, обойдя судьбу мира революцией. Гусман был настолько бескомпромиссен в своей риторике, что даже критиковал Мао Цзэдуна за то, что тот был «слишком мягок» во время культурной революции в Китае72.

В книге Саймона Стронга «Сияющий путь: террор и революция в Перу» (Shining Path: Terror and Revolution in Perú73) подробно описан грандиозный замысел Гусмана по свержению Правительства Перу путем объединения промышленных рабочих, крестьянства, мелкой и средней буржуазии (под которой он подразумевает как государственный, так и частный секторы). В качестве движущей силы революции были выбраны крестьянство и самые бедные слои городского населения, составляющие вместе основную часть партии, Народную партизанскую армию и Народные комитеты, которые должны были стать основой Народной Республики Новой Демократии74. Однако стремлениям Гусмана не суждено было реализоваться в полной мере. 12 сентября 1992 года он был арестован в Лиме полицией по борьбе с терроризмом75. Его местоположение было определено путем тщательного мониторинга его передвижений и деятельности, а также при помощи связей внутри самого движения «Сияющий путь». Полиция по борьбе с терроризмом подтвердила его местонахождение, обнаружив трубки, используемые для лечения псориаза, и окурки сигарет «Уинстон» в его мусоре. После захвата лидера движения «Сияющий путь» Стронг предсказал: «арест Гусмана фактически означал, что “Сияющий путь” никогда не придет к власти»76. В декабре 1990 года Фухимори поклялся уничтожить «Сияющий путь» к августу 1995 года. Арест Гусмана считается основным успехом Фухимори на посту главы государства. Однако благотворное влияние ареста на сопутствующие сферы деятельности также заслуживают внимания. После вынесения военным трибуналом приговора Гусману о пожизненном заключении число погибших в результате террористических актов в Перу в 1993 году сократилось на треть по сравнению с уровнем 1992 года77.

Во многом неоспоримый из-за своего политического автогольпе пакет реформ Фухимори 1993 года стал политическим и включал в себя:

1) международную кампанию для получения долгосрочных прямых иностранных инвестиций;

2) доведение уровня инфляции до приемлемых показателей;

3) формирование более представительного состава Национального конгресса, и

4) вынесение проекта обновленной Конституции Республики Перу для голосования на национальный референдум78.

Вопреки многим пессимистическим прогнозам, способность Фухимори обеспечивать определенное национальное общественное единство в восприятии его политического курса позволило произвести важный экономический перелом в Перу. Так, ввиду отсутствия лидера движения «Сияющий путь», а также благодаря приверженности Фухимори идеям развития свободного рынка, международные инвесторы начали смотреть на Перу совсем в ином свете. Некоторые транснациональные компании приступили к активной проработке возможностей реализации своих инвестиционных проектов в стране79. Вместе с тем, несмотря на видимые успехи, ситуация в Перу все же оставалась не до конца ясной. Хотя реформы Фухимори «Фухишок» получили некоторое одобрение со стороны международных агентств в августе 1990 года, Перу все еще оставался должен международным кредиторам почти 3 млрд долл. в виде просроченных платежей80. Однако, несмотря на сложившуюся ситуацию, Фухимори заверил международных инвесторов в новой устойчивой стабильности Перу. По мнению некоторых исследователей Фухимори преследовал две стратегические цели: «быть переизбранным в 1995 году и включить Перу в Североамериканское соглашение о свободной торговле в конце 1990-х годов»81.

Такая капиталистическая риторика Фухимори принесла свои плоды — инвесторы начали проявлять интерес к Перу82. Фухимори не только освежил свой английский для американских камер, но и начал говорить на объединенных языках нового мирового порядка — капитализма и демократии. Такие инвесторы и предприниматели как Бэринг Секьюрити (Baring Securities), Мэррилл Линч (Merrill Lynch), Саломон Бразерс (Salomon Brothers) и Джеймс Кэпл (James Capel) начали стекаться в Перу83. Фухимори больше не являлся персоной нон-грата в международном сообществе и теперь считался доброжелательным диктатором на территории Южной Америки.

Фухимори смотрел с оптимизмом на будущее Перу, несмотря на то, что международные правозащитные группы, такие как Хьюман Райтс Вотч (Human Rights Watch) и Эмнести Интернешнл (Amnesty International), осуждали его за проведение неизбирательных насильственных антитеррористических операций среди перуанских граждан, игнорируя обвинения в жестокости полиции, заставляя молчать несогласных84. Фухимори, которого противники обвиняли в авторитаризме и фашизме, стал представлять, своего рода, институт решительности и устойчивости в стране, охваченной нестабильностью вот уже на протяжении многих лет.

Глава 2.
РОЛЬ РИТОРИКИ В РАЗРЕШЕНИИ ПОЛИТИЧЕСКИХ И ОБЩЕСТВЕННЫХ КОНФЛИКТОВ

Тема насилия и ненасилия была одной из основных в коммуникативной литературе в 50–70-е годы прошлого столетия. Большой вклад в это внесли такие ученые как Минник, Хайман и Саймонс. Обзор их научных трудов позволяет лучше понять природу происхождения риторических последствий, вызванных некоторыми насильственными действиями, проследить их взаимосвязь.

По мнению Минника сущность термина «коммуникация» лежит в определении термина «сотрудничество». «Убедительность — это инструмент принятия решения, ненасильственный инструмент разрешения противоречий»85. Утверждая, что история — это «летопись споров» и что «то, как общества разрешают споры, является показателем их общественного развития», Минник подчеркивает контраст между бунтом и цивилизованностью. Далее он перечисляет три метода, с помощью которых все общества разрешают противоречия: власть, рефлексия и убеждение.

Власть — это административно-­командная риторика с ожиданием полного подчинения. Действия, не соответствующие ожиданиям доминирующей иерархической системы, равносильны неповиновению, что обычно приводит к институциональным репрессиям или насилию. Авторитаризм использует одно из трех средств для разрешения реальных или предполагаемых разногласий: сила или угрозы силой, демагогия и пропаганда. Авторитаризм имеет свои сильные и слабые стороны. Минник утверждает, что сила авторитета проистекает из нескольких источников. Во-первых, люди, обслуживающие авторитарные системы, быстро реагируют в чрезвычайных ситуациях. Во-вторых, процесс принятия решений правителем ускоряется за счет степени свободы, предоставляемой властью. В-третьих, общества, действующие в рамках этой парадигмы, обладают большей способностью к внезапным атакам на другие группы из-за высокой консолидации власти. И, наконец, еще одним источником власти авторитаризма является контроль над внутренней критикой. Однако Минник подчеркивает, что эти преимущества тривиальны по сравнению с очевидными недостатками авторитаризма. Во-первых, авторитаризм делает все, с чем он контактирует, единообразным, отвлекая способных лидеров от добровольного прихода к власти. Во-вторых, авторитарные режимы сохраняют контроль за счет актов деспотизма, которые могут вызвать обратную реакцию. В-третьих, авторитаризм не обладает способностью воспроизводить надежные копии самого себя; следовательно, институциональное самосохранение невелико. Иными словами, Минник считает авторитаризм второстепенным средством достижения согласия.

Рефлексия (размышления). Риторика рефлексии имеет большую силу. Минник подходит весьма серьезно к исследованию этого феномена. Он пишет: «Рефлексивный мыслитель четко определяет и обостряет рассматриваемую проблему, ищет ее причины, а затем находит все возможные способы решения»86. По мнению ученого, истинное размышление приходит в открытии средств, вариантов и возможностей. У метода рефлексии есть как сильные, так и слабые стороны. По мнению Минника, недостатки этого метода намного перевешивают его преимущества, что делает рефлексию обременительным усилием87. Основная сила рефлексии проистекает из ее упора на объективное рассуждение: «Метод рефлексии — это метод рационального сотрудничества, требующий от его участников высокой степени трезвого и непредвзятого мышления»88. Для Минника ответственная рефлексия — это риторическая утопия. Единственным значимым положительным качеством рефлексии является высокая объективность этого метода. Однако это нивелируется двумя ограничениями. Во-первых, этот метод весьма трудоемкий и затратный по времени. Именно по этой причине многие страны, организации и группы предпочитают не использовать данный метод. Во-вторых, преимущество рефлексии в своей относительности является ее первостепенной слабостью. Иными словами, из рефлексивного анализа не вытекает четкого правила принятия решений, что делает выводы, основанные на рефлексии, произвольными.

Третьим методом Минника в решении разногласий является метод убеждения. Определяя данный метод как «… демократический метод разрешения разногласий посредством выражения мнения большинства после рассмотрения противоречивых взглядов»89, Минник, тем самым, связывает его с демократией. Однако реализация этого риторического состояния — непростая задача. Минник утверждает, что для того, чтобы метод убеждения работал должным образом, должны быть выполнены четыре основных условия. Во-первых, «свобода выражения» должна быть безусловной ценностью, которую поддерживают все. Во-вторых, необходимо, чтобы любые идеи, представляемые общественности, «… презентовались их сторонниками примерно одной квалификации и уровня»90. В-третьих, все, кто участвует в решении вопросов, должны иметь четкое понимание важности компромисса. Наконец, вовлеченные стороны должны быть согласны выполнять все решения, принятые в ходе обсуждения. Если ­какой-либо из этих четырех столпов метода демократического убеждения выпадает, тогда система переходит в другую категорию разрешения конфликтов.

Метод убеждения, также как и методы власти и рефлексии, имеют свои ограничения. Минник утверждает, что преимущества демократического убеждения намного перевешивают его недостатки. Метод убеждения имеет два ключевых преимущества. Во-первых, этот метод позволяет каждому высказать свое мнение. Во-вторых, мнения меньшинства служат для проверки и подтверждения воли большинства. Недостатки метода убеждения могут быть найдены в следующих аспектах. Во-первых, критики утверждают, что этот метод отображает и периодически преувеличивает социальные различия. Во-вторых, придерживаясь мнения большинства над настроениями меньшинства, позволяет представителям меньшинств иногда чувствовать себя правыми в творимом ими насильственном возмездии. Наконец, критики утверждают, что демократическое убеждение использует тот факт, что не все являются опытными ораторами. Те, кто имеет образование в области ораторского искусства, более склонны придерживаться установленных убеждений относительно содержания и процесса аргументации.

Минник описывает различия между тремя методами — властью, рефлексией и убеждением — с целью объяснения причины, по которой он считает метод убеждения наиболее предпочтительным и рациональным в разрешении спора. Он полагает, что «метод убеждения полезен не только для государственных деятелей, публицистов или ораторов, но имеет предназначение для применения более широкой общественностью»91. В этой связи, учитывая взгляды Минника, необходимо проанализировать ненасильственную, принудительную и жесткую риторику, чтобы понять, как насилие используется в качестве коммуникативного инструмента.

Особое значение в этом ключе приобретают труды Б. Хаймана и его классификация «новых форм риторики»92. Автор утверждает, что привычные представления о риторике были очень ограниченными. Соответственно, эти понятия необходимо было расширить, чтобы они оставались совместимыми с новыми появляющимися методами убеждения. Самое непосредственное влияние на исследования Хаймана оказало развитие протестной риторики США 1960-х годов. В частности, ученый отмечает: «Движение в защиту прав человека породило, пожалуй, самый широкий спектр новых форм [риторики]»93. Общественные ценности быстро изменились в течение 1960-х, как и средства и границы выражения ценностей. Хайман придерживается буквального толкования аристотелевского определения риторики, подчеркивая ее целостность: «… (все) доступные средства убеждения»94. Он предлагает, чтобы коммуникационная дисциплина аналогичным образом расширила свой диапазон, включив в нее изучение физических актов протеста и гражданского неповиновения в качестве рубрики риторической критики. Аргументируя позицию Гриффина (1964) о том, что тело или другие физические состояния можно использовать риторически, Хайман объясняет этические и юридические вопросы, связанные с новой риторикой. Были поставлены под сомнение не только традиционные системы, но и существующие методы анализа таких новых дискурсов. Хайман подробно описывает некоторые из этих инновационных методов: обмякнуть или хромать при аресте, перекрывать движение автотранспорта, ложиться перед бульдозерами на школьных стройках, вероятно, являются самыми экстремальными из новых форм — если не считать тех, что применялись в Гарлеме, Рочестере, Кливленде и Уоттсе95. По мнению Хаймана, новые риторические формы обладают тремя существенными отличительными признаками. Во-первых, ввиду того, что некоторые из новых риторических форм в некоей мере являются проверкой для законов о протестных движениях, они создают в определенной мере «климат анархии»96. Во-вторых, демократические протесты должны быть частью социального договора. В теории социального договора говорится о том, что протесты и марши «… должны проводиться в течение согласованного и разрешенного времени, места и способа»97. Очевидно, что недемократические протесты будут стремиться всячески игнорировать такой договор. В-третьих, Хайман отмечает: «Третья основная категория критики современной уличной риторики касается возражений, которые могут быть самыми трудными и самыми глубокими с точки зрения риторического критика»98. Его позиция состоит в том, что новая риторика отказывается от рационального дискурса, поддерживая принуждение как средство убеждения. Иными словами, поскольку протестные движения настолько велики и энергичны, возможность насилия становится их самым убедительным фактором. Хайман выражает это понятие различными способами. Однако к деятельности «Сияющего пути» применимо только одно описание Хаймана: «Вторая линия критики, относящаяся к общей проблеме рациональности дискурса, поднимает извечный вопрос о том, что новая риторика прибегает к эмоциональным призывам»99. Хайман перечисляет несколько вариантов использования нелогичной риторики, характерной для протестных культур, «… слоганы, народное пение, сжигание призывных карточек и другие способы коммуникации, которые, по-видимому, предназначены для получения ответных сигналов»100.

Авторы данной книги также более пристальное внимание уделяют другим формам риторики Хаймана. Хотя он прямо не рассматривает вандализм, нападение, изнасилование, смертоносное насилие или самоубийство как риторические альтернативы, но все же он явно открывает дверь в изучении данной проблематики. Поэтому, авторы рассматривают подобные действия как риторические, ссылаясь при этом на критический обвинительный акт «схоластической принадлежности», предложенный Саймонсом, который назвал свои исследования «…основой для будущих исследований»101.

Тезис аргумента Саймонса заключается в том, что традиционная теория убеждения не отвечает требованиям и взглядам аналитиков риторики общественного движения 1960-х годов. По мнению Саймонса, это связано с продемократическими взглядами исследователей. Утверждая, что это предубеждение направлено на установление политики в отношении объективной схоластики, автор настаивает на том, что принуждение по любой мере или определению является убеждением. Он выступает за «более сбалансированные» подходы к изучению риторики. Предлагает риторам обратить вспять этот продемократический уклон, поддерживая двой­ственный контекст: «Для тех, кто заинтересован в разработке рамок для изучения конфликта, который снижает личные ценности, Уильям Гамсон предложил то, что он называет «двой­ственным контекстом» (dual perspective)»102.

Цель метода двой­ственного контекста — обеспечить беспристрастность ритора в ходе анализа. По этому случаю Саймонс пишет: «Метод двой­ственного контекста, применяемый к нашей области, требует более широкого подхода по сравнению с нашим предыдущим опытом»103. Он также дает семь рекомендаций, облегчающих проведение интерпретационного толкования.

Так, ученый должен быть готов различать противоречие и конфликт. Теория конфликта предполагает, что насилие и разногласие — это конкретные формы коммуникации. В этих видах общественных переговоров потребность в коммуникации возрастает. Поэтому ритор должен различать то, что Саймонс называет «псевдоконфликтом» и «реальным конфликтом». Псевдоконфликт — это столкновение без возможного злого умысла, тогда как реальный конфликт несет в себе возможность причинения физического вреда. Саймонс признает, что насильственное убеждение более опасно, нежели неконфликтный обмен мнениями. Он предлагает, чтобы смешанные формы принудительного убеждения были проанализированы и признаны как обладающие отдельными элементами: «Помимо изучения актов “чистого” убеждения, свободных от элементов принуждения, мы могли бы изучать действия, в которых бы элементы убеждения и принуждения неразрывно сочетались»104. Ученый отмечает, что эта точка зрения дает модель для оценки «воинствующего протеста». Саймонс призывает риторов тщательно исследовать чисто принудительную риторику в рамках двой­ственного контекста: «Здесь мы могли бы изучить использование принудительных стратегий убеждения теми, кто осуществляет социальный контроль в интересах социальных систем, а также теми, кто оказывает влияние в противовес этим системам»105. Рассматривая оба оправдания конфликта, Саймонс полагает, что мы более склонны видеть фактические переменные в разногласиях.

Саймонс утверждает, что ученые не должны дихотомически оценивать принудительную риторику в парадигмах плохого против хорошего или святого против зла до тех пор, пока это не станет абсолютно необходимым. Отказ от осуждения позволяет ритору сосредоточиться на артефакте в его инстинктивном состоянии. Саймонс отмечает, что оценочные суждения следует учитывать только на конечном уровне при оценке целей ритора. Конфликты следует анализировать только в индивидуальном порядке, прежде чем решать, какие элементы являются «хорошими» или «плохими»: «Вместо того чтобы предполагать, что наше правительство или его агенты рациональны, отзывчивы и доброжелательны, а последователи воинственных движений иррациональны, эгоистичны и патологичны, мы будем рассматривать это как открытые вопросы»106.

Таким образом, установлено теоретическое обоснование для изучения военной реакции Альберто Фухимори на политическое насилие «Сендеро Луминосо». При изучении конфликта необходимо учитывать как положительные, так и отрицательные последствия разногласий. Хотя конфликт ослабляет системы, в которых он действует, такой беспорядок часто делает эти самые системы сильнее. По умолчанию конфликт имеет статус-кво посредством модификации; иными словами, конфликт функционирует как оперативный сдерживающий фактор и противовес воли большинства. Наконец, «помимо вопроса о том, как убедительный дискурс может быть использован для предотвращения, разрешения или управления конфликтом, — утверждает Саймонс, — мы также попытаемся определить, как такой дискурс может использоваться для разжигания, обострения или поддержания конфликта»107.

Хотя последний пункт может показаться беспринципным утверждением, тем не менее, такое наблюдение дает два преимущества:

1) управление индивидуальной предвзятостью;

2) понимание того, как можно манипулировать конфликтами в своих интересах.

Второй важный вклад Саймонса заключается в том, что он наметил конкретный курс для будущих исследований метода убеждения. Саймонс рекомендует «демифицировать» и «демистифицировать» определенных действующих лиц и системы108. Саймонс даже утверждает, что исследования 1960-х и начала 1970-х годов были несправедливыми, поскольку склонялись к точке зрения истеблишмента. С целью получения более объективной исследовательской картины и правильных результатов Саймонс предлагает провести шесть целевых модификаций.

Во-первых, Саймонс предлагает будущим исследователям расширить историко-­критический анализ конфликтной риторики и риторики ученых. Таким образом, ученые лучше подготовятся к оценке эмоциональной риторики. Во-вторых, он утверждает, что сама истина изменчива и, следовательно, требует, чтобы риторы поддерживали ее легитимность. В-третьих, исследователи должны определить риторику социального контроля. Обнаружение способов, которыми системы поддерживают верность членства, превращая конфликты в партнерство, станет важным вкладом в теорию риторики. Саймонс ссылается на Макиавелли и Маркузе, чтобы доказать, что риторические проблемы связаны с социальным контролем: теоретики от Макиавелли до Маркузе предположили, что контроль может осуществляться несколькими риторическими способами: такими кооптированными методами, как назначение комиссий по борьбе с беспорядками и создание регулирующих органов; распространением светских теодексов добра и зла; тем, что Бахрах и Барац назвали «непринятием решений»; путем определения и ограничения проблем, вариантов выбора и диапазона оппозиции; путем информационного контроля и контроля над СМИ; сначала действуя в соответствии с требованиями местных политиков, а затем обсуждая их; путем создания отвлекающих маневров и механизмов побега; политической социализацией; и, ссылаясь на угрозу поражения от общих врагов109. Кроме того, Саймонс считает, что неоаристотелевские средства критики недостаточны для этих анализов по причине определенных ограничений. Таким образом, ученый должен выйти за рамки обычного метода, исследуя такие факторы, как риторическая ситуация и структурное влияние на говорящего и текст. Кроме того, Саймонс утверждает, что исследователи должны изучить значения, присущие насильственным действиям, используемым в ситуациях протеста и восстания.

Исходя из позиции, что насилие является коммуникативным, Саймонс считает, что демонстрации, бунты и восстания не только физически противостоят легитимности власти, но и посылают властям сигнал: «Протестующие и контрпротестующие давно осознают, что насильственные действия могут быть использованы не только как средство поставить цель на колени, но и как средство связи»110. Анализ источников насильственных действий может раскрыть их истинные намерения. Саймонс цитирует Ленина, Горца, Дебрея и Фэннона как главные источники критики, основанной на марксистской теории.

В-четвертых, Саймонс предлагает исследователям-­практикам рассмотреть «влияние принудительного убеждения на отношения»111. Признавая, что теории принудительного подчинения представляют больший интерес для ученых, нежели его теория совместного убеждения, он принимает решение изучить «феномен легитимности» более подробно. Иными словами, изучить и понять, что же делает то или иное действие законным или незаконным? По мнению Саймонса, легитимность — самая важная и наименее изученное явление в исследованиях. Ученый утверждает, что прикладные и социальные гипотезы приносят больше пользы ритору, чем обычные риторические модели. Таким образом, допустимо смешение прикладной и риторической теорий.

В-пятых, Саймонс видит необходимость уделять пристальное внимание вопросам доверия, связанным с угрозами и противодействием им. Он полагает, чтобы бихевиористы попытались определить, насколько серьезными должны быть угрозы и контругрозы, чтобы они имели желаемый эффект. Определение того, как доверие (credibility) работает на прикладном поведенческом уровне, может дать новые средства объяснения риторико-­гуманистических контекстов.

В-шестых, Саймонс указывает на необходимость более конструктивных убедительных сообщений при применении метода убеждения в социальных конфликтах. По его мнению, сообщение — это лучшее средство понимания разновидности ситуации через призму риторики: «Как я всегда предполагал, изучение убеждения в социальных конфликтах находится в зачаточном состоянии. Изучение сообщений должно стать полезным началом в наших усилиях в развенчании мифов и развитии теории»112. Посредством развития «двой­ственного контекста» Саймонс предлагает исследователям радикальную переориентацию. Такая позиция ученого оспаривала основные постулаты исследуемой области. Считая насилие актом выражения, а не нарушением этики, он создает новаторскую парадигму для современных исследований. В заключении он выступает за расширение сотрудничества между гуманистами и бихевиористами: «Риторы могут внести огромный вклад в изучение социальных конфликтов, но они могут сделать это, только если они будут готовы пересмотреть фундаментальные предположения, которые долгое время доминировали в мышлении как гуманистов, так и бихевиористов. Вопреки преобладающим представлениям настоящие конфликты отличаются от простых противоречий, и их не всегда можно разрешить с помощью апелляции к общему мнению…»113. Словом, Саймонс отказывается от традиционной точки зрения, утверждая, что принуждение является формой убеждения. Для более глубокого понимания «двой­ственного контекста» необходимо изучить философию насильственной и ненасильственной риторики. Что мы и сделаем в следующих главах книги.

Глава 3.
НЕНАСИЛЬСТВЕННАЯ РИТОРИКА КАК ЭФФЕКТИВНЫЙ КОММУНИКАЦИОННЫЙ ТРЕНД СОВРЕМЕННОСТИ: ПРАВДА ИЛИ МИФ?

Ненасилие — это ответ на важнейшие
политические и моральные вопросы нашего времени;
потребность человека преодолеть угнетение и насилие,
не прибегая к угнетению и насилию.
Человек должен выработать для всех
человеческих конфликтов метод, который
отвергает месть, агрессию и возмездие.
Мартин Лютер Кинг-младший.
Речь на вручении Нобелевской премии 11 декабря 1964 г.

Исследования, разъясняющие ненасильственную риторику, обычно подкрепляются тремя конъюнктурными причинами, в соответствии с которыми мирные способы убеждения являются лучшими.

Во-первых, сторонники ненасилия обычно утверждают, что акты насилия не могут быть оправданы. Во-вторых, они утверждают, что насилие обречено на провал, осечку или превращение в хаос. Кроме того, ненасилие рассматривается как риторическое решение любого спора.

Уилбер утверждает, что насилию нет оправдания: «Апологеты применения насилия угнетенными предполагают, что оно их освобождает, приносит им свободу»114. По его мнению, такие утверждения бессмысленны: «Нет никакого способа узаконить насилие как конструктивную силу»115. Вместе с тем, несмотря на то, что Уилбер рассматривает протесты, направленные на борьбу с социальными бедами и неравенством как необходимым средством для достижения свободы, он также считает, что применение насилия недопустимо ни при каких условиях и не может быть оправдано ­какими-либо благими целями116. Иглицин добавляет, что насилие оказывает анестезирующее влияние на систему моральных или этических убеждений ритора117. Когда насилие допустимо как альтернатива традиционному убеждению, этика и мораль перестают быть частью уравнения: «В ситуации, когда нужно искоренить или уничтожить противника, все методы становятся допустимыми. Такое мировоззрение дегуманизирует не только жертву, но и того, кто им обладает»118.

Ссылаясь на исследование Иглицина, Юргенсмейер утверждает, что насилие — это не просто акт каннибализма, это суть Неправды119. По мнению ученого, «битье, интриги, шантаж, обман — ничто из этого не способствует поиску Истины; ничто из этого не подтверждает жизнь. Насилие непосредственно аннулирует весь дар жизни. Ганди утверждал, что нельзя рационализировать разрушение жизней ради их спасения»120.

Уилбер отмечает, что, вопреки распространенному мнению, не существует такой вещи, как хорошее насилие121. Он также утверждает, что происхождение насилия не санкционирует его применение; насилие — это насилие, и неважно кем оно совершается — крестьянством, массами или государством. Кроме того, по мнению Уилбера, насилие носит не только исключительно физический характер: «Любой вид насилия идентичен любому другому виду насилия. По сути, насилие одинаково вне зависимости от того, является ли оно физическим или психологическим»122. Психологические манипуляции на поведенческом уровне, когда едой, водой и кровом манипулируют как оружием, по-прежнему остаются насилием.

Цвибах объясняет, почему многие считают «обоснованное насилие» парадоксальной концепцией: «Эти теоретики считали насилие антитезой политике — формой действия, характерной для анархической области естественного состояния»123. Цвибах предупреждает, что каждый акт насилия ставит под угрозу цивилизованность, независимо от намерений пользователя124. В поддержку этого утверждения Цвибах отмечает, что «невинные прохожие» часто вовлекаются в насильственные действия125.

Иглицин дополняет аргумент Цвибаха, описывая эффект бумеранга, связанный с применением насилия: «Когда используется насилие, конечным результатом, скорее всего, будут угнетение и тирания, чем свобода и равенство, которых желают революционеры»126. Таким образом, операционализация теории конфликта имеет задокументированную историю, включающую взаимное противодействие. Дик дополняет теорию эффекта бумеранга, отмечая, что большинство риторов не принимают во внимание долгосрочные последствия своего насилия127. Он пишет: «Большая часть кровавого насилия, совершаемого забитыми или обездоленными людьми, не имеет ни малейшего оправдания»128. Таким образом, многие ученые утверждают, что не существует философских или моральных оснований для поддержки насилия в качестве инструмента убеждения129.

На практическом уровне теоретики ненасилия также утверждают, что применение насилия приводит к нежелательным результатам. По сути, метод, используемый для достижения власти, узаконивает сам метод приобретения власти для всех в этом обществе: «Вскоре после обретения Индией независимости [ненасильственными методами], меньшая колониальная нация получила свободу, но совершенно другими методами. В 1962 году население Алжира составляло 11 миллионов человек. Из этих 11 миллионов, 800 000 человек — почти каждый 13-й — погибли в жестокой борьбе против французского владычества. Сотни тысяч провели годы в тюрьмах или концентрационных лагерях, а осажденный французский режим временами прибегал к бесчеловечным методам. Алжирская экономика еще не восстановилась, и страна не обрела политической стабильности»130.

Уилбер отмечает, что страны, пропагандирующие философию насилия, редко, если вообще ­когда-либо, достигают политической гармонии, поскольку экономическая, политическая и военная стабильность связаны с ненасильственным убеждением131. Он пишет: «Насилие делает невозможным рациональность, потому что препятствует созданию условий, необходимых для принятия рациональных решений»132. Следовательно, социальный гомеостаз требует отсутствия насилия.

По мнению Уилбера, конфликт не только является проявлением иррациональной риторики, но и выражает ненависть как социальную ценность. Он пишет: «Насилие и ненависть неразделимы. Насилие по своей природе является способом выражения ненависти»133.

Уилбер также добавляет, что насилие вызывает привыкание, заразно и вредно для психики пользователя: «Применение насилия — это привычка, и привычка, от которой нелегко избавиться»134. Эллул добавляет к этой логике: «Дело в том, что, когда насилие прекращается, те, кто его использует, не могут от него уйти»135. По словам Уилбера, наркотический эффект, вызванный насильственными уговорами, соблазнителен: «Многие люди попадают в ловушку; даже когда цели достигнуты, даже когда политическая ситуация стабилизируется, насилие продолжается, потому что это удобно»136. Насилие не только вызывает привыкание, но и заражает других. Уилбер пишет: «Когда я применяю насилие против своего врага, очень скоро эта инфекция заразит его, и он вскоре применит насилие против меня»137.

Насилие часто имеет обратный характер по своему замыслу или намерениям. По мнению Картера, «на тактическом уровне даже незначительные акты насилия имеют тенденцию отчуждать периферийных сочувствующих и невиновных»138. По мере увеличения отчуждения общественная негативная реакция увеличивается пропорционально. В конце концов, это основная причина того, что теории насилия оказываются несостоятельными139. Власти обычно реагируют на насилие жесткими мерами противодействия140.

Дж. Бингхэм и А. Бингхэм пишут, что безуспешное насилие порождает более масштабное угнетение и порабощение: «Если вооруженные повстанцы слишком слабы, чтобы достичь своей освободительной цели, а просто угрожают своим угнетателям, ответная реакция, контрреволюция, усилит угнетение»141. «Любой человек или группа, которые совершают насилие, должны принять последствия своих действий — насилие будет применено в ответ»142, полагает Уилбер.

Что касается ненасильственной риторики, то она добавляет в арсенал риторики несколько нереализованных стратегий. Многие теоретики считают, что чистое убеждение проверяется ненасилием143. В определении ненасильственного убеждения Шарп классифицирует уровни активной риторики: «Ненасильственное действие — это общий термин: он включает класс явлений, по-разному называемых: ненасильственным сопротивлением, сатьяграхой, пассивным сопротивлением, позитивным действием и ненасильственным прямым действием. Хотя это не насилие, это действие, а не бездействие; пассивность, покорность и трусость должны быть преодолены, чтобы их можно было использовать. Это средство ведения конфликтов и ведения борьбы, и его нельзя приравнивать (хотя оно может сопровождаться) чисто словесным несогласием или исключительно психологическим влиянием»144. Шарп соглашается с Хайманом в том, что риторика не является категорически вербальной; физическая пассивность может быть последней риторикой движения. Ненасильственное бездействие, которое многие психологи называют пассивно-­агрессивным, имеет классические основы.

Сторонники ненасилия обычно ссылаются на библейские или этические основы своих действий145. Однако наиболее распространенные аргументы в пользу ненасилия основаны на защите жизни. Они утверждают, что мирный протест не вызывает интерактивных ужасов, когда системы слепо обмениваются насилием. Если насилие совершается ритором или государственным органом, то этот субъект или система берет на себя ответственность за последствия, созданные насильственными действиями. Михан отмечает: «Человеческая жизнь — это человеческая жизнь; и, если равенство ­что-то значит, это означает, что общество не может ценить одни человеческие жизни выше других»146. Таким образом, мирный протест является свидетельством веры движения и его убеждения в намерении сохранить равенство. Ненасилие требует обязательств, не подлежащих обсуждению. Протестные группы часто вынуждены страдать во имя перемен. Сторонники теории ненасилия считают боль и страдание самыми яркими проявлениями демонстрационной риторики147. Так, Мулин высказывает следующее мнение: «Внутренняя ценность страдания заключается в его склонности расчищать путь к зрелому, неотъемлемому счастью»148. Такое состояние зрелости определяет боль как важнейшую очищающую и освобождающую силу. Шарден олицетворяет собой ненасильственный дух, когда пишет: «Страдания, воспринятые правильно, могут обострить критические чувства — улыбка от боли с учетом понимания человеческих ценностей, сострадание к несчастью других, и чувство божественности, вездесущности и мира. Избыток духа, порожденный недостатком материи. Итак, страдания и боль не бесполезны. Скорее их жертвы просто платят за это движение вперед и победу всех»149.

Для некоторых ненасилие выходит за рамки человеческого существования. Защитники ненасилия утверждают, что ненасильственное убеждение имеет весьма успешную историю развития и становления как явления. Шарп задокументировал более двухсот успешных проявлений ненасильственных движен

...