Оглавление

Глава 1. Озеро и тень

По озерной глади пробежала легкая рябь, когда Венетия коснулась воды. Холод обжег кожу, но девушка знала: уже к полудню, в перерыве от работы в полях, сюда придет освежиться почти каждый житель деревни. Она ушла довольно далеко от города, но даже сюда долетал перестук кузнечного молота, причудливо перекликающийся с голосами ранних птиц.

Она стояла, слегка подавшись вперед, и наблюдала, как от ее пальцев расходятся тонкие, почти прозрачные круги. Этим утром вода была особенно чистой — сквозь нее отчетливо виднелись серебристые нити водорослей и черные камни на дне. У самого берега сновали мелкие рыбки, чьи спины на миг вспыхивали в лучах раннего солнца, словно крошечные осколки стекла. Воздух был влажным и пах талыми снегами, медленно спускавшимися с гор.

Венетия вдохнула полной грудью, ощутив легкое покалывание — горный воздух был так чист, что от него кружилась голова. Сбоку, среди осоки, показался ее пес — молодой охотничий сеттер с блестящей рыжевато-бурой шерстью. Он осторожно ступал по траве, принюхиваясь к следам невидимых зверей, а затем поднял морду и посмотрел на хозяйку, ожидая, что она бросит в воду камешек, как делала в детстве. Но Венетия лишь улыбнулась краешком губ.

Над вершинами таял туман. Белые полосы облаков лежали в ложбинах, напоминая пар от горячего дыхания земли. Где-то далеко, за гребнем, прокуковала кукушка — один, два, три раза — и стихла. Слышно было, как по склону скатился мелкий камень: может, его задела горная коза, а может, просто сдвинул ветер. Все вокруг дышало утренней тишиной, которая будто наблюдала за девушкой, оценивая, достойна ли она нарушать этот покой своим присутствием.

Венетия приподняла подол платья, чтобы не намочить ткань, и медленно прошла по влажным камням вдоль кромки воды. Отражение двигалось рядом с ней — стройная фигура в светлом наряде, с растрепанными ветром рыжими волосами, похожая скорее на нимфу, чем на дочь мэра. Она знала, что красива — люди часто оборачивались ей вслед, — но здесь, у озера, забывала об этом.

Иногда ей чудилось, что в зеркальной глади кто-то живет. Не бог и не дух, а просто другое отражение ее самой — спокойное, несуетливое, лишенное мыслей и тревог. Если бы можно было нырнуть туда, в это зазеркалье, она, возможно, осталась бы там навсегда, не возвращаясь в мир, где все решает чужая воля.

На противоположном берегу темнели ели. Их кроны казались чернее неба, а между ними, на уступах, мерцали пятна снежников. Из-под снега тонкой струйкой вытекала вода — устье ручья, наполнявшего озеро. Отец говорил, что этот ручей рождается в леднике под самой вершиной горы, в обители князя-дракона. Порой Венетия думала: а вдруг в этой воде есть частица его дыхания?

Она прижала ладонь к груди, глядя на дальние пики. Самый высокий из них сверкал так ярко, что приходилось щуриться. Там, за облаками, если верить сказаниям, скрывался дворец повелителя. С детства ей рассказывали, что стены той цитадели сложены из чистого белого камня, сияющего сильнее льда, а когда дракон взлетает, его жар плавит снег, и на склонах распускаются поля редких золотых цветов.

Венетия пыталась представить, как выглядит этот властитель гор. Люди говорили, что повелителю дракона подвластно солнце, и когда его зверь пролетает над землей, чешуя дракона отбрасывает ослепительные золотые блики. Ей же хотелось верить, что он не чудовище, а древнее существо, хранящее равновесие между горами и людьми. Может быть, даже доброе — ведь если бы он хотел зла, то давно сжег бы все города внизу.

Мысли текли плавно, подобно озерной воде. Она присела на корточки, подцепила пальцами гальку и бросила в озеро. Камешек утонул с тихим всплеском, и от этого звука сердце отозвалось странной дрожью.

Иногда ей казалось, что горы слышат ее. Что если произнести желание вслух, ветер подхватит слова и унесет их вверх, к вершинам. Почти шепотом она произнесла:

— Пусть этот день пройдет спокойно.

Но откуда-то с востока потянул легкий ветер, и шорох листьев ответил ей коротко и сухо, словно предупреждение.

Вечером отец устраивал важный прием. В город за данью должны были прибыть послы великого Золотого Дракона. Они являлись каждый год, и в этот день мэр их города-государства устраивал небывалый пир, каждый раз стремясь превзойти роскошью прошлогодний. Послам нравились подобные почести, благодаря чему маленький Трегор избегал гнева Дракона. Время от времени до них доходили вести о соседних поселениях, разрушенных огнем: те не смогли уплатить огромный налог или чем-то прогневили властелина. Все знали, что Дракон жесток и беспощаден, и любая оплошность могла стать роковой.

С раннего утра город жил в тревожной суете. На улицах выставили бочки с водой — на случай, если послы пожелают умыться с дороги, — а вдоль главного тракта слуги развешивали ковры и гирлянды из горных цветов. Бутоны быстро вяли под солнцем, но их тут же заменяли новыми: никто не хотел, чтобы повелителю гор донесли, будто в Трегоре экономят на уважении.

Из лавок доносился звон посуды и пряный аромат выпечки. Женщины натирали ступени домов мылом и чистили до блеска медные кувшины. Даже дети, обычно неугомонные, сегодня бегали осторожно, боясь нарваться на окрик взрослых. Напряжение висело в воздухе, будто гроза собиралась не в небесах, а в людских сердцах.

Венетия наблюдала за этой суетой из окна своих покоев. С высоты дворца город был виден как на ладони: тесные улочки, дым из печных труб, крыши, крытые серым камнем. Все это казалось ей игрушечным макетом, который в любую минуту можно сломать или сжечь. От этой мысли становилось жутко.

Венетия знала: приезд послов — испытание не только для отца, но и для каждого жителя. Стоит кому-то из гостей нахмуриться — и беды не миновать. Несколько лет назад один из послов остался недоволен приемом в соседнем городе, и через неделю над перевалом вспыхнуло зарево. Оттуда потом долетали лишь слухи о пепле и мертвецах.

Отогнав мрачные мысли, она снова посмотрела на улицу. Внизу шли слуги в чистых одеждах, сгибаясь под тяжестью корзин с дарами. Лица их были бледны и серьезны: каждый знал, что подношения обязаны понравиться. Любая мелочь, даже узел на ленте, имела значение.

Глядя на них, Венетия представляла сокровищницу, забитую золотом от порога до дальней стены. В открытых сундуках искрились самоцветы, переливались золотые и серебряные монеты — их было так много, что при ярком свете становилось больно глазам. Напротив стояли ящики с крестьянскими дарами: свежими овощами, резной мебелью и сушеными травами, которые в горах служили и лекарством, и чаем.

Она вспомнила, как несколько дней назад, когда сбор дани был завершен, отец привел ее туда. Он хотел показать невиданные в этих краях украшения — тонкие стебли с мелкими белыми цветами, выполненные с ювелирным изяществом.

«Это для жены Дракона», — сказал он тогда.

«Для которой из них?» — рассмеялась Венетия. — «Их давно уже и сам Дракон не сосчитает».

Звонкая пощечина обожгла лицо внезапно. Венетия не удержалась на ногах и упала, прижимая ладонь к щеке, на которой уже наливался горячий след отцовской руки. Никогда прежде он ее не бил. Она в ужасе смотрела на него снизу вверх, потеряв дар речи.

«Не говори больше таких слов», — тихо произнес отец и подал ей руку, помогая встать.

С того момента ей не давало покоя ощущение, что в доме стало холоднее, хотя очаги горели как обычно. Даже аромат жареного мяса и сладких лепешек теперь отдавал чем-то чужим. Слуги ходили на цыпочках, не решаясь лишний раз заговорить, — видимо, и они чувствовали нависшую над домом тень.

Из окна Венетия видела, как на площади возводят высокий помост, где вечером предстоит стоять послам, принимая поклоны. На край настила слуги уложили длинный свиток белой ткани — по ней гости пройдут, не касаясь сапогами земли. На каждом углу уже дымились жаровни, пропитывая воздух сладким ладаном.

Никто не смеялся, не пел. Даже птицы, казалось, облетали дворец стороной. Над горами повисла звенящая тишина — та самая, что всегда предшествует грозе.

Вот уже несколько дней Венетия избегала общества отца. Он присылал ей с прислугой самые свежие весенние цветы и любимые лакомства, но видеть его она не желала. Обида пустила в душе глубокие корни, хотя умом она понимала: тех слов произносить не следовало. Отец мог испугаться, что кто-то услышит дерзость и, увидев отсутствие наказания, донесет шпионам Дракона. Тогда кары не избежал бы весь город.

Но понимание не приносило прощения. Она помнила удар — неожиданный, сильный, какого нельзя было ожидать от человека, чьи руки привыкли к перу, а не к мечу. Боль давно утихла, но память о горящей коже и тяжелом дыхании отца продолжала жечь изнутри.

С того дня она чувствовала себя чужой в собственном доме. В коридорах воцарилась непривычная тишина, словно стены тоже знали о случившемся. Слуги при встрече сразу опускали глаза. Казалось, весь дом сговорился хранить молчание, чтобы не потревожить хозяина. Отец почти не покидал кабинета, и даже за обедом теперь садился отдельно.

Однажды Венетия услышала, как за дверью он разговаривал с казначеем. Его голос, обычно ровный, дрожал от напряжения.

— Мы должны быть готовы к проверке, — говорил он. — Все должно выглядеть безупречно. Каждый шов на скатерти, каждый жест слуги. Дракон не прощает небрежности.

И после короткой паузы добавил тихо, будто самому себе:

— Одна ошибка — и весь Трегор станет пеплом.

Эти слова врезались в память, и Венетия впервые осознала, как глубоко страх проник в их жизнь. Он стоял между ней и отцом, словно невидимая стена.

По вечерам она подолгу сидела у окна. Внизу лежал город, укрытый тонкой дымкой сумерек. На крышах медленно гасли огни, и только где-то за горами еще долго не стихал звон кузницы. Иногда, глядя в сторону отцовского кабинета, она думала: «Может быть, он и сам несчастен?» Но тут же вспоминала свое унижение и сжимала кулаки.

В саду под окнами распустились первые желтые розы. Их аромат наполнял комнату, и Венетии казалось, что эти цветы принесла не весна, а отец — в очередной попытке безмолвно вымолить прощение. Он знал, что она любит желтый цвет: тот напоминал ей солнечные блики на воде, когда она в детстве купалась в озере. Тогда отец часто приходил на берег и стоял в тени деревьев, оберегая ее покой. В то время он был просто отцом — не мэром, не чиновником, не рабом, вынужденным угождать Дракону.

Теперь этот человек казался ей другим. Его плечи, прежде широкие и уверенные, ссутулились. Лицо изрезали новые морщины. Когда они случайно встречались взглядами за столом, Венетия читала в его глазах усталость — не ту, приятную, что бывает после работы, а тяжелую, безысходную.

Иногда по ночам она слышала его шаги в коридоре. Полоска света от лампы скользила по стене, замирала у ее двери и исчезала. В такие моменты она затаивала дыхание, боясь, что он войдет и попытается заговорить. Она не знала, чего страшится больше: его слов или его молчания.

На третий день после ссоры она все-таки решилась выйти в сад. Воздух был прохладным и прозрачным, на листве тяжелыми каплями лежала роса. Она шла меж деревьев, касаясь ладонями влажных веток, и с каждым шагом ей казалось, что она уходит все дальше от дома, от позора и от виноватого взгляда отца.

У старого, давно пересохшего фонтана она остановилась. В каменной чаше еще блестели остатки дождевой воды. Венетия наклонилась над темной поверхностью: на щеке виднелся легкий, почти незаметный след. Она провела по нему пальцем, словно проверяя, жива ли боль. Отражение казалось чужим — девушка в воде выглядела старше, чем была на самом деле.

«Если бы повернуть время вспять, — мелькнула мысль, — я бы промолчала. Или рассмеялась бы иначе — тише, не так дерзко».

Но в ту же секунду вспыхнуло другое чувство, упрямое и острое: «Нет. Он не имел права».

Это осознание поразило ее, как удар тока. Впервые в жизни она поняла, что может думать иначе, чем отец, и не чувствовать вины. Это было странное, пугающее ощущение свободы.

Вечером в ее покои вошла старая нянька с подносом.

— Отец просил, чтобы вы поели, госпожа, — сказала она, старательно пряча взгляд.

— Передай ему, что я не голодна.

— Он беспокоится.

— Пусть беспокоится, — тихо ответила Венетия.

Когда нянька ушла, она распахнула створки окна. С гор донесся мелодичный перезвон колокольчиков — пастухи гнали стада к загонам. Солнце садилось, окрашивая небо в цвета от янтарного до алого, и на миг Венетии почудилось, что за горизонтом, там, где кончаются пики, вспыхнуло золото — отблеск чешуи дракона.

Стоило закрыть глаза, как перед ней вновь возникал отец с занесенной рукой.

«Не говори больше таких слов» — теперь это звучало как заклинание.

Венетия думала: а что, если бы кто-то услышал? Если бы донес? Может быть, он ударил не со зла, а от страха — ради города, ради нее самой? Но от этой мысли становилось не легче, а только тяжелее. Их жизнь оказалась всего лишь тонкой ниточкой, которую держит в когтях невидимое чудовище где-то за облаками. Один неверный шорох — и нить оборвется.

В ту ночь она долго не могла уснуть. Лежала, глядя на колеблющиеся тени от лампы, слушала ветер в ставнях и задавала себе один и тот же вопрос: «Неужели он любит Дракона больше, чем меня?»

Эти мысли не отпускали ее и сегодня, у озера. Решив смыть их ледяной водой, Венетия скинула платье и резко нырнула.

Мир мгновенно исчез, сменившись звенящей тишиной и синей глубиной. Холодные иглы пронзили кожу, вытесняя из головы все тревоги. Сперва дыхание перехватило, но спустя пару секунд холод стал терпимым, почти ласковым. Она разжала пальцы, позволяя воде качать себя, как спящую.

Сквозь толщу над головой пробивались размытые лучи солнца. Они ломались и танцевали, превращаясь в золотые ленты, обвивали руки и шею, словно пытаясь утешить. На дне, среди белой гальки, скользили крошечные рыбы. Внезапно Венетии пришло в голову, что где-то глубоко под ней, в каменных недрах гор, могут спать те самые драконы из легенд. И вода — лишь тонкая завеса, за которой скрыт их жар.

Она вынырнула, жадно хватая воздух. Мир вокруг показался ослепительно ярким — небо, горы, даже собственные мокрые руки. Все было таким живым, что больно смотреть.

Отплыв дальше от берега, она перевернулась на спину. В вышине медленно дрейфовали облака — огромные, серебристые, похожие на спящих чудовищ, а между ними синели лоскуты чистого неба. Венетия смотрела вверх, чувствуя странное облегчение: тревоги последних дней растворялись в воде и солнце.

Холод постепенно отступал, уступая место здоровому румянцу. Вода обнимала тело приятно и безмятежно. С берега донесся беспокойный скулеж — пес стоял на камнях, не понимая, почему хозяйка уплыла так далеко. Венетия улыбнулась, махнула ему рукой и на миг снова почувствовала себя прежней — той девочкой, что бегала босиком, смеялась и кричала, не зная страха и цены неосторожным словам.

Но теперь все изменилось. Она знала: над ними — над ней, над отцом, над всем городом — нависла тень огромных крыльев. Она не видела зверя, но чувствовала его присутствие в ледяном ветре, в дрожи воды, в том, как притихли птицы.

Мысли снова вернулись к отцу. Его лицо, глаза, протянутая рука после удара…

«Не говори больше таких слов…» — эхом звучало в памяти.

Теперь она понимала: это был не приказ, а мольба. Он просил не за себя — за всех. Но почему пришлось бить? Неужели нельзя было иначе?

Она перевернулась и снова ушла под воду, позволяя холоду обжечь кожу, будто надеясь, что вода поможет стереть память и смыть следы стыда.

Когда Венетия совсем замерзла, солнце уже поднялось выше. Воздух наполнился звуками жизни: где-то далеко звенели колокольчики стад, ритмично ухали кузнечные молоты. Этот звон казался отголоском реальности, от которой она пыталась сбежать.

Она медленно поплыла к берегу. Выбравшись на камни, где блестели капли воды, похожие на кристаллы, она дрожала, но чувствовала себя обновленной. Холод сделал тело живым и острым, как граненый алмаз. Подставив лицо солнцу, она прикрыла глаза.

Над крышами города уже поднимались дымки очагов — жители готовились к пиру. Издалека донесся гулкий, протяжный звук трубы, и Венетия вздрогнула. Сердце забилось быстрее, но она заставила себя улыбнуться.

«Сегодня все будет хорошо. Сегодня я не подведу отца», — мысленно пообещала она.

Одевшись и пригладив влажные волосы, она ощутила, как ветер сушит кожу. Озеро за спиной тихо колыхалось, снова превратившись в безмятежное зеркало. Венетия задержалась на миг, глядя на водную гладь. Ей почудилось, будто отражение гор дрогнуло, словно в глубине кто-то огромный пошевелил крыльями.

— Глупости, — прошептала она, отгоняя наваждение. — Просто ветер.

Набросив на плечи легкий шарф, она пошла по тропинке к городу. С каждым шагом шум улиц становился громче, но за спиной, в долине, все так же тихо плескались волны — словно озеро запомнило ее дыхание и теперь бережно его хранило.

Глава 2. Пир

Солнце перевалило за зенит, когда у главных ворот Трегора наконец показалась пыльная процессия. Не спеша, словно желая продлить мучительное ожидание, три повозки, запряженные могучими сытыми конями, подкатили к городским стенам. Они остановились, не въезжая внутрь — молчаливое напоминание о том, что пассажиры лишь соизволяют посетить город, но не намерены в нем задерживаться.

Послы, немолодые и избалованные вниманием, показались у ворот. Даже сквозь занавески было видно, как их тучные тела колышутся при каждом движении экипажа. С их лбов градом катился пот, хотя весенний день стоял прохладный. Это был пот не от жары, а от тучности и, возможно, от осознания собственного неизмеримого превосходства.

Стоя на резном балконе своих покоев, Венетия до белизны в пальцах сжала холодные перила. Сердце колотилось в груди, и она ненавидела себя за этот страх. Эти люди… нет, не люди, а земные божества, надутые и самодовольные, одним своим видом высасывали из города радость, оставляя взамен лишь липкий, парализующий ужас.

Почетный караул затрубил, раскатисто ударили барабаны. Их грохот отражался от трех гор, окружавших долину, и казалось, будто начинается обвал. Звук бил по ушам и действовал на нервы, призванный демонстрировать почтение, но ощущающийся как похоронный марш. Послы требовали таких приветствий: без оглушительной какофонии визит сочли бы встреченным без должного уважения, а это каралось огнем.

Гости не спешили покидать повозки. Человек с красным лицом отодвинул занавеску и выглянул наружу. Венетия успела разглядеть его длинные тонкие усы, смазанные маслом, свисавшие почти до груди. Маленькие, заплывшие жиром глаза медленно, с преувеличенной важностью обвели толпу, замершую в молчании. Взгляд его был тяжелым и безразличным — так смотрят на поголовье скота.

Отец стоял в конце дороги, устланной коврами, ведущей от городских ворот к самому дворцу. Одинокая прямая фигура в центре пустого, богато убранного тракта. Увидев, что послы медлят, он едва заметно вздохнул, склонил голову и пошел к повозкам, подняв руки в знак приветствия. Каждый его шаг отдавался в душе Венетии глухим стуком. Она видела, как напряжена его спина, как неестественно выпрямлены плечи. Он шел навстречу своему унижению с достоинством, от которого сжималось горло.

— Жители Трегора приветствуют послов великого Золотого Дракона! — громко прокричал мэр. Его голос, обычно уверенный и спокойный, прозвучал натянуто и хрипло, сорвавшись на высокой ноте.

Толпа, как хорошо отрепетированный хор, тут же отозвалась безрадостным, покорным гулом:

— Мы приветствуем послов великого Золотого Дракона!

И тут начался настоящий спектакль. Дверь первой повозки отворилась, и наружу вышел человек с длинными усами. Он двигался медленно, с театральными паузами, давая всем вдоволь насмотреться на свое величие. Невероятно пышный халат, расшитый золотыми нитями, делал его еще более грузным и волочился по коврам. Солнце ударило в шитье, и Венетии на миг показалось, что она смотрит не на человека, а на груду безвкусно наляпанного драгоценного мусора, который вот-вот поползет и раздавит отца.

Следом из второй повозки вышел человек, который мог бы сойти за его близнеца, но его халат переливался изумрудами. Казалось, они соревнуются, кто больше похож на драгоценную шкатулку. Из третьей появился тонкий костлявый старик в рубиново-красном одеянии. Его лицо напоминало высохшую мумию, но глаза горели острым, хищным блеском. Он был самым страшным. В богатстве этих господ сомневаться не приходилось: за любой из халатов можно было купить целый город вроде Трегора. И они прекрасно это знали.

Первый посол дождался спутников, и дальше они пошли втроем, плечом к плечу — живая стена из бархата, парчи и высокомерия.

Трубы и барабаны продолжали играть торжественную мелодию, но звук мгновенно оборвался, стоило гостям остановиться. Воцарилась гробовая тишина, которую нарушал лишь шелест подолов, волочащихся по ковру.

Человек в золотом одеянии выждал, давая тишине налиться свинцовой тяжестью, а затем громко произнес, обращаясь не столько к отцу, сколько к горам и небу:

— Достопочтенные послы великого Золотого Дракона, господа Симей, Либей и Джидей, готовы принять дань во имя повелителя гор! И да устрашатся имени его все, кто слышит его!

Слова повисли в воздухе, словно ядовитый туман. Фраза «принять дань» прозвучала как «вынести приговор».

Обменявшись с мэром традиционными приветствиями, они направились во дворец. Отец шел впереди, отмеряя шаг — ни быстрый, ни медленный, идеально выверенный шаг подобострастия. А позади, как три коршуна, плыли послы. Их глаза бегло и оценивающе скользили по фасадам домов и лицам горожан, выискивая малейший изъян.

Жители оставались на своих местах: им было запрещено покидать площадь, пока гости не уедут — а случиться это должно было не раньше утра. Все принесли с собой воду, немного хлеба и теплую одежду на ночь. Люди стали заложниками собственного страха. Тех, кто посмел бы ослушаться, ждала страшная участь — их отправляли к дракону, и больше их никто не видел. Говорили, что они становились обедом для золотого чудовища. И все здесь, от мала до велика, знали: это не сказки, а закон их жизни, данный свыше.

Венетия отвернулась от балкона. Представление закончилось. Начиналась главная часть — пир, где блюдами будут служить не только яства, но и человеческие души. И ей, она чувствовала это кожей, предстояло стать главным угощением.

Воздух в пиршественном зале был густым и тяжелым, как сироп. Он состоял из множества запахов: душного аромата восточных благовоний, скрывающих менее приятные испарения, тяжелого духа жареного мяса и сладких вин, и едкого запаха пота, выделяющегося от страха. Казалось, даже факелы на стенах горели тусклее, робко отступая перед напыщенной важностью гостей.

Столы ломились от яств, но вся эта роскошь выглядела крикливо и неуместно, словно нищенка, нарядившаяся в краденые бриллианты. В суровом горном Трегоре ананасы и финики смотрелись так же естественно, как снег в пустыне. Каждое блюдо было молчаливым криком, попыткой доказать: «Мы достойны! Мы не нищие! Пощадите нас!»

На пиру Венетию усадили подле посла в рубиновых одеждах, тогда как отец занял место рядом с облаченным в золото Симеем. Девушка оказалась зажатой между костлявым локтем старика Джидея и спиной соседа-придворного — настоящая ловушка. Веселая музыка не смолкала, а блюда сменялись с такой быстротой, что дочь мэра едва успевала их рассмотреть, не то что попробовать. Впрочем, аппетита у нее не было вовсе. Ком стоял в горле, и каждое поднесенное ко рту кушанье казалось безвкусным, словно зола. Венетия лишь делала вид, что ест, безучастно двигая кусочки по тарелке, в то время как внутренности сжимались в тугой, болезненный узел.

Мысленно она переносилась за стены дворца. Каждый год после пира отец раздавал еду горожанам, вынужденным весь день и ночь ждать у ворот. Венетия ясно видела их: бледные, усталые лица, дети в потертых плащах, прижимающиеся к коленям матерей. Люди стояли там, под холодными звездами, пока в зале рекой лилось вино, а жир стекал с подбородков тех, кто держал их судьбы в своих мясистых руках.

Послы же вполне успевали отдавать должное всем яствам. Даже Джидей, несмотря на возраст и худобу, поглощал мясо и пироги едва ли не быстрее своих тучных товарищей. Наблюдать за этим было одновременно отвратительно и гипнотизирующе. Симей и Либей ели шумно, чавкали, облизывали пальцы; их налитые кровью лица лоснились от жира. Джидей же уничтожал пищу с сухой, почти научной методичностью. Костлявые пальцы старика двигались с поразительной скоростью, разрывая мясо, а челюсти работали безостановочно, подобно жвалам насекомого-хищника. Казалось, он не получал удовольствия, а просто исполнял процедуру, пополняя запасы высохшей плоти. При этом его черные блестящие глаза постоянно блуждали по залу, все подмечая и запоминая.

Венетия улыбалась — так приказал отец. Улыбка казалась вырезанной на лице ножом послушания. Щеки уже болели от напряжения, но ослушаться родителя она не смела. Каждый мускул горел огнем; эта гримаса радости была изнурительнее самого тяжелого труда. Проявить непокорность было бы неразумно: все слышали истории о том, как из-за одного слова оскорбленных послов Золотой Дракон испепелял города. И потому девушка улыбалась. Улыбалась, глядя, как Джидей проливает красное вино на скатерть, и пятно расползается, словно кровь из раны. Улыбалась, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть.

Мэр вел с Симеем оживленную беседу. Голос отца, обычно уверенный, теперь звучал натянуто и подобострастно. Он то и дело наклонялся к грузному гостю, кивал, вставлял учтивые реплики. Хозяин часто склонял голову, что-то втолковывая, а Симей нет-нет да и поглядывал на Венетию. Взгляд посла был тяжелым, оценивающим; он скользил по лицу девушки, волосам, плечам, задерживаясь на складках платья. Так не мужчина смотрит на женщину, а купец — на товар, который вот-вот выставят на торги.

Наконец, толстяк наклонился к Либею и шепнул ему что-то на ухо, тот повернулся к Джидею и передал слова дальше. Шепоток прошел между ними, как змеиный шелест. Вслед за этим все трое уставились на Венетию, а затем как ни в чем не бывало вернулись к трапезе. Момент коллективного, молчаливого внимания длился всего несколько секунд, но для несчастной он растянулся в вечность. Ей стало холодно, будто на голову вылили ушат ледяной воды. Она почувствовала себя дичью, на которую навели ружья, но по какой-то причине решили пока не стрелять.

Венетия опустила глаза в тарелку, пытаясь скрыть панику. Музыка продолжала играть, придворные — притворно смеяться, но для нее мир теперь раскололся надвое. В этот миг она перестала быть дочерью мэра, превратившись в вещь, в товар, и от этой мысли ледяной холод сковал спину.

Время перевалило за полночь, когда пир наконец начал выдыхаться. Восковые свечи оплыли, отбрасывая на стены пляшущие, уродливо вытянутые тени. Воздух стал спертым и вязким, насыщенным испарениями вина, перегара и человеческой усталостью. Музыканты, чьи пальцы онемели от многочасовой игры, сбивались с ритма, и некогда бодрая мелодия теперь звучала как похоронный марш на расстроенных инструментах.

Отец встал. Движение было резким, почти судорожным, выдавая то колоссальное напряжение, с которым он держал маску радушного хозяина весь вечер. Мужчина поднял руки и трижды громко хлопнул в ладоши. Сухой, резкий звук, подобный выстрелу, разрезал уставшую атмосферу зала, заставив всех вздрогнуть.

Музыка оборвалась на полуслове. Воцарилась звенящая тишина, в которой слышалось лишь тяжелое сопение наевшихся послов да треск догорающих поленьев в камине.

— Достопочтенные послы желают осмотреть дворец и увидеть собранные дары для повелителя, — объявил отец. Голос его прозвучал неестественно громко, и в нем не осталось ни капли прежней подобострастной теплоты. Теперь так говорил человек, исполняющий последний, самый тягостный ритуал.

Музыканты заиграли спокойную мелодию, придворные встали и согнулись в поклоне. Движения их были механическими, заученными. Люди замерли, уткнувшись взглядами в узоры на каменном полу, и не смели поднять голов, пока отяжелевшие от еды послы выбирались из-за стола, опираясь на подлокотники. Зрелище было одновременно унизительным и комичным: тучные тела с трудом покидали глубокие кресла, красные лица исказились от натуги. Гости кряхтели, отдувались, и все это — под почтительное молчание всего двора.

Когда делегация покинула зал, собравшиеся словно выдохнули. Натянутая до предела струна наконец ослабла. По рядам пронесся негромкий, но единодушный вздох облегчения. Плечи придворных распрямились, маски учтивости упали, обнажив усталость и страх. Завязались тихие разговоры, послышался смех, кавалеры закружили дам в простом танце. Это была не радость, а нервная разрядка, короткая передышка между двумя актами пьесы, финал которой оставался мрачной тайной.

Венетия хотела незаметно выскользнуть в сад. Ей требовалось побыть одной, вдохнуть холодного ночного воздуха, смыть с себя липкое ощущение чужих взглядов и притворной веселости. Она уже шагнула к арочному проему, ведущему в темноту к благоухающим ночным цветам, как вдруг ее перехватила служанка.

Прикосновение было резким и бесцеремонным. Пал