Когда надо было брошюровать эту книгу, взяли ее стихи и поместили в самый конец, а она хотела, чтобы ею открывалась книга. Как это вышло, что у них было в типографии — не знаю. Только на утро звонок — входит Николай Иванович:
— Кто это наделал?
— Что случилось?
— Кто-то взял Людмилу Ивановну в самый конец поместил!
Я говорю: конечно, Маяковский.
— Его нет.
— Ну, значит, Давид Бурлюк.
Они все переброшюровали. Вышла книга — ее стихотворение в середине!
Когда книжка вышла, приехали из Москвы Маяковский с Кручёных. При Хлебникове он был безобиднее (и тише). Тот подошел, как лапой тиснет:
— Кто же эту бабу пустил!
А эта баба тут стоит… Что уж тут было тогда!
С Ник. Никол. Евреиновым Маяковский встречался. Тот жох и умница. Он, бывало, подзуживает Маяковского. Тот в пылу творческом начнет, а потом как гавкнет: — что я моська? Ах, ты сукин сын!
Тот хохочет.
— Нечего гоготать!
