Катастрофа
Пусть финиш обманет, пусть рухнет весь мир в никуда —
Я ставлю на губы, в которых сияет беда.
Апрель остыл. В душе сирень мертва.
Она бежит от драм и липкой тени.
Ей не нужны солёные слова
И горький привкус чьих-то подношений.
Её любовь — без правил и границ,
Ваш мир в её руках — лишь хрупкий пепел.
Среди пустых, исписанных страниц
Она диктует рок, что дик и светел.
Ей чужд покой и омут роковой,
Она стихами лечит злые раны,
Скрываясь за полночной синевой,
Где пьёт рассвет, кофейный и туманный.
Ей не до чувств, ей нужен блеск монет,
Свобода слов и ритмов канонада.
В её глазах земной пристрастности уж нет,
Лишь музыка — единственная правда.
На скатерти — изорванный атлас,
Картинки Смерти — в картах для расклада.
Её душа, не видевшая вас,
Ни жертв не хочет, ни любви в награду.
Зачем стучать в затвор её дверей,
Когда она сама — живая бездна?
В безумстве струн и ярости ключей
Ваша мольба бессильна и бесполезна.
То катастрофа: жаждали тепла,
Но натолкнулись на металл аккорда.
Она сквозь чувства пеплом проросла,
Глядя на мир насмешливо и гордо.
Ей музыка превыше всех молитв,
Ей рок — судья, а ваша страсть — обуза.
И в этой битве вы уже убиты
Последней рифмой беспощадной музы.
Что нравилось ей в мужчинах? Руки. Только руки. Интересно, почему? В них — целая жизнь. Это не просто часть тела. Это карта, где линии судьбы пересекаются со шрамами опыта, где сила прячется в изяществе, а вся история написана на безмолвной коже.
Ей нравились красивые мужские руки. Не мягкие, но умелые. Длинные пальцы, способные быть небрежно расслабленными — и вдруг собранными, точными, словно стрелы перед выстрелом. Такие пальцы не украшали образ; они его завершали. Но порой их всё же украшали — тонким браслетом из холодного серебра, строгим и безмолвным, или перстнем с тёмным камнем, в глубине которого, казалось, навсегда поселилась тень. Это была не роскошь. Это был знак. Символ. В этом сквозила мистическая, унылая грань: эти вещи были подобны ключам, запирающим часть души, или напоминанием о цепи, которую человек избрал добровольно.
И тогда ненавистная её душе сирень, тот приторный, удушающий запах, смешивался в памяти с горьковатой гущей кофе. Рука, держащая фарфоровую чашку; пальцы, касающиеся её тонкого края. Рука, раскладывающая карты Таро на столе движением уверенным, почти ритуальным. Пальцы, замершие на Аркане — на «Отшельнике» или на «Луне». В этом жесте таились тайна и отстранённость, как в сирени, что цветёт пышно и обманчиво, и как в кофе, что бодрит, но оставляет после себя терпкую пустоту.
Руки говорили о том, что человек умеет держать — и что готов отпустить. О том, что он создавал и что разрушал. Широкие ладони могли казаться надёжными, но кисти, сужающиеся к тонким запястьям, выдавали нерв, сокрытую хрупкость. Она читала в них повесть без слов. И выбор руки был выбором истории, которую она жаждала услышать, — или, быть может, той, которую боялась узнать.
Она любила руки своего супруга-пианиста, эти руки, играющие на губной гармонике — это была её тайная слабость, сокровенная и непередаваемая. Представь теперь диалог, произносимый под «Por una Cabeza», под то самое танго, где страсть к скачкам и страсть к женщине сплетаются в одно неуловимое, горькое и прекрасное целое.
— Ты слушаешь? — его голос был тише музыки.
— Я всегда слушаю, — она смотрела не на него, а на его руки, лежавшие на инструменте. На губную гармошку, прижатую к ладони, как сокровенная тайна.
Это о том, как проигрываешь всё — до конца. В голову, в сознание, в самое подсознание — то, что въелось навечно. До последнего вздоха в ней живут: прикосновение его рук, хрипловатый перепев губной гармошки и вечное, пронзительное «Por una Cabeza». Его нет. Он погиб. А музыка всё звучит. И те дни, когда он играл для неё, о ней, об их роковой, обречённой страсти — эта катастрофа длиною в жизнь, что началась с его ухода. Как ты мог так с ней поступить.
Её память вновь и вновь возвращается к тем мгновениям. И вот он возникает — рояль, его руки, сам он… Его нет, а в комнате всё дышит его присутствием, трепещет отсветами памяти. Два года, как он ушёл, а всё это — живо.
— Нет, — она наконец подняла на него глаза. — Это про то, как снова делаешь ставку. Зная, что проиграешь.
И в его пальцах, сжимавших маленький корпус гармоники, она видела и шрамы, и линии, и эту вечную, отчаянную готовность — начать всё сначала.
И в тот день мелодия поселилась в её голове и в душе. Он просто сказал: «Наташа, я завтра с утра буду играть для тебя „Por una Cabeza“», — предупредил её Серёжа, словно готовя нечто грандиозное и незабываемое. «Позволишь?» — спросил он. Она выдержала паузу. «Отчего нет… Позволяю», — ответила она, не ведая ещё, что эта мелодия срастётся с ней навсегда.
В тот вечер на ней было чёрное платье — струящийся шёлк, облегающий каждый изгиб, линию. Чулки. Алая помада — как свежий порез. Он наблюдал, как она движется по комнате, и в его серых глазах стояло благоговение. Сам он походил на бога северных ветров — стройный, с рунами, вплавленными в кожу предплечий, будто древняя сага на живом теле. Его руки, красивые и уверенные, покоились на клавишах. Они ждали её.
За окном — октябрьская ночь, тёмная, сырая. А в комнате — лишь свечи да отсветы в её зелёных глазах. Когда он подошёл, пространство между ними рассыпалось. Прикосновение его пальцев к её шее стало продолжением мелодии — та же нежность, та же неотвратимость. Она притянула его, читая ладонями рельеф рун на тёплой коже, как читала его душу.
Их поцелуй был не началом, а кульминацией долгого, безмолвного диалога. Алый след её губ смешался со вкусом его кожи. Он снимал платье с медленной, почти музыкальной точностью — каждое движение было акцентом. Она целовала руны на его груди: сила, путь, возвращение. Его серые глаза, следившие за каждым её изгибом, темнели, становились бездонными, как ночное море.
Их тела находили друг друга без спешки, но с жаждой. Это был не просто союз — воплощение. Воплощение той отчаянной готовности начать всё сначала. Он был музыкант
