Оглавление

Данная книга является художественным произведением, не призывает к употреблению наркотиков, алкоголя и сигарет и не пропагандирует их. Книга содержит изобразительные описания противоправных действий, но такие описания являются художественным, образным и творческим замыслом, не являются призывом к совершению запрещенных действий. Автор осуждает употребление наркотиков, алкоголя и сигарет. Пожалуйста, обратитесь к врачу для получения помощи и борьбы с зависимостью.

От автора:

Говорят, с возрастом лобные доли мозга окончательно формируются. Видимо, этот процесс и породил во мне нестерпимое желание не просто поглощать знания, но и возвращать их миру — в полном соответствии с высоким званием Homo Sapiens Sapiens. Так на свет появился этот роман — сплав личного и заимствованного опыта. Называйте это творческим зудом, потребностью души или простым исполнением природного закона.

P.S. Случайному критику, забредшему на эти страницы, оставляю право на самый суровый приговор.

Основы семиотики:

1. Структура знака. Любой знак состоит из двух неразрывно связанных компонентов:

· Обозначающее — материальная, воспринимаемая форма знака (звук, графика, изображение).

· Обозначаемое — понятие или смысл, который это форма передаёт.

2. Типология знаков (по Чарльзу Пирсу). Выделяют три основных типа знаков:

· Иконические знаки — основаны на сходстве с объектом (портрет, фотография, схема).

· Индексные (индексальные) знаки — связаны с объектом причинно-следственной или смежной связью (дым как индекс огня, симптом как индекс болезни).

· Символические знаки — связь между знаком и объектом условна и устанавливается общественным соглашением (слова естественного языка, математические символы, гербы).

3. Процесс семиозиса — это цепь интерпретации знака, включающая три компонента:

· Знак (репрезентамен).

· Объект — денотат, на который указывает знак.

· Интерпретанта — смысл, возникающий в сознании интерпретатора в результате восприятия знака.

4. Коды — это системы конвенциональных правил, регулирующие использование и сочетание знаков, а также обеспечивающие их узнаваемость и интерпретацию (например, языковые, культурные, визуальные коды).

Пролог

«Магия — это нечто, что мы не можем объяснить, но чувствуем, что оно существует.»

— Карл Юнг

Германия, Мюнхен, вторник 1 апреля 1919 года

В подвале старого дома на Тирштрассе собралась респектабельная публика. Укрытое от посторонних глаз помещение было наполнено атмосферой тайны и тревожного ожидания. Стены комнаты украшали древнегерманские руны, а в центре стоял алтарь, затянутый черной тканью с вышитой серебряной свастикой. На нем лежали свечи, кинжал с рунической гравировкой и старый кожаный фолиант — «Armanen-Orden», сборник оккультных текстов Гвидо фон Листа. Все было подготовлено в строгом соответствии с уставом Тевтонского ордена Вальватер Святого Грааля.

Среди присутствующих находились известные члены общества «Туле»: Дитрих Эккарт, поэт и журналист, его духовный наставник; Рудольф фон Зеботтендорф, основатель ложи; и молодой идеолог Альфред Розенберг, чьи глаза пылали фанатичным огнем. Они собрались для ритуала, который, по их убеждению, должен был открыть доступ к древним арийским силам и укрепить связь с «истинными хозяевами мира».

Один из присутствующих, допущенный на собрание, казался здесь случайным гостем. Прислонившись к колонне у входа, он с видом отстраненной скуки разглядывал собравшихся, отмечая про себя аристократических особ. Прямо у алтаря, вытянувшись в струнку, стоял барон Фридрих Вильгельм фон Зейдлиц — отпрыск древнего силезского рода, ведущего историю с XII века. Рядом с ним — не менее важный барон Франц Карл фон Тойхерт. Оба с подобострастием внимали принцу Густаву Францу, на руку которого опиралась графиня Хайла фон Вестарп, исполнявшая обязанности секретаря общества.

Человек у входа был уже немолод: виски тронула седина, а морщины у глаз и губ говорили о большом жизненном опыте. Его выцветшие голубые глаза смотрели на окружающих остро и колко. Было ясно, что подобные собрания вызывают у него лишь раздражение. Он пытался не думать о том, что придется потратить на это зрелище целый час своего драгоценного времени. Его вызвал сам магистр общества, а тот отрывал его от оперативной работы лишь в исключительных случаях. Значит, предстояло нечто важное. Оставалось лишь ждать, пока эта аристократическая компания наиграется в свои ритуалы.

Церемония началась с зажжения свечей, расставленных в форме руны «Зиг» (Победа). Дитрих Эккарт, облаченный в черную мантию с серебряными символами, воздел руки и низким, торжественным голосом начал читать заклинание на древнегерманском:

— Durch die Macht der alten Götter, durch die Weisheit unserer Ahnen, öffnet sich das Tor zur Wahrheit… («Силою древних богов, мудростью наших предков, врата к истине открываются…»)

Его голос, наполняя комнату вибрациями,, словно оживлял тени на стенах. Члены общества, взявшись за руки, образовали круг вокруг алтаря, повторяя слова заклинания. Рудольф фон Зеботтендорф с кинжалом в руке подошел к алтарю и провел лезвием над пламенем свечи:

— Blut und Eisen, Geist und Macht, vereint euch im Namen der ewigen Ordnung! («Кровь и железо, дух и сила, объединяйтесь во имя вечного порядка!»)

Альфред Розенберг тем временем зачитывал отрывок из книги фон Листа:

— Die Runen sind die Schlüssel zur Macht der Ahnen. Wer sie beherrscht, beherrscht die Welt. («Руны — ключи к силе предков. Тот, кто овладеет ими, овладеет миром.»)

Атмосфера в подвале сгустилась; казалось, сама тьма обрела плоть. Тени зашевелились, принимая очертания древних воинов и мифических существ. Собравшиеся чувствовали, как сознание расширяется, будто они стоят на пороге иного мира.

Эккарт вновь воздел руки, нараспев провозглашая:

— Im Namen des ewigen Thule, im Namen der wahren Herren der Welt, öffnet sich das Tor! («Во имя вечного Туле, во имя истинных хозяев мира, врата открываются!»)

В тот же миг свечи погасли, и комната погрузилась в абсолютную тьму. Когда свет вернулся, все ощутили незримую перемену. Они верили, что ритуал удался и отныне находятся под защитой древних сил.

— Die Runen sind nicht nur Zeichen, sie sind die Sprache der Götter. Wer sie versteht, der versteht die Welt, — снова произнес Розенберг. («Руны — не просто символы, это язык богов. Тот, кто понимает их, понимает мир.»)

Фон Зеботтендорф с кинжалом в руке повторил:

— Blut ist der Schlüssel. Blut öffnet die Tore zur Macht. («Кровь — это ключ. Кровь открывает врата к силе.»)

Он сделал легкий надрез на ладони и капнул кровью в чашу с вином, которую затем передал Эккарту. Тот провозгласил:

— Im Namen Thules, im Namen der wahren Herren der Welt. («Во имя Туле, во имя истинных хозяев мира.»)

Это было жертвоприношение, необходимое, чтобы пробудить силы, описанные в древних текстах. Кровь служила связующим звеном между миром людей и миром богов.

Человек у колонны, хотя и не разделял мистических настроений собравшихся, чувствовал некое родство с этими — пусть и заблуждающимися, но искренними — людьми. Аристократия тяготилась утратой былого влияния, лишением родовых владений, ускользающей точкой опоры. Он понимал, что его политические взгляды тесно переплетены с влиянием этих людей. Последователи «Туле» были одержимы расовой теорией и борьбой с евреями и коммунистами. Издаваемая под эгидой общества газета «Münchener Beobachter» служила рупором их идей.

Члены общества по очереди пили из чаши, повторяя слова клятвы. Ритуал, полный мистических экзерсисов, подошел к концу. Участники стали расходиться, молчаливые и пребывающие в благостном осознании величия своих арийских корней. Почти никто не заметил тень за колонной — человек не желал быть узнанным.

Когда последний из присутствующих покинул помещение, фон Зеботтендорф и Эккарт остались одни.

— Генрих, закройте дверь и подойдите к нам, — распорядился магистр.

Человек вышел из тени, задвинул засов и приблизился к ожидавшим его мужчинам.

— Добрый вечер, господа! — тихо произнес он, салютуя поднятой правой рукой.

— Добрый! — благосклонно кивнул Рудольф, довольный этим жестом.

— Наше общество растет, но враги не дремлют. Коммунисты в Баварии набирают силу. Их лидеры — Левине, Левин, Аксельрод — угроза, которую необходимо устранить. Мы должны совершить подвиг! Изгнать «красную чуму»! — начал Дитрих.

— Фрайкоры готовы к перевороту. Несколькими бригадами выйдем на Мариенплатц — они и опомниться не успеют! — поддержал его магистр.

— Господа, вы знаете, мои таланты лежат в иной плоскости, нежели военные действия. Я предпочитаю камерные операции, — осторожно начал Генрих.

— Главное — эффект! — гремел магистр. — Слышите, Генрих? Эффект! Чтобы неполноценные боялись даже помыслить о борьбе с нами! Но я вызвал вас не для этого. Корни красной заразы тянутся далеко за пределы Германии. Наши агенты сообщают о росте коммунистических настроений во Франции, Испании, даже Швеции! Особенно во Франции, этой клоаке разврата и вольнодумства. Художники, поэты, актеры — все они отравляют умы обывателей.

— У вас есть конкретная цель, магистр? — проявил интерес Генрих.

— Вам предстоит создать ячейку в Париже. Легенда — профессор, имя и дисциплину придумаете сами. Ваши задачи:

Во-первых, некий художник Деверо. Его последняя картина, изображающая остров Туле, должна быть уничтожена. Проследите, чтобы не осталось и следа от его работ.

Во-вторых, артефакт, находящийся в лавке антиквара-иудея Исаака Леви. Эта вещь обладает силой, способной склонить политический баланс в нашу пользу. Доставьте ее в Мюнхен.

В-третьих, кабаре «Черный кот». В его подвале хранятся документы, компрометирующие наше общество. Устройте там пожар. Все должно выглядеть как несчастный случай, но ни один листок не должен уцелеть. Любых свидетелей — устранять.

В-четвертых, поэт Моро. Слишком много он знает и слишком громко говорит. Его смерть должна стать публичным предупреждением для всех. Пусть его окружение поймет: разглашение наших тайн карается смертью.

И чтобы обеспечить успех нашему движению… вот «мюнхенский список». Левине, Левин, Аксельрод. Начните с них. Пусть все увидят, что ждет тех, кто встает у нас на пути.

Дитрих Эккарт торжественно поднял руку:

— За Туле! За новую Германию!

Часть первая — Знак

Глава 1. Журналист из Парижа (вместо посвящения)

«Любовь — это нечто большее, чем просто чувство. Это тайна, которая требует разгадки, и каждый раз, когда ты думаешь, что понял её, она ускользает, как тень на закате».

— Умберто Эко, «Имя розы»

Франция, окрестности Люберона, май 1922 года

Величаво разливался закат над холмистой долиной, поливая медью колышущиеся луга. Мерные вздохи ветра превращали этот живой ковер в волнующееся драгоценное озеро.

Рассекая волны диких цветов и трав, приобретших единоцветие, плыла тонкая женская фигурка.

Девушка была удивительно хороша собой: стройная, невысокая, с волосами, повторяющими цвет окружающего пейзажа. Белая кожа, окрашенная закатом, отливала жжёной охрой. Казалось, сама богиня Иштар спустилась на Землю провести смотр своим владениям! Такое совпадение времени, света, природных явлений и человека, вполне могло бы сойти за фантазию художника-импрессиониста.

Смеющиеся золотисто-карие глаза изумительно гармонировали с этой природной оптической престидижитацией. Четко очерченная, небольшая грудь, скорее девичья, нежели женская, дополняла образ ожившей статуи, предназначенной для свершения древних культов. Богиня любви и плодородия.

Едва касаясь руками гребней мерно колышущихся растений, она смотрела на заходящее солнце, не щурясь, как будто была с ним одним целым. Вдыхая вечерний аромат долины — пряный, медовый, — грудь девушки вздымалась в такт бегущим волнам.

Вдалеке, едва различимо, синей лентой раскинулась роща. Девушка уверенно направилась в её сторону. Ещё полчаса — и она увидит крышу знакомого коттеджа, спрятанного под сенью свежей весенней листвы.

Дом. Уже без малого два года, подчиняясь прихотливой механике небесных сфер, они находили друг друга в этих стенах — то на миг, то на целые луны, — словно их свидания были вписаны в вечный гороскоп мироздания таинственной рукой астролога-демиурга, чьи расчеты включали не только движение планет, но и метафизический трепет человеческих желаний, зашифрованный в хитросплетениях звездной пыли.

Багряный прямоугольник света угасающего вечернего неба лёг на деревянный пол одиноко стоящего дома, выпорхнув из-за отворённой двери. Лёгкая тень проскользнула в чрево коттеджа.

Сильные руки подхватили девушку как пушинку, заставив её тело слегка вздрогнуть. Знакомый запах древесины с примесью табака защекотал тонкие ноздри — Алессер. Сердце забилось учащённо. Мрак помещения скрыл от молодого человека румянец, внезапно окрасивший белую кожу красавицы.

В углу медленно разгорался камин. Слегка сырой воздух дома, смешиваясь с запахом горящей осины, дурманил, пьянил. Стол был практически пуст, что позволяло хрусталю фужеров играть своими гранями симфонию света — отблесков огня камина, усиленную цветом рубинового вина. Деревенская еда не многообразна, но то, что нужно для утоления голода после долгой прогулки, было: сыр, хлеб, холодный цыплёнок, пожаренный ещё в обед, какая-то зелень…

Он ждал. Наверное, приехал ещё накануне. Пыли не было, кровать слегка помята, но не разобрана — спал не раздеваясь, поверх покрывала. По комнате витал лёгкий шлейф табака — курил ночью у камина. При ней он себе этого позволить не мог. Значит, накануне.

Между ними царило молчание, но не то косное, тягостное, какое бывает между чужими людьми, а насыщенное, как старый мускат в их бокалах, — молчание, в котором растворялись невысказанные мысли, подобно тому как дубовая терпкость тает в долгом декантировании.

Его взгляд, прямой и неотрывный, словно взор инквизитора, изучающего еретика перед аутодафе, не столько наблюдал, сколько «извлекал» — вытягивал из неё признания, которых она никогда не произносила. Возможно, в этом и заключался главный его гедонизм: не в пище, не в вине, а в этом почти тактильном проникновении сквозь зрачки прямо в лабиринты памяти, где ещё хранились обрывки её прежней стыдливости.

Когда-то, в те первые недели, когда каждый жест между ними ещё был обставлен церемониальными оговорками, — такой взгляд заставлял её пальцы судорожно сжимать салфетку, будто это был единственный якорь в внезапно разверзнувшемся океане смущения. Но постепенно, как средневековый пилигрим, привыкающий к тяготам пути, она научилась не просто выносить это пронзительное созерцание, но и обнаружила в нём странную прелесть. В нём угадывалось противоречие, достойное схоластического диспута: жадность адепта, требующего откровения, и в то же время — потерянность ребёнка, который, зачарованно глядя на фреску, забывает, где кончается изображение и начинается реальность.

— Ешь, давай, — усмехнулась она, жестом приглашая разделить с ней трапезу, — я всё одна не осилю!

— Я написал ещё одну главу, — осторожно начал Алессер, — интересно?

На столе догорали свечи, а между тарелками лежала рукопись. Всегда рукопись.

Он поднял взгляд. Эти глаза — серые, почти голубые, — всегда смотрели сквозь. Как будто её тело было зеркалом, за которым начинался мир Льюиса Кэрролла.

— Я дописал главу о Бернаре, — он провёл пальцем по краю бокала, — он всегда верил, что мир можно рассчитать. Но забыл, что любовь — это не формула. Это погрешность.

Она подошла, наступив на страницу. Чернила отпечатались на её ступне татуировкой.

— Ты не ошибся, Жан недолюбливает погрешности. Выбрасывает данные, которые не вписывались в его теорию заговоров.

— Потому его теория так и останется незавершённой, как уравнение с потерянной переменной, — уголки его губ дрогнули, намекая на первую за вечер улыбку. — Он так и не узнает, что истина строится на погрешностях.

— Ты сам ему расскажешь, когда вернёмся в Марсель? Я, пожалуй, тогда оставлю вас двоих — слушать споры ночь напролёт… это без меня.

— Ну, читать ему придётся немало, у меня текста уже на новый том Элифаса хватит!

— Тогда оставим чтения на потом, — ответила Кира, вставая со стула, — каждый раз это лишает равновесия.

Девушка ловко обогнула стул, слегка задев подолом платья лежавшие на отодвинутой табуретке босые ступни его ног, ловко вскочила к нему на колени, заставив мышцы мужчины напрячься.

— Кошка…

Она потянулась, держась руками за его напрягшуюся шею, и издала звук, и правда напоминающий кошачье урчание.

Их дыхание сплелось медленной семантикой желания. Алхимия жидкостей упругих тел превращалась в физиологический практикум. Их руки вели топографический диалог — объёмную картографию страсти…

Было слышно лишь мерное покачивание маятника старых часов в углу да треск поленьев в камине.

Звёзды за городом светили ярко, образуя знакомые со школьной скамьи созвездия. Сидя на поленнице, плечом к плечу, закутавшись в плед, они слушали пение цикад, сулящих жаркий день. Горизонт уже прочертил чёрное пространство между небом и землёй бледной полосой, предвещавшей восход.

— Пойдём в дом? — предложил он.

— Ты хочешь спать? — удивилась она.

— Я хочу проснуться с тобой…

Девушка встряхнула головой, сгоняя дремоту. Волосы волной упали на плечи. Она потянулась и взяла его протянутую руку. Он снова пристально смотрел на неё…

— Давай проснёмся позже…

***

Застывший в кресле напротив кровати, как алхимик перед тиглем, рождающим золото, он наблюдал. Тлеющие угли камина — единственный источник света в комнате, погружённой в ночную тишину, — играли в её волосах, превращая их в расплавленный янтарь, в переливы тёмного шёлка, вытканного из самого света. Каждый завиток, каждая прядь становились частью тайного шифра, который он безуспешно пытался разгадать с самой первой встречи, — шифра, где под слоями обыденности скрывалась истина, доступная лишь посвящённым.

Она спала — не просто сомкнув веки в усталом забытьи, а погрузившись в бездну сна, в ту глубину, где время теряет линейность, а тени воспоминаний сплетаются с пророчествами будущего. Тело её, освобождённое от тирании сознания, стало лёгким, как опавший лист, уносимый тёплым ветром над усыпанными лавандой холмами Прованса.

Сон Киры был погружением в Лабиринт Леви. Её дыхание вышивало рунические паттерны «Ансуз» и «Перт» в воздухе, мерцавшие, как грани «Ключа» в бликах нервных всполохов. Полуоткрытые губы шептали знаки: сплетённые «Райдо» и «Лагуз», солнечный меридиан Дарема. Казалось, «Астральный Лабиринт» проецировал свою карту на её кожу.

Внезапно её тело напряглось. Из глубин сна вырвался шёпот: «Камень… Голубь… Муно Эгу…» Алессер почувствовал ледяной ветер Монсегюра. «Через шесть, семь, восемь лет…» — День Голубя был близок. Он, чистя линзы купленного в Тулузе теодолита, наблюдал, как семиотик перед шифром: вздох, дрожь века, тени на шее становились значимыми в тексте сна. Предупреждение? Указание на «узел»? Его пальцы потянулись за листом бумаги — зафиксировать знаки. Её сон был индексом силы книги, иконой Лабиринта, символом пророчества.

В тихом потрескивании углей ему слышался ропот толпы, скандировавшей непонятные ему лозунги. Тень «Хагалаз» легла на её лоб. Они знали. Они шли. Покой Бонньё был зеркалом надвигающейся бури. Их отношения — ключевая переменная в формуле управления сущим. Единственный верный код старинного шифра, который не взломать. Её сон — текст на языке земли и страха. Он — интерпретант. Истина Лабиринта — в их связи. Она дрожала перед ним, беззащитная и бесконечно важная.

***

Бескрайнее небо царило над холмами, одетыми в переливчатый наряд. Серебристо-зелёные волны молодой лаванды прошиты первыми, ещё разреженными островками цветения. Их аромат, пока лёгкий и терпковатый, смешивался с пыльным дыханием нагретой земли, запахом диких трав и горьковатой свежестью сосен на склонах. Каждый стебель тянулся к солнцу, неся на себе короткие колоски бутонов, лишь местами приоткрывающие сиреневые искорки. Каждая капля утренней росы на узких листьях — словно обещание грядущего изобилия. Природа здесь не спешила, бережно собирая силы для июньского чуда, и в этой неторопливой подготовке под бездонным небом таилась своя, трепетная красота начала.

Островком уюта и покоя среди этого яркого безумия был дом. Его стены, выбеленные солнцем, хранили тепло прожитых лет, а крыша, покрытая черепицей, слегка поросшей мхом, будто шептала истории о тех, кто когда-то здесь жил. Он был окружён ивами; их серебристые листья переливались на солнце, создавая причудливую игру света и тени. Ветви деревьев, казалось, обнимали дом, защищая его от суеты внешнего мира.

В этом месте время словно останавливалось. Часы тикали тише, а минуты растягивались, как карамель на солнце. Здесь реальность и мечта переплетались, создавая новую, почти волшебную действительность. Дом был наполнен тишиной, но не пустой, а живой: шелестом листьев, пением птиц и далёким звоном церковного колокола. Каждый вдох здесь был как глоток свежести, каждый взгляд — как открытие нового мира, где всё было возможно. Архитектура, сочетавшая элементы традиционного деревенского стиля с влияниями ар-нуво, была оснащена системой водоснабжения. Трубы тянулись вдоль плинтуса, уходя через отверстие в стене в комнату с медной ванной.

Сама ванна была глубокой, но в длину не превышала полутора метров, так что разместиться вдвоём в ней не представлялось возможным. Быстро приведя себя в порядок и подшучивая друг над другом, они собрались и выбрались во двор.

Солнце было в зените. Тени ив, охранявших их убежище своими кронами, едва прикрывали собственные корни, узловато выступающие на поверхность красноватой почвы. На небе не было ни облачка. Июнь ещё не наступил, но лето в долине было уже в самом разгаре. Молотили своими маленькими молоточками кузнечики в кустах травы, перелетали с цветка на цветок пчёлы. Долина жужжала, стрекотала и шептала налетавшим изредка ветерком.

Люберон, Бонньё, воскресенье 28 мая 1922 года

До деревни идти было недолго, каких-нибудь пятнадцать минут — ровно столько, сколько требовалось, чтобы прочитать «Отче наш» апостольским числом или вспомнить все грехи со времени последней исповеди. Их путь лежал через каменный мостик, построенный, если верить выбитой на парапете дате, в год, когда Наполеон отправился в Египет за тайнами пирамид. Мост перекинут через холодный ручей, начинавшийся в роще, которая служила ориентиром по направлению к их дому. Ручей так и назывался — «Холодный», хотя местные старики шептались, что прежде он носил имя «Ручей Забытых Клятв». Вода в нём журчала тихо, будто шептала древние секреты, а вокруг, в тени деревьев, воздух был напоён свежестью и ароматом влажной земли, смешанным с едва уловимым запахом серы — возможно, от близлежащих минеральных источников, а возможно, это было игрой воображения.

Бонньё встретила их каменными домами, словно вырастающими из самого холма, как грибы после дождя. Узкие улочки, вымощенные булыжником, петляли между старыми зданиями, покрытыми рыжей черепицей, цвет которой напоминал о закатах времен трубадуров. Фасады, украшенные ставнями в пастельных тонах — голубыми, как глаза Мадонны на фресках Джотто и розовыми, как щёки флорентийских портретов Боттичелли, увиты плющом и цветущими бугенвиллиями. Каждое строение казалось частью пейзажа, а каждый камень — страницей истории, причем истории не линейной, а циклической, где прошлое постоянно возвращается, переодевшись в современные одежды.

Они прошли мимо старинных фонтанов, где когда-то собирались местные жители не только для того, чтобы набрать воды, но и обменяться новостями, которые в этих местах часто оказывались древнее самих фонтанов. Вышли на площадь, которая была небольшой, но уютной, словно созданной для того, чтобы здесь останавливалось время или, по крайней мере, замедляло свой бег до скорости прогулки старика с тростью.

Старая церковь «Église Haute», возвышавшаяся над деревней, её массивные каменные стены и строгие романские линии напоминали о временах, когда она служила не только местом молитвы, но и крепостью, крепостью не столько от земных врагов, сколько от врагов невидимых, тех, что приходят во снах и говорят на забытых языках. Они поднялись по ступеням, выщербленным за века ногами паломников и грешников, и перед ними открылась панорама долины. Виноградники, оливковые рощи и поля лаванды расстилались до самого горизонта, а вдали синели холмы, покрытые лесами, в которых, по преданию, ещё можно было встретить потомков тех самых друидов, что противостояли римлянам. Солнце пылало ярче театральных софитов, заливая долину золотом, и казалось, будто земля дышит — медленно и глубоко, как спящий алхимик перед открытием великой тайны.

— Красота, которая заставляет забыть о времени, — прошептала она, глядя на пейзаж, в голосе её звучала ностальгия по чему-то, что она никогда не знала, но что, казалось, наполняла ее целиком.

Он кивнул, чувствуя, как история этого места проникает в душу, как вино в старый пергамент. Бонньё была не просто деревней — она была воплощением вечности, где прошлое и настоящее сливались воедино, как две нити в пряже, сотканной на станке времён.

***

Трактир «Le Fournil» встретил их, как всегда радушно. Терпкое дыхание дрожжевого брожения окутывало трактир, словно незримая пелена, пропитывая стены и своды вековым знанием ферментации. На полках, как древние фолианты в монастырской библиотеке, выстроились багеты, чьи золотистые корочки хранили тайны ферментации, известные только мастеру-пекарю, чьи руки напоминали потрескавшуюся глину старых горшков, испещрённые шрамами от ожогов — возможно, не только от печи, но и от прикосновения к чему-то, что обычным людям лучше не трогать.

Длинная деревянная столешница, начинавшаяся у самого входа, казалось, была вырезана из того же дерева, что и Ноев ковчег. За ней стоял ряд стульев, настолько разных, что казалось, будто их собрали со всей округи, а может и не только с округи. Один, с резной спинкой в виде дракона, явно происходил из какого-нибудь нормандского замка; другой, простой и грубый, мог стоять в хижине рыбака; третий, с бархатной обивкой, словно сошёл с картины Вермеера. Хозяин заведения, любитель старины, не просто собирал их — он создавал своеобразный музей, где каждый экспонат хранил память о руках, которые к нему прикасались.

Из кухни доносился аромат тушёных овощей и жареного мяса — целая симфония запахов, в которой угадывались прованские травы, наверняка собранные в определённую фазу луны, и вино, выдержанное в бочках из особого дуба, растущего только на северных склонах местных холмов.

— Доброго дня! — приветствовал хозяин, и в его голосе звучали все сорок лет, что он провёл в этой долине. — Ну и жара сегодня! Перекусить или по рюмочке?

— Доброго дня, — ответили они в унисон.

— Сегодня действительно душно. Есть ли сидр? — Утирая ладонью испарину со лба, поинтересовался Алессер.

— Вчера вечером Анри привёз партию прошлогоднего розлива, — сказал хозяин, и в его глазах мелькнуло что-то, когда он произнёс имя винодела, — но если вы хотите чего-то особенного, у меня есть бутылочка яблочного напитка, который делали по рецепту, найденному в архивах аббатства Сенанк. Говорят, этот рецепт восходит к временам, когда монахи ещё помнили язык птиц.

Они заказали сидр и антрекоты. Облюбовав столик в углу, они сели подальше от окна, туда, где солнечный свет смешивался с полумраком. Сидр освежил, сняв ощущение сухости в горле. Мясо дымилось на тарелках, наполняя помещение густым ароматом.

Он слегка коснулся её коленей под столом.

— «Ле Фурниль» — так алхимики Средневековья называли тигель, где смешивались элементы, рождая философский камень, — пошутил Алессер.

— А печь — алхимический горн, где базовые элементы преобразуются в золото, — в унисон ему улыбнулась Кира.

— Как дела в Париже? — осторожно начал Алессер.

— Последнее задание Бернара… — тень грусти пробежала по лицу Киры, — его знакомый библиотекарь помог. Я раньше многое не понимала. Ты знал, что Блаженный Августин девять лет был манихеем? А потом преследовал их. Мне почему-то все время кажется, что эти старые истории все время повторяются: сначала Савл гнал христиан, затем стал апостолом Вселенской церкви. Симон Волхв хотел купить у Петра дар Духа Святого — был осужден как еретик. А католичество (основанное на Камне сем) преследовавшее не одно столетие еретиков всех мастей за симонию — продавало индульгенции, возвело главу в сан непогрешимости, монополизировало право на истину.

— Ладно, ладно! — Алессер рассмеялся. — Я только хотел узнать, как дела в магазине, у Ренара, давно не видела Пьера?

— Ренар с Пьером — заложники своей «религии». Магазин… Заходил один тип, наверное, полицейский… но я не уверена, — водя вилкой по тарелке, задумчиво ответила Кира.

— Ничего, здесь нас не потревожат. Деревня тихая, здесь каждый сейчас думает только о том, чтобы просто прокормить семью.

— Что ты нашёл? Что нового в романе?

— В романе… Европа после войны — сплошные вопросы без ответов. Люди, потерявшие всё, вдруг решили, что, может, магия и астрология — это и есть ответ. Ну, или хотя бы способ отвлечься. А Прованс? О, это идеальное место для таких экспериментов. Лавандовые поля, древние руины, замки, где, по слухам, алхимики варили зелья, а ведьмы танцевали под луной. И вот тут-то появились они — «Золотая Заря». Граф Луи де Монтобан, который тратит своё состояние на поиски древних артефактов, как будто это коллекционные марки.

— Лихо! — глаза у Киры заблестели. — А дальше?

— Они собираются в старом замке графа, зажигают свечи, читают заклинания на латыни (или на том, что они считают латынью), и всё это под аккомпанемент вина и местных сыров. Их ритуалы выглядят как смесь научной конференции и театрального представления. Но они искренне верят, что могут прикоснуться к древним знаниям, которые изменят мир. Ну, или хотя бы сделают их богаче.

— Помнишь, в мой магазин, на улице Муффтар, заходил этот тип… Он интересовался некой историей, связанной с тобой и происшествиями на Монмартре. Спрашивал, не связан ли ты с каббалой или что-то в этом роде.

Алессер удивлённо поднял брови.

— Я сказала, что не видела тебя уже давно. Подумала — полицейский… Ладно, продолжай.

— Я тут, случайно, подслушал ваш разговор, — вмешался хозяин заведения, — журналист один крутился здесь, пару недель назад. Он тут выспрашивал нечто похожее… Вы не его друзья?

— Мы разное обсуждаем… — напряглась Кира, — Вы о чём?

— Ну, про огни нашего графа… Этот тоже всё выспрашивал: где, когда, кто…

— Нет, мы его не знаем, — пара переглянулась. — Он остановился здесь, в деревне?

— Не могу сказать ничего определённого — с тех пор его никто не видел. Просто позволил себе предположить, что вы из одного круга. Мой друг Анри — тот самый винодел — рассказывал, как этот всезнайка приходил к нему с допросами: кому поставляете бочки, что знаете о замке?.. — трактирщик нервно сжал кружку, оставив на дереве влажные отпечатки пальцев. — Посему, если вам доведётся бродить у подножия Монтобана и узреть в сумерках мерцающие огни — не уподобляйтесь героям готических романов. У нас здесь обосновался австриец Отто Ран, именующий себя историком. Человек этот, — он понизил голос, — состоит в переписке с графом де Монтобаном и, как поговаривают, делит постель с нашим старостой. А эти господа… — он многозначительно обвёл взглядом закопчённые стены, — питают особую неприязнь к праздному любопытству. Вам бы не хотелось, чтобы ваш досуг приобрёл… неожиданный исторический колорит?

— А о каком замке вы говорите? — удивилась Кира. — Мы много где были, здесь повсюду полно развалин. Кроме груды камней, оставшихся от замка де Сада в Лакосте, мы больше ничего поблизости не находили.

— Вы же сами говорили про нашего графа, — трактирщик почувствовал, что над ним насмехаются, — про замок Монтобан! — он ткнул пальцем через левое плечо, по направлению к вершине холма, на склоне которого ярким пятном расползлась деревня.

— Никогда не видел там и намёка на какое-то строение… — как бы про себя сказал Алессер.

— Вот и не надо его видеть! Я же уже вам всё сказал, — было похоже, что гости совсем впали в его немилость.

Ели молча, растягивая мгновения, как последние капли сидра в бокалах. Когда бутылка опустела, кивок Алессера хозяину заведения стал их единственным диалогом. Откинувшись на спинки стульев, они растворились в послеобеденной истоме — он втягивал запах её духов, смешанный с терпкостью яблок; она следила, как капли пота скользят по его шее к воротнику. Их пальцы сплелись сами собой, будто повинуясь закону тяготения, а взгляды, встретившись, замерли. В этом молчании слышалось больше, чем в сотне слов: треск цикад в высокой траве, биение сердец, шелест невысказанных мыслей.

— Хочешь прогуляться? — спросил он.

Оставив на столе купюру, они вышли на площадь, не разжимая рук.

Резкий переход из прохладного полумрака на ослепительное солнце ударил по глазам, словно вспышка магния. Свет, жёсткий и безжалостный, опалил кожу, заставив её слегка дрогнуть, будто под прикосновением невидимого пламени.

Церковный колокол охнул дважды — медные удары, тяжёлые и властные, покатились над деревней, отражаясь от черепичных крыш и растворяясь в зное.

Со второго этажа самого «крепко сбитого» дома — того, чьи стены, казалось, вросли в землю за века, — на балкон вышел староста. Полный, с лицом, одутловатым от привычки к доброму вину и долгим послеобеденным снам, он лениво обвёл взглядом площадь. Его глаза, маленькие и блестящие, как изюминки в тесте, скользнули из-под тяжёлых век: на мгновение задержались на очертаниях стройных ног девушки, оценили упругость её шага, затем перешли к широкой спине её спутника, в которой читалась скрытая сила. Потом — равнодушно, почти скучающе — староста отвернулся и растворился в тени комнаты, словно марионетка, которую дёрнули за нитку и тут же отпустили. На улице было пустынно. Лишь изредка доносились обрывки разговоров из садов, а где-то вдалеке звякнул велосипедный звонок. Провинциальная идиллия.

Они направились вдоль живой изгороди из жимолости и сирени к берегу Холодного ручья. Под навесом весенней листвы они прилегли на траву. Поля, ещё вечером казавшиеся медной гравюрой, теперь были пурпурными, с золотистыми переливами, а над холмами на горизонте нависли лиловые громады, грозящие ливнем.

Он, зажав в зубах травинку, начал щекотать её бедро, медленно опускаясь к икре и ступне. Девушка вздрогнула и вопросительно посмотрела на него.

— Душно, — пробормотал он. — Похоже, будет гроза. Вон какая туча! — Он указал на горизонт.

— Так ты точно не знал о замке. Оказывается, он у нас всегда был под носом!

— Я думаю, что стоит проверить. Но не сегодня. Он на вершине — туда только пешком.

— Может, есть дорога? Если трактирщик не врал, а он, по-моему, не врал — очень уж он разнервничался.

— Если там и есть дорога, местные её нам вряд ли покажут. И действительно, чего это он так разнервничался?

Дождь налетел внезапно, словно разъярённый зверь, накрыл деревню стеной воды и превратил ручей в мутный поток. Полуденный зной сменился резким холодом.

Поскальзываясь на мокрой траве, они вскочили и побежали к ближайшему амбару, тёмным силуэтом возвышавшемуся над скошенным участком степи. Фермер уже приготовил подводу — огромную деревянную телегу, заваленную свежим сеном.

Добежав до амбара, они нырнули под навес и поспешно скинули промокшую до нитки одежду, укрывшись в стогу сена.

***

От земли поднимался пар; птицы галдели, отдавая дань снова появившемуся солнцу, радуясь теплу и жизни.

Надев ещё влажную одежду, они направились на другой конец деревни, прямиком к винному погребу Анри.

Алессер перенёс Киру на плече через вздувшийся ручей, едва не поскользнувшись на мокрых камнях. Старая мощёная дорога блестела под косыми лучами, петляя между лужами, словно змея, сбрасывающая чешую после ливня. Ванильный запах кустов гортензии — холодноватый, прозрачный, растворяющийся сразу после дождя. Капли воды, падающие с веток деревьев, накрывающих тракт, ледяными мурашками падали на шеи и плечи.

Звонили к мессе. Шпиль церкви вонзался в закат, как раскалённый клинок. Алый свет лизал каменных горгулий — те казались живыми, готовыми сорваться вниз, чтобы подобрать крошки их разговоров. Гравий хрустел под ногами, словно кости древней мостовой. Церковный шпиль манил их, как игла компаса. Два поворота — направо, где кусты шиповника цепляли платье Киры; налево, в тень, пахнущую гнилыми яблоками — и они вышли на каменную тропу, гладкую от столетий. По площади важно шли, одетые к службе, селяне. Пройдя мимо них и обогнув каменную ограду деревенского кладбища, парочка вышла на улицу позади церкви, не разжимая рук. Там было тихо. Пройдя между домами, увитыми плющом и отгороженными розовыми палисадниками, они наконец добрались до длинного строения с вывеской, на которой была нарисована виноградная лоза, выцветшая от времени.

В холле дома винодела им компанию составили только ряд дубовых бочонков «Cassis AOC — Reserve Privée», важно подпиравших противоположную стену. Хозяина видно не было. Поздоровавшись с пустотой, они принялись искать Анри. Дойдя до конца прилавка, заканчивающегося небольшой конторкой с установленным на ней рычажным кассовым аппаратом, они увидели винтовую лестницу с коваными перилами.

Анри — сухощавый, загорелый человек в клетчатой рубахе с закатанными до локтя рукавами, полотняных штанах на подтяжках и серой кепке — разливал по бутылкам красную жидкость из большой бочки.

Вообще было непонятно, как эта махина оказалась здесь. Возникало ощущение, что дом был построен уже после того, как здесь оказалась она; наверное, сам дом был построен вокруг неё и для неё.

Винодел, скорее всего, слышал звуки шагов на лестнице, гулким эхом отражавшимся от каменного потолка погреба. Поэтому ничуть не удивился пришедшим, даже не прервал дегустацию из поднесённого ко рту стакана.

— Добрый вечер, Анри.

— Добрый… — ответил хозяин. — Как там наверху? Ещё бушует?

— Всё закончилось, — ответила Кира.

— Мы сегодня пробовали ваш чудесный напиток в «Пекарне», — добавил Алессер.

— Пейте на здоровье, новое вино будет только через три месяца, — усмехнулся Анри. — Не хотите ли красного? Выдерживал шесть лет, — указал он на бочку, — Думаю, для этого сорта — лучший срок!

— Слышали, что сюда на днях заходил один не местный… — Алессер провёл пальцем по пыльной бочке.

— Тут часто заползают разные, как слизни после дождя… — уклончиво ответил Анри. — Был какой-то шустрик, всё про нашего старосту выспрашивал, про какого-то профессора, местной знатью интересовался…

— И? Что вы ему рассказали? — напрямую поторопилась с вопросом Кира.

— А вы что, из полиции? Хорошеньких теперь привлекают… — «масляно» глянул на неё Анри. — Я ничего не знаю, моё дело — виноградник. Прошу меня извинить, занят я.

***

Когда дверь погреба захлопнулась, Кира прижала бутылки к груди, как трофеи. Они шли молча, но в этом молчании была музыка: скрип сверчков, шелест её юбки о крапиву, их синхронные шаги — будто кто-то невидимый отсчитывал ритм. Вечер был напоён ароматами влажной земли и цветущих растений. Небо, очистившееся после грозы, стало глубоким и прозрачным, а на востоке уже загорались первые звёзды. Лужи на дороге уже начали подсыхать, оставляя после себя тёмные пятна на камнях. Сладкий шлейф запаха цветущей жимолости смешивался с терпким ароматом влажной травы. Где-то вдалеке слышалось пение, а из садов доносился лёгкий звон колокольчиков, подвешенных на ветках деревьев, чтобы отпугивать птиц.

Дом встретил их тишиной и теплом. Камин уже потух, но в комнате ещё сохранился уютный полумрак. Алессер зажёг лампу, и мягкий свет озарил комнату, выхватывая из темноты знакомые очертания мебели и книг, разложенных на столе.

— Интересно? — Он протянул ей несколько исписанных листов бумаги. — Прочти.

Кира села в кресло у камина, развернула листы и начала читать. Алессер наблюдал за её лицом, стараясь уловить каждую эмоцию. Сначала её брови слегка приподнялись от удивления, затем губы сложились в лёгкую улыбку, но вскоре выражение её лица стало серьёзным, почти тревожным.

— Алессер, — наконец произнесла она, отрываясь от текста. — Ты уверен, что это просто роман? — Кира беспокойно перебирала страницы. — Вот! «Глава IX. Там, где сходятся тени.

Истинный Лабиринт не имеет стен, ибо выстроен из времени и человеческого выбора. Семь его врат отлиты из одного металла: первое — Вода, растворяющая память; второе — Огонь, испепеляющий ложь; третье — Воздух, уносящий имена; четвёртое — Земля, поглощающая следы. Но три последних врата суть Тень, Зеркало и Молчание — и лишь тот, кто познал себя как ключ, отыщет их в собственном сердце. В центре же Лабиринта лежит не сокровище, но Чаша, наполненная звёздным светом. Пей из неё — и станешь пустым сосудом для истины.

Так говорил мне Голос в снах, где я бродил меж руин Монсегюра, а на стенах мерцали руны, написанные пламенем…»

Он молчал, глядя на неё. В её глазах читалось беспокойство, и он понимал, почему.

Кира перелистывала лист за листом:

— Стилизация под Леви: алхимические элементы как метафоры духовного пути, таинственный «Голос», отсылки к катарам и рунам. Напоминает «Ключ к Астральному Лабиринту». Я не понимаю, как прошлое, настоящее и будущее переплетаются в твоём романе. Что реально, что выдумано. «Глава XII. Ариадна. Руна пути „Райдо“ — не стрела и не дорога, но само движение. Тот, кто ищет её в земных тропах, подобен слепцу, тыкающему палкой в звёздную карту. В древних текстах сказано: „Она ведёт сквозь тьму, но требует платы — всех твоих имён“. Я понял это, лишь когда нашёл плиту на Линдисфарне: вода смыла буквы, но знак остался. Так и душа, стёртая временем, оставляет лишь символ — да и тот растворяется в приливе. Кира взяла эту руну с собой. Теперь, когда я закрываю глаза, вижу, как она светится у неё в груди, словно маяк в тумане…»

— Милый, это, конечно, романтично и приятно. Наверное, лучший комплимент, который я от тебя получала… И снова свойственный для Леви приём: соединение мистического толкования символа с личным откровением. Руна как живая сущность, требующая жертвы. Напоминает рассуждения о Таро в «Догме и ритуале высшей магии».

— Что именно тебя смущает? — спросил он, стараясь говорить серьёзно.

— Твой текст скорее напоминает трактат Элифаса… — ответила Кира, перечитывая строки. — Это меня пугает: «Видел я башню на утёсе, а в ней — Камень, прозрачный как лёд, но горящий изнутри синим пламенем. Вокруг него ходили тени в белых одеждах, шепчущие: „FLAMMIS“ — и с каждым словом пламя в Камне вспыхивало ярче. Затем явился Голубь, но не белый, а цвета пепла. Он клюнул Камень — и тот раскололся, а из трещины хлынул свет, затопивший весь мир. Проснулся я со вкусом железа на языке и знаком Одал, начертанным сажей на стене. Но к утру знак исчез, будто впитался в камень… Кира говорит, что это Монсегюр. Но почему тогда во сне я слышал немецкую речь?»

Вздохнув, он сел напротив неё:

— Ты же знаешь, — признался он, отводя взгляд. — это… похоже на то, как приходят сны. Те самые. Слова просто льются на бумагу сами собой… Но это же роман, Кира! Я просто пишу… Я не могу это контролировать, и не могу объяснить, откуда берутся именно эти образы.

Кира смотрела на него, пытаясь понять. Её взгляд был полон вопросов, но она не произнесла ни одного из них вслух. Вместо этого она протянула ему пачку обратно.

— Прочти это ещё раз, — сказала она. — Может, ты сам поймёшь, что это значит: «Сырой холод склепа въедался в кости глубже, чем морозный ветер. Я стоял перед саркофагом в аркосолии Клавдия. Пепельный мрамор светился мертвенной белизной, леденя не только тело, но и взгляд. В памяти вспыхнули слова „Хроник Пермских“: „Прах Первого Наставника сокрыт под сердцем Волчицы“. Здесь покоился Симон — сердце древнего Гнозиса, камень преткновения для самого апостола Петра. И тогда — как удар: „…дам ему белый камень…“ (Откр. 2:17). Calculus candidus. Белый камень Откровения. Мой взгляд скользнул вниз, к массивной глыбе у основания стены. Не реликварий… скорее — пьедестал, основание. Всплыли образы: павликиане, несущие свои щиты-иконы; катары, сгорающие в пламени Монсегюра; слова самого Симона, будто доносящиеся сквозь века: „Не в храмах Бог, а в камне сердца“. — Ubi est Gradale? — прошептал я, ища ответ в камне. Пальцы скользнули по шершавой поверхности порфира, нащупывая выбитые буквы. HIC IACET VERITAS QUAM PETRUS DAMNAVIT. „Здесь лежит Истина, которую осудил Петр“. Воздух перехватило. Грааль… Это была не чаша. Не сосуд. Это был саркофаг. Фундамент самой веры, спрятанный в основании. Я посмотрел под ноги. Каменные плиты пола внезапно ощутились как ледяная гладь озера. Мы стояли на Нём. На отвергнутом Камне, ставшем краеугольным. На самом Граале.»

Бонньё, суббота 3 июня 1922 года, утро

Жандарм ожесточённо чесал затылок, глядя на лежавший в засохшей бурой луже, дурно пахнущий труп. Солнце припекало, несмотря на ранний час. То ли вчерашние катаклизмы природы, то ли не в меру выпитое накануне, в честь праздника Святой Троицы, мешало местному блюстителю закона сконцентрироваться на дальнейших действиях.

Вспоминая, что им читал по криминалистике квартальный шеф-маршал, мсье Жакуй будто проговаривал правила проведения первичного осмотра предполагаемого места преступления, бормоча себе под нос:

— Следственное действие, состоящее в обследовании места происшествия и предметов… ммм, в целях обнаружения следов преступления и последующего закрепления полученных данных в материалах дела… А-гхм… Вместе с рядом других протоколов образует самостоятельный вид доказательств…

Анри, сидевший рядом на ступеньках у входа в свою лавочку, курил, стеклянными глазами смотря на происходящее…

С противоположной стороны стояли две домохозяйки, одетые по последней моде двадцатилетней давности, строили свои версии произошедшего, периодически давая ценные советы мсье Жакую.

— Придётся докладывать в комиссариат, — бурчал Жакуй, — пускай присылают инспектора.

Старательно прикрепив белую ленту по периметру этой мизансцены, он попросил Анри сбегать к нему домой и позвонить в комендатуру кантона.

Простоять на этой жаре придётся ещё не меньше двух часов: пока почешется комендант, пока найдут инспектора (он-то, наверное, ещё в постели!) … Одутловатое лицо мсье Жакуя недовольно сморщилось.

Весть о случившемся быстро разнеслась по деревне. Теперь лицо жандарма стало выражать скорее обеспокоенность — половина местного населения уже гудела на узкой улочке, толкалась, пытаясь протиснуться к месту трагедии. Громкие окрики стража порядка имели мало значения для этой изголодавшейся по событиям публики.

— Кто это?! Такой молодой…

— Да, просто стукнулся головой, когда падал — алкаш…

— Ага, стукнулся! Лежит ничком, а разбит затылок! Вон и стекло… Стукнули!

***

Заунывно заскрипела ручная сирена, прикреплённая к капоту чёрного полицейского фургона, который, подпрыгивая на ухабах, протиснулся между домами. Полиция прибыла из Марселя меньше чем за два часа — видимо, гнали на всех парах, несмотря на разбитые просёлки. Впрочем, для инспектора это было обычным делом: если в деревне находят труп с проломленным черепом, значит, скоро понадобится и парижский телеграф…

Из машины выскочил жилистый человек в тёмных очках. Быстрым, немного нервным движением он вытащил из внутреннего кармана распахнутого чёрного пиджака удостоверение и, не останавливаясь, раскрыл его.

— Инспектор д’О, — представился он мсье Жакую. — Вы обнаружили тело?

— Жандарм Жакуй! — отрапортовал тот. — Так точно, я обнаружил, точнее… Мне рассказал об этом Анри — владелец этого погреба. — Показал пальцем Жакуй на стоявшего в проёме энотеки владельца. — Я действовал по инструкции! — Вытирая платком шею и лицо, бубнил он.

Инспектор, записав что-то в появившийся у него в руках блокнот, «сфотографировал» взглядом мертвеца и направился прямиком в прохладную тень входа энотеки, по пути дав рекомендацию жандарму распустить толпу.

— Вас зовут Анри? — посмотрел инспектор поверх очков.

— Анри Дюмон. Я владелец этого заведения.

— Вы позвонили коменданту?

— Я пошел к мсье Жакую… У нас маленькая деревня — все друг друга знают. Я пошел к нему домой.

— Вы обнаружили тело… когда? — Держал ручку наготове инспектор.

— В шесть утра… Я открывал свое заведение. А тут он… Лежит… Ну, я и побежал к Жакую…

— Вы знали убитого?

— Нет, видел один раз. Он заходил ко мне недели две назад… Задавал кучу вопросов про деревню, про местных. Наверное, журналист.

— Вопросы? Поконкретней.

— Да не помню я! Что-то про графа нашего, про огни в горах… Чушь какая-то. Потом, про него еще парочка спрашивала, девка — видная… — начал было болтать винодел.

— Кто такие? — одёрнул его инспектор.

— Туристы. Второй год здесь околачиваются, то приезжают, то уезжают. Так ничего… Дом они снимают неподалеку, у полей…

— Когда Вы закрывали свою лавку, ничего не видели? Кстати, во сколько Вы обычно закрываетесь?

— Обычно в семь, вчера припозднился — купажировал вино в подвале. Закрылся в девять.

— Никого не видели, когда закрывались?

— Нет. Я живу здесь же, на втором этаже. На улице было темно, я просто закрыл дверь, поднялся по лестнице к себе.

Инспектор осмотрелся и прошёл обратно ко входу.

— Отправьте срочную телеграмму в Париж, — сказал он помощнику.

Тот, сидя на пассажирском сиденье «Ситроена», открыв дверцу и свесив одну ногу на землю, рассеянно записывал в блокнот показания местных — противоречивые и больше напоминающие незамысловатые фантазии.

— Монмартр, рю Клиньянкур 12—14… комиссару Рено. Это срочно, Филипп! — закончил инспектор д’О.

***

Утро в коттедже началось поздно, как всегда.

Солнце, уже поднявшееся к зениту, заливало комнату ослепительным светом, но плотные ставни превращали его в золотистую вуаль. За окном волнами колыхались бесконечные лавандовые поля, теряющиеся в дымке горизонта. Аромат цветов, густой и пьянящий, просачивался сквозь щели старых рам, смешиваясь с прохладой каменных стен.

Девушка стояла у стола, обнажённая, как античная нимфа. Она пила молоко прямо из глиняного кувшина, и белые капли, словно жемчужины, скатывались по её шее, задерживались в ямочке между ключиц, затем исчезали в тени между маленьких, упругих грудей. Солнечный луч, пробившийся сквозь ставни, скользил по её телу, очерчивая влажный след на животе.

Пара блестящих глаз наблюдала с кровати за этим священнодействием. Алессер, полулёжа на смятых простынях, подпирал голову рукой и смотрел, как солнечные блики играют на её мокрых губах, как капли молока медленно скатываются по её телу — живая картина, достойная кисти Ренуара. Он наслаждался спектаклем, в котором был единственным зрителем, а угол подушки — его личной ложей в этом утреннем театре.

День действительно обещал быть знойным. Через открытое окно врывался ветер — не освежающий, а тяжёлый, пахнущий нагретой лавандой и пылью просёлочных дорог. Он обжигал кожу, напоминая, что за стенами коттеджа уже разгорается настоящее провансальское лето.

— Давай возьмём машину? — Алессер развалился в кресле, закинув ноги на стол. — В деревне есть «Ситроен». Фиолетовый, как эти поля, — кивнул он в окно. — Почти новый.

Девушка провела тыльной стороной ладони по губам, смахивая молочные усы:

— Куда ехать?

— К термам. Там, за холмами. — Он встал, и свет очертил его торс, подчеркнув тень между рёбер. — Озеро, кипарисы… Вода как парное молоко.

Она повернулась к окну. За стеклом растекалась расплавленным золотом долина, и ветер гнал по ней серебристые блики.

— Ты сходи, — сказала она, проводя пальцем по подоконнику, где лежали засохшие соцветия. — А я останусь — хочу залезть в ванну…

Позавтракав — ломтём сыра, горстью олив, допив остатки молока — он накинул рубашку, лёгкие штаны, надел теннисные туфли и бегом направился в деревню на поиски автомобиля.

***

Деревня бурлила. Всюду сновали группки людей, громко шушукаясь и оживлённо жестикулируя.

— Нет, ну вы представляете?! Инспектор считает — убийство!

— Цыгане… конечно, цыгане… кто ещё?

— Вот вечны вы так. Может, просто с собутыльником не поделил что.

— Нет, это какой-то журналист из Парижа!

Прослушав очередной полилог, Алессер почувствовал прохладу в ногах, низ живота предательски напрягся, шею начало сводить. Автоматически он свернул налево от «площади», в сторону энотеки Анри.

Там тоже было многолюдно, но тихо. Санитары на носилках засовывали большой чёрный мешок в карету скорой помощи. На гравии дорожки, ещё огороженной белой лентой, виднелись бурые пятна. Рядом с каретой стоял невысокий сухощавый мужчина. В растерянности он рассматривал толпу, по очереди задерживая взгляд на лице каждого присутствующего. Не желая участвовать в этой дуэли, наш герой медленно отошёл за выступ стены ближайшего дома, в тень растущей здесь смоковницы.

Пот стекал обильно, белая ещё утром рубашка потемнела, казалось, что на неё только что вылили таз воды. Мысли жалящим роем залетели в голову. Так же медленно мужчина, не выходя из тени, повернул за угол и, ускоряясь, пошёл в сторону фермы, где планировал арендовать мотор.

Идти нужно было минут двадцать. Бежать он уже не мог: ноги были как из ваты. Встречаемые группы людей на него внимания не обращали — он хоть и был не местным, всё же за пару лет его лицо уже примелькалось. Кого-то он знал по имени, с кем-то просто здоровался… В общем, интереса он у местной публики уже давно не вызывал.

«Ситроен» блестел железными боками на солнце, словно готовый к бою преторианец, — новая модель Type B2, пурпурно-белой расцветки, была почти новой, трёх лет от роду, одна из первых, сошедших с парижского конвейера в Жавеле. Андре Ситроен был одним из первых производителей, внедривших конвейерное производство в Европе, что позволило выпускать автомобили в больших количествах и по доступным ценам. Алессер провёл пальцем по капоту, чувствуя кожей мелкую вибрацию ещё не остывшего мотора. Три года — для машины возраст младенческий, но местный сыровар, владелец этого чуда, использовал её лишь по особым случаям: дважды в год — на ярмарку в Арле, да раз в месяц — к любовнице в Авиньон.

— Двойная стоимость бензина, — усмехнулся Алессер, перебирая в кармане монеты. Дешёво, учитывая, что за такую машину в Марселе с него бы содрали тройную цену.

***

Волосы ещё были влажные. Расчёсанные на пробор, они приятно охлаждали плечи, спину и грудь. Лучи солнца, прорываясь через плотный белый тюль на окнах, горячими щипцами хватали за руки, ноги, раскаляли тело. Кира всё время вертелась, чтобы не покидать опасную зону из-за зеркала, находившегося рядом с окном. Нанеся лёгкий макияж, надев свободное льняное платье, защитившись широкополой белой шляпой и сандалии, она опасливо выглянула во двор.

Привыкнув к яркому свету, девушка скользнула под сень ив, окружающих дом.

Запах трав накрывал с головой плотным ватным одеялом. Стрёкот насекомых как оркестр отбивал свой особый ритм лета. Ни облачка, ни птицы, ни человека на всю бескрайнюю ойкумену фиолетово-зелёной вселенной, накрытой лазурным куполом!

Резкий лязг тормозов выбросил её из состояния медитации. Созданная автомобилем воздушная волна окатила девушку клубами горячей дорожной пыли. Из открытого окна мелькнула кисть, характерным движением манящая занять место рядом с водителем.

— Может, снова в ванну?! — съязвила она.

— Не сейчас, — хмуро ответил Алессер.

— Что с тобой? — удивилась Кира.

— Садись, поговорим по пути…

Кира, нахмурившись, скользнула на пассажирское сиденье, хлопнув дверью. Машина рванула с места, оставляя за собой облако пыли и тревожную тишину вместо стрекота насекомых. Алессер молчал, крепко сжимая руль.

Прованс, Гланум, суббота 3 июня 1922 года

Аметистовые поля сменились ровным ковром изумрудных лугов, окаймлённых оливковыми рощами. По краям извилистой дороги, словно статные часовые, выстроились кипарисы.

Алессер и Кира приехали в Гланум, когда солнце, собиралось перебраться за холмы, окрашивало небо в золотые и розовые тона. Дорога из Бонньё заняла у них чуть больше часа, но казалось, что они попали в другой мир. Арендованный Ситроен, медленно катил по узкой грунтовой дороге, ведущей к древним руинам. Кира, сидя рядом, молча смотрела в окно, её мысли были далеко, но в её глазах читалось облегчение — они были в безопасности, хотя бы на время.

Гланум встретил их тишиной. Руины терм, полускрытые зарослями оливковых деревьев и диких трав, казались призраками прошлого. Камни, из которых были сложены стены, всё ещё хранили тепло дня, но пространство уже начинало наполняться вечерней прохладой. Алессер остановил машину в тени большого кипариса, и они вышли, оглядываясь по сторонам.

— Здесь красиво, — тихо сказала Кира, её голос звучал почти шёпотом, как будто она боялась нарушить покой этого места.

— Да, — согласился Алессер, — и здесь нас никто не найдёт.

Они нашли небольшое укрытие среди руин терм, где сохранились остатки стен и арок. Место было защищено от ветра и скрыто от посторонних глаз.

Озеро поблескивало сквозь заросли самшита, но желание искупаться осталось где-то в утренних настроениях:

— Ты говоришь, что его убили? Разбили голову?

— Да, именно так говорили в толпе. Журналист из Парижа! И инспектор там… очень знакомое лицо.

— Ты говоришь, его убили разбив бутылку о голову?! Но… — Ужаснулась Кира.

— Брось! Это же просто совпадение. Такое бывает… Это было давно, ничего не известно. А газетам подавай беллетристику. Просто кажется, что все эти происшествия похожи одно на другое… — попытался смягчить диалог и успокоить любимую Алессер.

— Стоило уезжать из Парижа? — съязвила Кира.

— Посмотри вокруг! — рассмеялся, скрывая напряжение в голосе, Алессер.

Кира кивнула, но её взгляд был рассеянным. Она смотрела на руины, на камни, которые когда-то были частью величественного здания.

— Ты думаешь, они знали, что их термы станут руинами? — спросила она, указывая на остатки стен.

— Наверное, нет, — ответил Алессер. — Римляне строили их так, будто думали, что они будут стоять вечно.

Свернувшись калачиком, на заднем диване Ситроена, Кира спросила:

— О чём ты дальше напишешь? — спросила она.

— О нас, — ответил Алессер, не отрывая взгляда от её глаз. — О том, как мы нашли это место, как оно стало нашим убежищем.

Кира улыбнулась:

— Ты всегда находишь вдохновение, даже в таких ситуациях.

— Это помогает мне не сойти с ума, — признался он.

— Спасибо, что привёз меня сюда, — тихо сказала Кира.

— Спасибо, что поехала со мной, — ответил Алессер, перелезая, через спинку переднего сидения, к любимой.

Автомобиль, притаившийся в тени разрушенного нимфея, превратился в камеру-обскуру, где свет и тень рисовали подвижные фрески на бледной коже двух пленников страсти. Кира, освободившаяся от льняных оков платья, напоминала теперь античную танцовщицу с помпейской фрески — её изгибы повторяли линии полуразрушенных колонн, ставших статистами для их дуэта.

Алессер обнаружил, что его пальцы движутся по её спине, как археолог по клинописной табличке — расшифровывая неведомый доселе язык, где каждая родинка была знаком, а мурашки — пунктиром забытого послания. Её дыхание слилось с шёпотом оливковых ветвей, создавая странный контрапункт, достойный фортепианных прелюдий Сен-Санса — тех самых, где каждая нота висит в воздухе, как капля масла на древней амфоре.

Когда она откинула голову, последний луч заката скользнул по её шее, повторив траекторию золотого стиля на чернофигурной вазе — той, что хранится в запасниках Лувра и изображает Диониса, склоняющегося к спящей Ариадне. В этот момент весь Гланум превратился в гигантский театр с декорациями. Кипарисы замерли, как хор в античной мелодраме. Развалины терм образовали продуманную мизансцену. Даже сверчок в траве соблюдал паузу, словно ожидая реплики.

Их соединение напоминало процесс реставрации фрески — медленное, бережное раскрытие слоёв, где каждый прикосновение могло как разрушить, так и явить миру забытую красоту. В финальный момент Кира закусила губу, и эта гримаса странным образом повторила выражение лица менады с барельефа из Арля — той самой, что хранила тайну двухтысячелетней давности.

После они лежали, словно две фигуры на метопе — застывшие в вечном движении, разделённые трещиной времени, но всё равно составляющие единое целое. Запах нагретого солнцем камня смешался с ароматом её волос, создавая странный букет — половина Прованс, половина что-то неуловимо личное.

— Мы как эти мозаики, — прошептала Кира, проводя пальцем по его груди, — Сложены из тысяч кусочков, и никто, кроме нас, не знает истинного рисунка.

Алессер молчал. Он думал о том, что каждая близость — это палимпсест, где новые впечатления ложатся поверх старых, не стирая их полностью, а лишь делая чуть менее различимыми. Где-то в темноте запел соловей, и его трель стала последним мазком на этой странной картине — живой, дышащей и такой же хрупкой, как римское стекло, пережившее двадцать веков.

— Замок, — сказал он вдруг, голос звучал глухо в вечерней прохладе. — Монтобан. Он где-то возле деревни, совсем близко. Трактирщик указывал на вершину Бонньё.

Кира приподнялась на локте. В её глазах вспыхнул огонёк азарта, смешанный с остатками страха. — Ты хочешь… сейчас?

— Нам все равно возвращаться… — Он сел, обхватив колени руками. — Эта смерть… Мартель… Она слишком похожа на ту, в Фонтенбло два года назад. Как будто кто-то отправил послание. Или… — он замолчал, не решаясь договорить.

— Или ты каким-то образом предвидел? — закончила за него Кира. — Или замок, и граф, и этот профессор Ран… Может быть они связаны с Фальком? Может, там есть что-то, что объясняет… это совпадение? Или связь?

— Или там есть ответ, почему журналист, интересовавшийся тем же самым, теперь мертв, — добавил Алессер мрачно. — Трактирщик предупреждал не соваться. Но после сегодняшнего… Нам нужно знать. Хотя бы просто увидеть его. Убедиться, что он реален.

Мотор завелся с одного нажатия на кнопку стартера. Резко повернул руль, и машина снова выехала на узкую грунтовую дорогу, ведущую обратно к дому.

Дорога петляла меж заросших склонов, становилась всё уже и круче. Виноградники и лавандовые поля сменились густым кустарником и низкорослыми дубами. Воздух стал холоднее, пахнуть хвоей и влажным камнем.

— Ты уверен, что это туда? — прошептала Кира, вглядываясь в серый полумрак. — Ничего не видно.

— Должны быть близко. Трактирщик говорил — над деревней, на склоне…

Внезапно дорога вывела на небольшую, заросшую травой площадку. Алессер заглушил мотор. Тишина обрушилась, звенящая и плотная. Они вышли.

Перед ними, на самом гребне холма, вырисовывался силуэт. Не груда камней, как в Лакосте, а нечто монументальное и мрачное, утопающее в буйной зелени столетнего плюща. Замок Монтобан. Он казался не столько построенным, сколько выросшим из самой скалы, его башни и стены сливались с очертаниями холма. Окна, темные провалы в каменной плоти, смотрели слепо. Ни огонька, ни признака жизни. Гнетущее ощущение покинутости и вечности висело в воздухе.

— Господи… — выдохнула Кира. — Он есть. И он… жуткий.

— Заброшенный? — Алессер сделал несколько шагов вперед, стараясь разглядеть детали в нарастающем свете. — Выглядит так. Но трактирщик говорил про огни… Профессор Ран…

Они осторожно приблизились к массивным, почерневшим от времени воротам. Медная табличка с девизом «LUX ASTRA NOBIS DUCES» была покрыта патиной, но буквы читались четко. Сами ворота, окованные железом, казались наглухо запертыми на века. Заросшая тропинка вдоль стены также не показывала следов недавнего присутствия человека.

— Ничего, — разочарованно прошептал Алессер. — Как будто здесь и правда сто лет никто не был. Может, трактирщик просто…

Он не договорил. Кира, обходившая замок с другой стороны, где земля была более влажной и мягкой, внезапно замерла. Она присела, вглядываясь в грунт у края дорожки, ведущей к задним, менее внушительным воротам.

— Алессер! Смотри!

Он подбежал. В грязи, еще не высохшей после вчерашнего ливня, отпечатались четкие, свежие следы автомобильных шин. Они вели от замка вниз, по направлению к другой, скрытой в кустах дороге, которая, судя по всему, шла в обход деревни. Следы были четкими, не размытыми дождем, им не могло быть больше суток. Внезапно замок уже не казался просто заброшенной руиной. Плющ на стенах выглядел уже не декором, а камуфляжем, а каждый оконный проем — наблюдателем. Все приобрело зловещий оттенок. Здесь бывали. Совсем недавно. И уехали на машине, чьи следы вели в неизвестность, возможно, к месту убийства.

— Нам пора. Сейчас же, — сказал Алессер, хватая Киру за руку. — Здесь живут. И если они вернутся… или если кто-то видел нашу машину…

Они бросились обратно к Ситроену. Прекрасный пурпурный цвет машины теперь казался им кричаще заметным. Замок Монтобан, молчаливый и мрачный, провожал их своими слепыми окнами-глазницами. Они нашли его. И то, что они увидели — не развеяло страхи, а лишь подтвердило худшие подозрения и добавило новую, материальную улику: свежие следы шин, ведущие от ворот тайны прямо в жерло реальной опасности.

— Нам пока не стоит появляться в деревне, — сказал он. — Не сейчас. Если инспектор д’О начнёт задавать вопросы, мы окажемся в центре внимания. А это последнее, что нам нужно.

Кира кивнула, хотя её интуиция не предвещала спокойствия. Дорога плыла за стеклом, будто недописанный рассказ, а в такт гулу мотора стучало одно: «неотвратимость» — слово, которое в её лексиконе давно заменило «страх». Они ехали в молчании, только шум двигателя и шуршание редких камушков под колёсами нарушали тишину.

Вечер на юге, как и всегда, свалился на мир внезапными сумерками звездной прохлады…

Фары осветили гравийную дорожку, захватив в поле видимости массивную деревянную дверь, с бронзовым кольцом и стрелками дверных петель.

В доме было тихо. Алессер развёл огонь в камине. В буфете стояла бутылка вина из погреба Анри, было получено молчаливое согласие на сигарету, ночь начиналась медленно.

Глава 2. Сегодня — новое вчера

«Прошлое никогда не умирает. Оно даже не проходит».

— Уильям Фолкнер

Стук в дверь разбудил их. Резкий, настойчивый, он прозвучал как выстрел в ночной тишине. Алессер вскочил с кровати, его лицо стало напряжённым. Он мгновенно пришёл в себя, его глаза метнулись к окну, затем к двери. Кира, ещё не до конца проснувшись, приподнялась на локте, её волосы были растрёпаны, а глаза полны тревоги.

— Кто это? — прошептала она, стараясь не повышать голос.

— Не знаю, — ответил он, уже натягивая брюки и рубашку. — Останься здесь. Не выходи, пока я не вернусь.

Он вышел во двор, и Кира услышала голоса. Они говорили на французском с южным акцентом. Она не могла разобрать слов, но тон был резким, требовательным. Её сердце забилось быстрее. Она прислушалась, стараясь уловить хоть что-то, что могло бы объяснить ситуацию. Шаги Алессера, его голос, спокойный, но напряжённый, смешивались с чужими репликами. Что происходит? Кто эти люди? И как они нашли их здесь?

Через несколько минут Алессер вернулся. Его лицо было бледным, глаза блестели в полумраке комнаты. Он быстро закрыл за собой дверь и повернулся к Кире.

— Нам нужно уехать, — сказал он тихо, но полным решимости голосом. — Сейчас.

— Почему? Что случилось? — Кира встала с кровати, её голос дрожал, но она старалась держать себя в руках.

— Вот, — он положил на стол вечерний номер «Le Petit Provençal». — Обрати внимание:

«Убийство в Бонньё: журналист найден мёртвым»

«Сегодня утром в Бонньё был обнаружен мёртвый мужчина. По предварительным данным, жертвой оказался Жан-Люк Мартель, журналист парижского издания «La Parisienne». Тело было найдено в узком переулке возле винного погреба. По словам инспектора полиции Эммануэля д’О, ведущего расследование, смерть наступила в результате удара тупым предметом в затылок, предположительно стеклянной бутылкой.

— Мы пока не можем назвать точные причины убийства, — заявил инспектор д’О. — Известно только, что убитый был связан с коммунистической ячейкой.

По словам местных жителей, убитый интересовался местными достопримечательностями и отдельными гражданами из Люберона. Некоторые утверждают, что видели, как журналист садился в чёрный автомобиль марки «Форд» за несколько часов до убийства.

Полиция просит всех, кто может предоставить информацию о подозреваемых, связаться с участком. На данный момент мотивы преступления остаются неясными, но инспектор д’О не исключает, что убийство могло быть связано с профессиональной деятельностью жертвы и его политическими взглядами. Жан-Люк Мартель был известен своими расследованиями деятельности тайных обществ и политических интриг, что могло сделать его мишенью для тех, кто хотел бы скрыть правду».

— Журналист из «La Parisienne»… чёрный «Форд», убит ударом бутылки в затылок… — ничего не напоминает?! — сдавленным голосом продолжил Алессер.

— Мартель… Тот полицейский, который заходил… Он не полицейский?!

— В Марсель мы не вернёмся. Бернара больше нет! — резко ответил он, уже начиная собирать вещи. — Собирай всё, что можешь.

Словно Хронос, потерявший терпение, — часы на камине отсчитывали секунды с неестественной чёткостью, будто кто-то невидимый подкрутил их механизм. Алессер взглянул на циферблат — стрелки внезапно прыгнули вперёд, украв пять минут, о существовании которых он мог поклясться лишь мгновение назад. Кира бросала вещи в чемодан Алессера, и каждый предмет падал в странном замедленном ритме, тогда как тени за окном неслись с безумной скоростью. Лунный свет, ещё недавно лежавший неподвижной плитой на полу, теперь пульсировал, как свет фонаря в мчащемся поезде.

Они двигались сквозь сгущающийся временной сироп — жесты становились тяжёлыми, слова растягивались, а мир вокруг ускорялся с неумолимой жестокостью. Запах лавра, зацветшего в этом году аномально поздно, смешался с запахом пота — терпкий аромат спешки, который пропитывал кожу, как приторный яд в загустевшей амальгаме времени.

Сквозь глухую пелену ночи внезапно прокричал петух, нарушив тишину за три часа до первых проблесков зари. Тем более поразительно было слабое свечение, нимбом окружившее вершину холма Бонньё.

1920 год

Европа зализывала раны. Пейзажи хранили следы катаклизма: воронки от снарядов затягивались ржавой водой, колокольни покосившихся церквей напоминали сломанные кости. Версальский договор, чернила которого еще не высохли, опутал континент тяжелыми цепями репараций и обид. Германия задыхалась под их гнетом. В мюнхенских пивных, где воздух был густ от дрожжевого пара и невысказанной злобы, слышался хриплый голос: «Они украли солнце с нашего неба! Но мы выкуем его из стали!» Его слова падали в темноту, как искры.

Париж напоминал женщину, пытающуюся сохранить достоинство после удара. В кабаре «Чёрный кот» лилось шампанское, но в бокалах, среди отражений огней, мелькали тени спекулянтов, скупавших за бесценок честь и будущее. На рю-де-Риволи, вместо победных маршей, бродили призраки войны: мальчики без ног, продававшие спички, девушки с глазами холодными и пустыми, как зимняя Сена.

На Востоке, за пепелищем бывшей Российской империи, бушевала Гражданская война. Россия металась в лихорадке. Из кремлёвских окон, где прежде мерцал свет царских свечей, теперь лился багровый отсвет пожаров и расправ. Лондонские финансисты с тревожным любопытством вглядывались в это зарево — будущее было туманно и пугающе.

В Италии, где мрамор древних форумов крошился, бывший учитель собирал отряды в черных рубашках. «Рим был колыбелью!» — гремел он с балкона. «Мы сделаем ее кузницей новой силы!» Их марш отдавался по булыжникам не как военный парад, а как мерный удар молота.

Год, когда мир, истекая кровью, пытался собрать головоломку из обломков империй. В карманах выцветших шинелей хранились медальоны с фотографиями павших во Фландрии, смятые листовки с обещаниями утопий, щепотка перца — эхо газовых атак. Отчаяние прорастало сквозь щели покалеченных вокзалов и пустых площадей. Версальский договор висел в кабинетах, как дорогая, но бесполезная реликвия в доме банкрота; за каждым пунктом таилась незаживающая рана.

Америка, почти не тронутая войной, набирала силу. В Чикаго небоскребы рвали облака. Уолл-стрит, закуривая сигары, играл судьбами континентов, уверенный: «Наш черед править». Они не слышали, как где-то далеко, на плантациях и нефтяных вышках, копился гнев.

На Ближнем Востоке британские и французские чиновники чертили на картах новые границы, разрезая племена и земли, как режут тушу в мясном ряду. Слова «мандаты», «цивилизация» были у них на устах, пока они попирали ногами ковры разграбленных дворцов. В пустыне уже точили клинки о ветер. «Их цивилизация — зыбучие пески», — усмехались бедуины.

Мы жили в зыбком промежутке — между рухнувшим прошлым и неясным будущим. В берлинских и парижских кафе спорили о Марксе и Ницше студенты с лихорадочным блеском в глазах: «Мы построим мир из стекла и стали!» А в подворотнях уже шелестели деньги на оружие, и демобилизованные солдаты слушали тех, кто учил делать дубину из боли.

Год, когда человечество, в лихорадке политических страстей, разбило градусник. Ртуть рассыпалась по полу истории. Мы до сих пор собираем ее голыми руками.

Алессер

Детство Алессера Деланжа было тесно связано с Марселем — городом, который стал для него не просто местом рождения, а целой вселенной, полной красок, звуков и запахов. Он рос в старом квартале, где дома, выкрашенные в охристые и терракотовые тона, тесно прижимались друг к другу, а узкие улочки извивались, как змеи, уводя в неизвестность. Его дом стоял на маленькой площади, где каждое утро собирался рынок. Здесь пахло свежим хлебом, морем и специями, а голоса торговцев сливались в единый гул, который Алессер слышал даже сквозь закрытые окна.

Родители его принадлежали к той породе людей, чья мудрость напоминала старинный фонарь — неприметный днём, но по вечерам заливающий стены тайными узорами. Отец, Жан Деланж, преподавал историю в местной школе. Он был человеком с тихим голосом и спокойным взглядом, но когда он рассказывал о древних греках, основавших Марсель, или о великих мореплавателях, его глаза загорались. Он часто брал Алессера с собой на прогулки по городу, показывая ему старые церкви, руины древних построек и рассказывая истории, которые казались мальчику волшебными. Мать Алессера — Элен — была швеёй. Её руки всегда были заняты работой, но она находила время, чтобы научить сына ценить красоту в мелочах: в узоре на ткани, в игре света на стенах дома, в улыбке прохожего.

Алессер рос тихим, задумчивым ребёнком. Он любил читать, особенно книги, которые приносил ему отец. Его воображение разыгрывалось, и он представлял себя героем этих историй: то рыцарем, спасающим принцессу, то путешественником, открывающим новые земли. Но больше всего ему нравилось придумывать свои собственные истории. Он записывал их в тетрадь, которую подарила ему мать, и эти записи становились его убежищем от мира.

У него было немного друзей, но те, что были, стали для него почти семьёй. Среди них особенно выделялся Пьер Гарсен, с которым они вместе исследовали окрестности Старого порта. Дружба с Пьером напоминала союз огня и воды. Сын рыбака, пахнущий солью и смолой, носился по волнорезам, будто чайка, подхваченная штормом. Алессер же наблюдал за ним с берега, как энтомолог за бабочкой, которую боится спугнуть сетью. Их мечты о путешествиях сплетались в причудливый гибрид: корабль с парусами из шёлка, где компасной стрелкой служило отточенное перо, а вместо якоря — увесистый фолиант.

Как и у большинства людей того времени, жизнь Алессера не была безоблачной. Война, прокатившаяся по Франции рыжебрюхим зверем с когтями из колючей проволоки, оставила на марсельских улицах свои следы. Город, некогда звонкий, как поднос с лимонными корками на рынке Ла-Канебьер, теперь дребезжал пустыми витринами; его порт, прежде шелестевший парусами, будто веером кокетливой маркизы, обнажил рёбра полузатопленных барж. Даже воздух пропитался осадком, похожим на табачный дым, въевшийся в кружевные занавески, — той особой горечью, что возникает, когда пули, пробивая историю, застревают в мякоти сегодняшнего дня. Алессер видел, как люди теряли близких, как надежды рушились, как город, некогда полный жизни, становился всё более мрачным.

Не грохотом копыт, а тихим кашлем за тонкими стенами, с лихорадочным бредом в промозглых комнатах, явился Бледный Всадник. Его имя шептали на рынках и в трамваях, прятали за словом «грипп». Смерть родителей от «испанки» Алессер пережил, будто внезапное исчезновение двух красок из палитры — мир не стал чёрно-белым, но утратил глубину, став плоским, как театральная декорация. Типография, где он устроился помощником, стала его новым домом. Там, среди шума печатных станков и запаха краски, он продолжал писать, заполняя страницы своими мыслями и фантазиями.

Именно в эти трудные годы юноша твердо решил сделать карьеру в Париже. Он слышал рассказы о столице, о её богемной жизни, о кафе на Монпарнасе, где собирались художники и писатели. Он мечтал о том, что однажды его истории увидят свет, что его слова смогут вдохновить кого-то, как вдохновляли его книги, прочитанные в детстве.

Желание перебраться в Париж не было внезапным озарением — оно формировалось в нём с той же неторопливой неизбежностью, с какой средневековые переписчики создавали манускрипты. Каждая прочитанная книга, каждый услышанный рассказ становились чернильными слоями на пергаменте его сознания, пока текст этой мечты не проступил со всей очевидностью.

В детской на улице Сен-Лоран, где солнечные лучи, словно прилежные переплётчики, золотили корешки забытых на подоконнике книг, хранились его главные сокровища. Там, меж флакончиков сушёной полыни и сломанных перьевых ручек, лежал потрёпанный «Собор» Гюго — его страницы источали аромат, знакомый лишь карманам старых библиоманов: горьковатый флёр нюхательного табака, смешанный с затхлой нежностью пожелтевших телеграмм. Рядом, придавленный бронзовой пепельницей в виде химеры, покоился бодлеровский сборник: оранжевые пятна на полях извивались готическим курсивом отцовских пометок, словно чёрные лозы, оплетающие витражное окно. А под кроватью, куда закатился альбом гравюр, парижские бульвары, подобно манекенщицам Поля Пуаре, затянутые в шелка последних корсетов уходящей эпохи, выгибались в модернистском изгибе, зафиксированном рукой литографа с педантичностью аптекарских весов… Эти артефакты создавали в его сознании образ «Града Небесного», где надгробия Пер-Лашез хранили истории усопших поэтов, стены кафе «Le Procope» впитывали споры энциклопедистов, а мостовые Монмартра сохраняли следы босых ног Модильяни.

Отец, Жан Деланж, человек с чернильными пятнами на пальцах, часто говорил: «Париж — это библиотека под открытым небом, где каждый камень — страница истории». Эти слова становились семенами, прораставшими в сознании мальчика странными узорами — как маргиналии на полях средневековых рукописей.

В марсельском порту, где запах рыбы смешивался с ароматом кофе, Алессер ловил обрывки разговоров:

— «На Рю де Риволи…»

— «В Люксембургском саду…»

— «У фонтана Медичи…»

Эти топонимы превращались в мантры, звучавшие в его сознании с настойчивостью церковного благовеста. Даже школьный учитель географии, мсье Леруа, говоря о столице, менял интонацию — его голос приобретал торжественность, с какой читают псалмы.

После смерти родителей город стал напоминать Алессеру разорванный экземпляр любимой книги, фреску, повреждённую сыростью…

Типография, где он работал, с её ритмичным стуком прессов и запахом свежей краски, стала временным убежищем — подобно скрипторию, где средневековые монахи находили спасение от мирской суеты. Но даже здесь, среди стопок бумаги, он чувствовал себя переписчиком чужих текстов, а не автором собственной судьбы.

Море, поймавшее солнечные лучи, казалось ему страницей церковного антифонария — сияющей, но лишённой возможности перелистнуться. И тогда слова отца: «Мир требует действий» — прозвучали в его памяти с новой силой, как колокол, возвещающий начало богослужения. Они стали молитвенными формулами, которые он повторял про себя, стоя в очереди за хлебом или бродя по узким улочкам возле собора Нотр-Дам-де-ла-Гард.

Марсель стал для него опустевшим храмом — алтарь на месте, иконы на стенах, но благодать ушла. Тот вечер на берегу стал для него моментом причастия — но не хлебом и вином, а солёным ветром и багряным закатом. Море, отражающее последние лучи, казалось ему теперь не зеркалом, а раскрытым Евангелием, где вместо слов — лишь безмолвный призыв.

И тогда фраза отца превратилась из простого совета в евангельское: «Ecce ego mitto vos sicut oves in medio luporum» («Вот, Я посылаю вас, словно овец посреди волков»).

Париж ждал его — не как город огней, а как новый храм, где ему предстояло не молиться, но самому стать частью литургии.

Франция, Париж, январь 1920 год.

Город пытался забыть о войне. Улицы, некогда заполненные ликующими толпами, теперь дышали напряжённой тишиной, прерываемой лишь редкими всплесками жизни. Война повсюду оставила свои следы: на фасадах зданий всё ещё виднелись отверстия от пуль и осколков, а в глазах прохожих читалась усталость и тревога.

Бульвары, некогда сиявшие огнями и наполненные смехом, теперь казались потускневшими. Кафе и рестораны по-прежнему были полны людей, но их разговоры стали тише, а смех — сдержаннее. На улице Риволи, где когда-то прогуливались дамы в роскошных платьях и кавалеры в цилиндрах, теперь можно было увидеть калек с пустыми рукавами и потухшим взглядом. Они продавали дешёвые сувениры или просто сидели на углах, глядя в никуда.

Монмартр, сердце богемной жизни, всё ещё притягивал художников и поэтов, но их творения стали мрачнее. Вместо ярких пейзажей и весёлых сценок на холстах теперь преобладали тёмные тона и абстрактные формы. В кабаре «Мулен Руж» по-прежнему звучала музыка, а танцовщицы, сверкая нарядами, кружились в вихре танца, словно пытаясь заглушить тяготы послевоенной жизни.

В июле состоялась конференция, на которой обсуждались условия Версальского договора. Город заполнили дипломаты, журналисты и политики, но за их улыбками и рукопожатиями скрывались напряжённые переговоры и невысказанные угрозы. Париж стал ареной, где решались судьбы целых народов, в то время как обычные жители чувствовали себя лишь зрителями в этой игре. На Сене, отражавшей огни города, по-прежнему можно было увидеть влюблённые пары, которые, несмотря ни на что, находили моменты счастья. Дети играли в парках, и их смех звучал как напоминание о том, что жизнь продолжается.

Но свет не существует без тьмы. В переулках и подворотнях встречались те, кто потерял всё: ветераны, вдовы, сироты. Их голоса были тихи, но они напоминали, что война оставила глубокие раны, которые будут заживать ещё долго.

Париж 1920 года был городом контрастов: между светом и тьмой, надеждой и отчаянием, прошлым и будущим. Это был город, пытавшийся найти себя в новом мире, и каждый его житель, от аристократа до простого рабочего, чувствовал это напряжение. Но Париж оставался Парижем — городом, который даже в самые тёмные времена умел находить радости. И свет, пусть слабый, но упрямый, продолжал гореть, обещая, что однажды тьма отступит.

Кира

Рю Муффтар была одной из тех улочек Латинского квартала, которые словно застряли во времени. Узкая, вымощенная брусчаткой, она извивалась между старыми домами с фасадами, покрытыми трещинами и следами былой роскоши. Над окнами второго этажа нависали кованые балконы, украшенные цветочными ящиками, из которых свешивались плети плюща и герани. Утренний свет, пробиваясь сквозь плотные шторы облаков, играл на стенах зданий, отражаясь от одного окна к другому.

На углу улицы, там, где она делала небольшой изгиб, стоял антикварный магазин Владимира Афанасьева, русского эмигранта. Его вывеска, выкрашенная в тёмно-зелёный цвет с золотыми буквами, гласила: «Антиквариат и редкие книги». Витрина магазина была заставлена старинными предметами: бронзовыми часами с позолотой, фарфоровыми статуэтками, потёртыми кожаными переплётами книг. За стеклом, слегка запылённым, можно было разглядеть старую карту мира, на которой ещё не было границ, известных сегодня, и зеркало в резной раме, отражающее прохожих, словно приглашая их заглянуть внутрь.

***

Владимир решил остаться в Париже сразу после посещения Всемирной выставки 1900 года, которая стала для него поворотным моментом. Это грандиозное событие, проходившее в столице Франции, поразило его своим масштабом и духом современности. Выставка, посвящённая достижениям науки, искусства и промышленности, собрала лучшие умы и творения со всего мира. Для Владимира, человека, ценившего красоту и знания, это было подобно открытию новой вселенной. Он был не просто образованным человеком, но и хранителем редких книг и антиквариата, которые собирал его отец, а до него — дед. Их семья владела небольшой, но знаменитой в определённых кругах библиотекой в Петербурге. Семья, прочитав полные энтузиазма письма Владимира, решила расширить своё дело и, поддержав потомка довольно крупной суммой денег, доверила ему открыть антикварную лавку.

Мари-Луиз де Шатель была художницей из старинного аристократического рода, который, как это часто случалось в прогрессивный век машин и мануфактур, растерял свои имения за прошедшие сто лет. Она жила в маленькой мастерской на Монмартре, где писала картины, полные света и меланхолии. Её работы привлекали внимание своей необычной манерой — она использовала тёплые, почти сияющие тона, даже когда изображала самые мрачные сцены.

Их встреча произошла в кафе «Le Dôme», где собирались художники, писатели и другие представители богемы. Владимир, ещё не привыкший к парижской жизни, сидел за столиком с книгой в руках. Русский акцент привлёк внимание Мари-Луиз, сидевшей за соседним столиком с подругой.

— Вы русский? — спросила она, повернувшись к нему. Её голос был мягким, но в нём чувствовалась лёгкая ирония.

— Да, — ответил Владимир, слегка смутившись. — А вы… художник?

— Как вы догадались? — рассмеялась она, указывая на пятна краски на своём платье.

Они разговорились. Мари-Луиз была очарована его рассказами о России, о книгах, которые он собирал, о тайнах, которые, как он считал, скрывались в старых рукописях. Владимир, в свою очередь, был поражён её талантом и тем, как она видела мир.

— Вы знаете, — сказала она однажды, когда они гуляли по набережной Сены, — я всегда чувствовала, что за каждой вещью, за каждым человеком скрывается что-то большее. Как будто всё вокруг — это только оболочка.

— Вы говорите как мистик, — улыбнулся Владимир.

— А вы? — спросила она, глядя на него своими яркими глазами.

— Я? — он задумался. — Я просто храню то, что другие забыли.

Их стремительно развивавшиеся отношения становились всё крепче. Мари-Луиз знакомила Владимира с особенностями местной жизни, а он, в свою очередь, открывал ей мир литературы и истории. Они часто проводили вечера в его антикварном магазине на Рю Муффтар, где она рисовала, а он рассказывал ей о книгах, которые привёз из России.

Их любовь была яркой, но недолгой. Мари-Луиз умерла, когда Кира была ещё маленькой, оставив после себя только картины и благородную фамилию — un nom de famille noble. Владимир больше не женился. Он посвятил себя дочери и магазину, который стал для него не только делом, но и связью с прошлым, с тем, что он потерял и что пытался сохранить.

— Ты похожа на неё, — говорил он Кире, когда она подросла. — У тебя такие же глаза. И такая же любовь к тайнам.

***

Дверь в магазин была тяжёлой, деревянной, с медной ручкой в форме львиной головы. Когда её открывали, раздавался мягкий звон колокольчика, висевшего над входом. Между стеллажами стояли витрины с антикварными безделушками: серебряными подсвечниками, старинными чернильницами, миниатюрными портретами в рамках. В магазине пахло старыми книгами, воском и древесиной. Полки до самого потолка были забиты книгами в кожаных переплётах, их корешки, потёртые временем, переливались золотым тиснением.

Улица Муффтар жила своей жизнью. По утрам мимо магазина проходили торговцы с тележками, наполненными свежими булками и фруктами. Днём здесь можно было встретить студентов, спешащих на лекции, и пожилых дам, прогуливающихся с собачками. Вечером, когда фонари зажигали свои тусклые огни, улица погружалась в тишину, прерываемую лишь эхом шагов редких прохожих.

Но магазин Владимира Афанасьева оставался островком спокойствия среди этого городского шума. Он был местом, где время текло медленнее, где каждый предмет, каждая книга рассказывала свою историю. И Кира, стоя за прилавком, чувствовала, что она — часть этой истории, часть чего-то большего.

Отец погиб в шестнадцатом году под Верденом, защищая новую родину…

Магазин стал её единственным наследием. Она продолжала управлять им, но это было нелегко. Клиенты, которые когда-то приходили к её отцу, теперь смотрели на неё с сомнением. Они видели в ней лишь молодую девушку, настоящего «пятнадцатилетнего капитана», которая, по их мнению, не могла понять ценности вещей, которые продавала. Но они ошибались. Кира знала каждую книгу, каждую картину, каждый предмет в магазине. Она знала их историю и их ценность.

В своих владениях она чувствовала себя в безопасности, среди вещей, хранивших память о прошлом.

Как и все в юности, мы склонны к патетике и максимализму, мним, что познали весь мир от макушки до пят. Изведав, как нам кажется, все изнанки жизни, мы с гордостью думаем, что знаем всё лучше других. При этом так легко верим в сказки! Но оставим это… Начало эпохи индустриализации — продукта научной мысли — по неизведанным причинам стало также расцветом эзотерических обществ, привлекавших в свою среду немало образованных людей.

***

Алессер Деланж вышел из поезда на вокзале Гар-де-Лион, чувствуя, как его охватывает странное смешение волнения и тревоги. Париж. Город, ожидавший прихода весны, город, о котором он столько мечтал, теперь раскинулся перед ним во всей своей шумной, дымной, послевоенной красоте. В воздухе витал запах угля, свежей выпечки и чего-то неуловимого, что можно было назвать духом свободы. Он стоял на перроне, держа в одной руке потрёпанный чемодан, а в другой — старую пишущую машинку «Underwood», которую ему подарил хозяин типографии в Марселе.

Тот день, когда он получил машинку, был одним из самых важных в его жизни. После смерти родителей Алессер устроился помощником в небольшую типографию. Он разгружал бумагу, чинил печатные станки и иногда помогал с вёрсткой. Хозяин, Жан Бернар (его обычно все звали «мсье Бернар» или просто — «Бернар»), заметил, как юноша засиживается по вечерам, что-то записывая в потрёпанную тетрадь.

— Ты пишешь? — как-то спросил Бернар, заглядывая через плечо Алессера.

— Да, — смущённо ответил тот. — Рассказы.

— Покажи.

Бернар прочитал несколько страниц, потом молча ушёл. На следующий день он вернулся с машинкой.

— Это тебе, — сказал он. — Пиши. Только не забудь про нас, когда станешь знаменитым.

Алессер не стал знаменитым, но машинка стала его верным спутником. Он писал на ней свои первые рассказы, которые отправлял в газеты и журналы. Большинство из них возвращались с вежливыми отказами, но однажды он получил письмо от редактора «La Lumière».

«Ваши рассказы не лишены таланта, — писал редактор. — Если будете в Париже, зайдите в редакцию. Возможно, мы найдём, чем вас занять».

Это письмо стало для Алессера билетом в новую жизнь. Он продал немногое, что у него было, запер родительский дом на ключ, купил билет на поезд и отправился в Париж.

***

Редакция «La Lumière» располагалась на Монмартре, в старом здании с коваными балконами и вывеской, которая слегка скрипела на ветру. Алессер поднялся по узкой лестнице на второй этаж, где его встретил шум голосов и запах свежей типографской краски.

— Алессер Деланж? — раздался голос из глубины комнаты.

К нему подошёл мужчина лет сорока пяти с седыми висками и проницательным взглядом. Это был мсье Леблан, главный редактор.

— Да, это я, — ответил Алессер, слегка нервничая.

— Добро пожаловать, — улыбнулся Леблан. — Мы читали ваши рассказы. Они… необычны. Но нам нравится. Вы сможете писать для нас?

— Конечно, — уверенно ответил Алессер. — Я уже начал новую историю.

— Отлично. Начнём с малого. Пишите, как привыкли. Мы дадим вам свободу, но помните — читатели хотят загадок, интриг и неожиданных развязок.

Алессер кивнул. Он чувствовал, что это его шанс. Шанс стать тем, кем он всегда мечтал быть — писателем.

Рю Муффтар, Латинский квартал, вторник 9 марта 1920 года, 9 часов утра

Через пару месяцев после того, как Алессер с головой окунулся в работу, он решил, наконец, изучить достопримечательности Парижа. Начать фланировать — как говорили сами парижане — он решил от Сорбонны, старейшего университета Европы. Здесь чувствовался пульс знаний и идей. Он заглянул в университетский двор, а затем направился к Пантеону, где покоятся величайшие умы Франции: Вольтер, Руссо, Гюго, Золя. Для писателя это место было словно храмом вдохновения. Алессер стоял под его куполом, думая о том, как его собственные слова могут однажды оставить след в истории.

Дальнейший маршрут пролегал по улице Муффтар, одной из самых старых улиц Парижа. Здесь царила оживлённая атмосфера: маленькие кафе, книжные лавки и рынки, где местные жители покупали свежие продукты. Он заглянул в одно из кафе, заказал рюмку белого божоле, разбавленного пополам водой, и с интересом наблюдал за жизнью вокруг. Возможно, он надеялся услышать здесь разговоры, которые станут началом его нового рассказа.

Рассматривая дома напротив, он обратил внимание на небольшой антикварный магазин с вывеской «Антиквариат и редкие книги». Витрина привлекла его мягким блеском кожаных переплётов изданий, выставленных за стеклом. Он перешел дорогу и зашёл внутрь.

— Здравствуйте, — раздался мягкий женский голос. Алессер обернулся. Перед ним стояла девушка с тёмно-рыжими волосами, собранными в небрежный пучок, и глазами цвета тёмного янтаря.

— Здравствуйте, — ответил он, слегка смутившись. — У вас замечательный магазин.

— Спасибо, — улыбнулась она. — Я Кира. Мой отец основал эту лавку, а теперь она моя.

— Алессер Деланж, — представился он. — Я… писатель. Недавно устроился в «La Lumière», на Монмартре.

— Писатель? — её глаза загорелись интересом. — Что вы пишете?

— Детективы, — ответил он. — Пока только начинаю.

— Детективы? — она задумалась. — И что это за истории?

— Видите ли, я всегда был человеком, который ищет нечто большее, чем просто поверхностные истины. Когда я начал писать, то понял, что загадки, которые я создаю, — это не просто головоломки для развлечения публики. Они — отражение тех тайн, что окружают нас в реальной жизни. И вот сейчас, когда мир только начинает приходить в себя после войны, когда наука и техника стремительно развиваются, а люди всё больше теряют связь с духовным, я чувствую, что должен вплести в свои истории нечто большее.

Меня вдохновляют идеи оккультистов, потому что они говорят о том, что за видимой реальностью скрывается нечто гораздо более глубокое. Теософия, например, учит, что все религии и философии — это лишь разные пути к одной истине. И я думаю: а что, если мои детективы — это тоже путь? Путь к тому, чтобы читатель задумался о том, что за каждым преступлением, за каждым поступком стоит не только логика, но и нечто необъяснимое, мистическое.

— Алхимия? Она для меня — метафора, — продолжал Алессер. — Преступник, который пытается скрыть свои следы, — это ведь тоже алхимик, только он работает не с металлами, а с реальностью. И мой герой, детектив, — это тот, кто пытается разгадать его формулу, превратить хаос в порядок. Мифология, символизм, астральные планы — всё это добавляет слои к моим историям. Ведь преступление — это не просто факт, это целая вселенная мотивов, страхов, желаний. И, конечно, магия. Не в смысле волшебных палочек и заклинаний, а в смысле силы слова, силы мысли. Когда я пишу, я чувствую, что создаю не просто текст, а некий ритуал. Каждая глава — это шаг к разгадке, каждая фраза — это заклинание, которое должно увлечь читателя, заставить его почувствовать, что он не просто наблюдает за историей, а участвует в ней.

Кира смотрела на Алессера глазами, полными неподдельного интереса. Её пальцы — тонкие и бледные — машинально завивали прядь рыжих волос. Она молча слушала.

— В общем, все эти идеи — они как кусочки мозаики. Я беру их, смешиваю, и получается не просто детектив, а нечто большее. История, которая заставляет задуматься, которая оставляет послевкусие тайны. Потому что, в конце концов, разве не в этом смысл литературы — открывать двери в неизведанное?

Завязалась беседа. Кира хлопотала в магазине, рассказывала о книгах, которые собирал её отец, о редких изданиях и тайнах, скрывавшихся за их страницами. Алессер смотрел, как грациозно она двигается между полками, прилавком и витринами, слушал, заворожённый её голосом и тем, как её глаза светились, когда она говорила о любимых произведениях.

— Вы знаете, — сказала она вдруг, — мне кажется, что за каждой вещью, за каждым человеком скрывается что-то большее. Как будто всё вокруг — это только оболочка.

— Вы говорите как мистик, — улыбнулся Алессер.

— Так всегда говорила моя мать… А вы? — спросила она, убирая филателистический альбом в одну из витрин.

— Я? — он задумался. — Я просто пишу о том, что другие забыли.

Кира удивлённо подняла глаза и внимательней посмотрела на молодого мужчину…

— Знаете, — она как будто очнулась, — у нас есть несколько старинных книг о мистике и загадках. Может, они вас вдохновят.

Задумавшись на мгновение, ещё раз взглянула на посетителя и, подведя его к одной из полок, достала книгу в потёртом переплёте, с двумя серебряными пряжками-замками на лицевой стороне, стягивающих фолиант семью кожаными ремнями, пять из которых уходили вглубь корешка, деля «нутро» на шесть неравных частей.

— Это «La Clé du Labyrinthe Astral» Элифаса Леви, единственное издание. Может быть, она окажется вам полезной — мой отец её берег.

— Вы уверены? Она, наверное, очень дорогая!

— Я вам доверяю, — улыбнулась она. — Думаю, ценность не в редкости, а в том, чтобы книга нашла своего читателя. От этой книги у меня мурашки по коже! Используйте её для своих рассказов, потом вернёте.

Алессер взял книгу в руки. Она была тяжёлой, словно хранила в себе не только знания, но и сам дух прошлого.

— Спасибо, — сказал он. — Вы, кажется, знаете толк в книгах.

— Книги — это моя страсть, — призналась Кира. — Каждая из них — как отдельный мир.

— Я понимаю, — кивнул Алессер. — Когда я пишу, я чувствую себя творцом новых вселенных.

Разговор плавно перешёл к общим темам: говорили о себе, о Париже, о жизни. Алессер чувствовал, что между ними возникла какая-то невидимая связь, словно они знали друг друга давно.

— Вы часто бываете здесь? — спросил он перед тем, как уйти.

— Я почти всегда здесь, — улыбнулась Кира. — Заходите, если захотите поговорить о книгах… или просто так.

— Обязательно, — пообещал он.

***

День был пасмурный, но запахи весны и новое знакомство с прелестной владелицей антикварного салона не оставляли погоде шансов испортить настроение. Алессер шёл по направлению к своему дому на рю Мартир, где снял комнату в мансарде. Крепко держа в руках книгу, которую дала ему Кира, он не замечал ничего вокруг: белая кожа с россыпью веснушек, да ещё в марте! Волосы цвета меди, золотые глаза! Он никогда не видел подобной красоты в Марселе. Нет, он умел ценить очарование родной земли — смуглое, черноволосое, наследие средиземноморской пассионарности.

Но, как часто бывает, привычное не так волнует воображение, как невиданное доселе. Привычное — как старый том, страницы которого знакомы до каждой пометки на полях. Оно уютно, как тёплый плед в холодный вечер, согревающий воспоминаниями. Оно не требует усилий, чтобы понять, не вызывает тревоги, потому что уже стало частью тебя. Но именно поэтому оно редко заставляет сердце биться чаще, редко вызывает тот трепет, что рождается от встречи с неизведанным.

Незнакомое же — как первый луч солнца, пробивающийся сквозь тучи после долгого дождя. Оно ослепляет, манит, обещает открытия. Это может быть незнакомый город, где каждый переулок таит в себе истории, или неожиданная мелодия, которая заставляет остановиться и прислушаться. Новое — это всегда вызов, возможность увидеть мир под другим углом, почувствовать себя живым. Оно будоражит воображение, потому что ещё не обросло ассоциациями, не стало частью рутины. Оно — как чистый холст, на котором можно нарисовать что угодно.

Он улыбнулся, вспоминая глаза Киры — два луча света в темноте пасмурного дня. И он понял, что обязательно вернётся в этот магазин. И совсем не ради книг.

Глава 3. Фальк

«Когда боги умирают, их место занимают демоны. Это попытка создать новых богов, но эти боги будут требовать жертв.»

— Стивен Кинг «Колдун и кристалл»

В туманных легендах древности остров Туле был краем света, местом, где боги оставили свои тайны. Но в 1918 году это имя стало символом чего-то более тёмного и загадочного. Общество «Туле», основанное в Мюнхене, было не просто клубом мистиков и мечтателей. Это был плавильный котёл, где оккультизм, национализм и политика сплелись в единую паутину, готовую изменить ход истории.

Члены «Туле» — аристократы, военные, интеллектуалы — верили в существование древней арийской расы, наделённой божественной силой. Они искали её следы в мифах, рунах и даже в современных событиях. Их ритуалы, наполненные древними символами (включая свастику, тогда ещё воспринимавшуюся как мистический знак) и обращением к древним богам, были попыткой пробудить эту силу. Но за мистической аурой скрывалась тёмная реальность: антисемитизм, расизм и мечты о «чистой» империи.

Рудольф фон Зеботтендорф, эксцентричный аристократ и оккультист, стал основателем общества. Он верил, что через мистику можно достичь власти над миром. Под его руководством «Туле» поддерживало националистические движения, включая Немецкую рабочую партию. Идеология расового превосходства, которой было суждено превратить Европу в поле битвы, находилась в остром противостоянии с идеологией Коммунистического Интернационала (Коминтерна).

Но «Туле» была не только политической силой. Их собрания напоминали театральные мистерии: свечи, заклинания, древние тексты. Они верили, что через оккультные практики смогут вернуть Германии былое величие. Однако за этой мистикой скрывалась жестокость.

В 1919 году по приказу общества была убита куртизанка Зофия Штадельхофер в отместку за то, что та донесла революционным властям Баварской Советской республики о тайном штабе общества в отеле «Четыре времени года». Наёмники, связанные с «Туле», действовали безжалостно, и это убийство, к сожалению, не стало единственным…

Генрих Фальк, человек с холодным умом и железной волей, стал одной из ключевых фигур в подпольных кругах Германии после Первой мировой войны. Его история — это не просто история дворянина, потерявшего всё, но и история человека, который сумел превратить своё поражение в оружие. Его замок, некогда символ могущества семьи Фальков, был конфискован, а земли перераспределены в рамках репараций. Однако Генрих не предавался ностальгии по утраченному. Вместо этого он увидел в хаосе послевоенной Германии возможность для создания нового порядка — порядка, который он сам бы контролировал.

Фальк не был типичным лендлордом старой закалки. Он не стремился восстановить монархию или вернуть себе прежние привилегии. Его взгляд был устремлён в будущее. Он понимал, что мир изменился и старые методы больше не работают. Поэтому он обратился к теневым организациям, которые начали формироваться в Германии после Версальского договора. Эти группы, часто состоявшие из бывших военных, промышленников и политиков, стремились восстановить мощь Германии, но не через открытую конфронтацию, а через подпольную деятельность, шпионаж и экономическое влияние.

Сотрудничество с организацией фон Зеботтендорфа открыло для него новые возможности. Его происхождение давало ему доступ к определённым кругам, а его аналитический ум позволял видеть связи и возможности, которые другие упускали. Он стал одним из стратегов, разрабатывающих планы по восстановлению немецкого влияния в Европе. Его предложения были тщательно продуманы: использовать экономические рычаги, чтобы ослабить соседние страны, и одновременно поддерживать националистические движения, которые могли бы дестабилизировать их изнутри.

Одним из ключевых элементов его стратегии была работа с промышленными магнатами. Фальк понимал, что без мощной экономической базы никакие политические или военные амбиции не могут быть реализованы. Он налаживал связи с представителями крупного капитала, убеждая их в необходимости тайного финансирования военных разработок и подготовки кадров. Эта деятельность позволяла Германии обходить ограничения, наложенные Версальским договором, и постепенно восстанавливать свой военный потенциал.

Фальк не ограничивался только экономикой и политикой. Он также активно участвовал в создании сети агентов за границей. Эти агенты собирали информацию, саботировали действия враждебных правительств и распространяли пропаганду, направленную на ослабление морального духа потенциальных противников. Фальк курировал несколько таких операций, демонстрируя способность мыслить на несколько шагов вперёд. Оккультные ритуалы «Туле», вероятно, были для него лишь инструментом влияния на одержимых мистикой соратников; его собственная вера была в холодный расчёт и реальную силу.

Однако за всей этой расчётливостью скрывалась личная мотивация. Фальк не просто хотел восстановить Германию — он хотел перекроить Европу так, чтобы она стала отражением его собственных амбиций. Он мечтал о мире, где Германия доминировал