К вечеру ещё и снег пошёл, медленный, крупный, пушистый. Он сиял в свете фонарей, засыпал дворы, дороги тротуары, крыши домов и машины, толстым слоем покрывал ветви деревьев, добавлял работы расслабившимся в оттепель дворникам и водителям уборочной техники.
Снег валил всю ночь, и мир опять стал белым и пушистым. Но температура по-прежнему держалась где-то в районе нуля – гулять одно удовольствие. И они гуляли. А сейчас ещё и дурачились, обкидывая друг друга снегом, толкались, норовя, друг друга уронить, хохотали, сходили с ума.
Мишка в очередной раз набрал целую пригоршню сверкающей белой крупы, подскочил к Тоне, а она успела только развернуться, но не удрать, и почти вся порция оказалась у неё в капюшоне. Снежинки насыпались за шиворот, обожгли, защекотали морозными колючками, разогнало мурашки по рукам и спине.
– Горячев! – возмущённо выкрикнула Тоня, убегать передумала, ринулась на него, намереваясь непременно отомстить, пихнула с силой.
Он поймал её, попытался обхватить, но запнулся за её же ботинок. Сам не удержал равновесия и Тоню свалил с ног.
Они вдвоём растянулись на снегу, но вскакивать не торопились, так и лежали, словно на мягком ковре, смотрела в небо. И не холодно было, нисколько не холодно.
– Антошка.
Мишка часто обращался к ней именно так. Или даже не часто, а всегда. Теперь – всегда. А Тоне давно хотелось спросить, и она повернулась к нему.
– Миш, почему «Антошка»? Меня же так больше никто не называет.
– А вот потому, – тоже повернувшись, с вызовом заявил Горячев. – «Тоня» – это как будто совсем про другую. Которая для всех. А ты – моя. И… – замолчал на мгновение, – я тебя люблю, – произнёс без усилия, посмотрел с ожиданием, с вопросом.
Хотя вроде бы всё очевидно.
– Я тебя тоже.
– Мы тоже расстались. Решили, что не стоит встречаться только затем, чтобы забыть о другом. Она, оказывается, тоже… поэтому. И как раз собиралась сказать. Для того и приходила. Точнее, я её позвал. Чтоб поговорить. Позвонил ей, попросил подойти, а потом почти сразу ты позвонила.
Настя вообще удивилась, что Мишка Тоню отпустил, не бросился догонять. Призналась, что ей только спокойнее стало, когда их вместе увидела. Она ведь и подошла только затем, чтобы вроде как попрощаться, и она рада, что все наконец-то прояснилось, встало на свои места.
– Два дурака, да? – улыбнулся Мишка.
– Три, – тихонько поправила Тоня, вздохнула, а Горячев медленно поднял руку, коснулся пальцами её волос, провёл едва ощутимо, неуверенно, но произнёс очень даже решительно:
– Я с тобой хочу быть. Больше ни с кем.
Придвинулся ещё ближе, наклонился. Тоня замерла.
Этажом выше хлопнула дверь.
Нет, они не шарахнулись испуганно друг от друга, но Мишка убрал руку, посмотрел в сторону лестницы. Только никто не планировал по ней спускаться – лифт зашумел.
Попытка номер два.
Громкий щелчок раздался совсем рядом, наверное, в одной из соседних квартир. Но этим и ограничилось. Похоже, кто-то просто запер дверь на защёлку.
Попытка номер три.
Они потянулись друг другу. Напряженно прислушиваясь и неосознанно ожидая – сейчас опять что-нибудь да случится. Но вроде бы больше ничего не хлопало и не щёлкало, и губы почти соприкоснулись.
В последний момент подвела уже Тоня. Нервно прыснула, смутилась и спрятала лицо, уткнувшись в горячевское плечо, раскаянно прошептала в него же:
– Миш, я не нарочно.
Мишка обнял её, прижал потеснее, благосклонно и невозмутимо заключил:
– Ну и ладно. Отложим до завтра.
Тоня повернулась на бок, передвинулась на другую подушку, уставилась в стену, обтёрла ладонью щёки. А когда раздался стук в дверь, она уже почти успокоилась. Просто лежала и старалась не думать, не замечать, что происходило вокруг.
Мама заглянула в комнату, поинтересовалась:
– Тонь, ты как? – И попросила: – Выйди в прихожую. К тебе пришли.
– Кто? – буркнула Тоня, не поворачиваясь, но, услышав ответ, не просто повернулась, подскочила.
– Миша.
С негодованием и неверием воззрилась на маму.
– Кто?!
И та уже не ограничилась одним именем, выдала со всеми подробностями:
– Твой одноклассник. Миша. С которым вы в новый год на снегоходе… – запнулась, подбирая слово, остановилась на этом: – катались. – И иронично добавила: – Я вроде ещё провалами в памяти не страдаю, чтобы знакомых не узнавать?
Но Тоня всё равно не поверила.
Да мама наверняка перепутала и это кто-то другой. Возможно, даже из класса, но не Алёна точно. Всё-таки настолько мама обознаться не могла. Стаса она тоже вроде бы хорошо запомнила. Но ему тут совсем делать нечего.
А подумать больше и не на кого. Ну не Горячев ведь в самом деле. Он же сейчас очень занят, у него свидание с любимой девушкой Настей. Он…
Он стоял возле неплотно прикрытой наружной двери, смотрел, как Тоня медленно выходила из комнаты. А она остановилась, едва переступив через порог – пообещала же себе больше к нему не приближаться.
– Тебе чего? – буркнула, окинув коротким взглядом.
Мишка шевельнул губами, но так и не ответил. И Тоня молчала, рассматривала коврик у него под ногами.
Сам пришёл, пусть сам и объясняет, а не рассчитывает, что она начнёт расспрашивать. Хоть и тянуло неудержимо.
И он заговорил.
– Можешь подойти?
Тоня упрямо стиснула губы, помялась немного, но… ладно, приблизилась. А Мишка сразу ухватил её за рукав свитера, потянул за собой. Распахнул дверь, вытащил на площадку, и уже там торопливо развернулся, сумел поймать скользнувший по нему взгляд. Да так и спросил, уставившись прямо в глаза, с напряжёнными, нарочито твёрдыми интонациями:
– Зачем ты меня искала? Чего хотела сказать? Только честно.
Тоня сглотнула.
Честно? А что? Терять-то ей всё равно нечего. Всё давно потеряно, и хуже, чем уже есть, ей вряд ли станет.
Сейчас у неё точно получится: наконец-то выложить всю правду, выплеснуть разом, пока ещё не начало заживать. Чтобы потом не бередить недосказанностью рану. Даже обычное стеснение куда-то исчезло – совсем не страшно. И не стыдно. Скорее, наоборот, Тоня полна дерзкой решимости и уверена, что никогда не пожалеет о признании. Слова сами неудержимо рвались наружу. Так пусть!
– Сказать, что мы со Стасом расстались, – выдала она отчаянно и чётко, – потому что всё равно ничего бы не вышло. Потому что я слишком много думаю и говорю о тебе.
У Мишки на мгновенье вздулись желваки на скулах, будто он с силой сжал зубы.
– А почему сразу не сказала?
Почему-почему? Очевидно же.
Горячева Тоня увидела издалека – он, скорее всего, специально расположился так, чтобы легко заметить, и сам внимательно высматривал её в вечерней темноте. И сердце застучало ещё быстрее и громче. Он ещё и двинулся навстречу, сокращая, оставшиеся между ними секунды и сантиметры.
– Тошка, ты чего? – спросил первым, пока Тоня переводила сбившееся дыхание. – Случилось что-то?
Ага, случилось. Она опять на мгновение зажмурилась, собираясь с решимостью, словно ей не говорить предстояло, а броситься вниз головой в бездну.
– Миш, – выдохнула отчаянно. – Я просто сказать хотела…
– Привет! – прилетело внезапно откуда-то со стороны.
Они застыли на мгновение, а потом одновременно повернулись, уставились на откуда ни возьмись возникшую Настю. Хотя, конечно, вряд ли она чудесно материализовалась в воздухе, наверняка же подошла, просто они не заметили. И та сначала немного растерялась, посмотрела на Мишку, оправдалась виновато:
– Я задержалась немножко. Извини, что тебе ждать пришлось. – Перевела взгляд на Тоню, ещё раз повторила – Привет! – специально для неё, улыбнулась зачем-то. – А ты… ты тоже здесь? Вы…
Так вот отчего Мишка сейчас не дома, вот зачем торчит возле школы. Не просто от нечего делать – у него очередное свидание с Настей.
То есть не так уж у них и не клеится, Алёна там что-то напутала. А Тоня вцепилась, как утопающий в соломинку, надеясь, что выплывет. Но это же только словесный оборот, он не работает в реальности. Вот и она обманулась. Или размечталась. И правильно, что Настя смотрела на неё удивлённо и спрашивала, как Тоня тут оказалась.
– Я просто мимо шла, – через силу выдавила она, уповая, чтобы губы не задрожали предательски. – И остановилась. Но я уже ухожу.
Мишка глянул чуть исподлобья, недоумённо и обескуражено, напомнил, запнувшись:
– Ты ведь… что-то сказать хотела.
Хотела. Но теперь-то какая разница?
Если Стасу только чудился Горячев, то Тоня сейчас воочию видела, что их трое, и она определённо здесь лишняя.
– Да ну, ерунда, – отмахнулась она, насколько смогла беззаботней. – Подождёт. Завтра же всё равно в школе увидимся.
И поскорей развернулась, чтобы самой не видеть и её не видели.
– Тонь! – окликнула Настя.
А её-то чего ещё надо? Тоже захотела потребовать, чтобы Тоня подальше держалась от Горячева? Но она и без слов всё поняла. Притормозила, оглянулась.
– Мне правда пора. – Добавила, имея в виду не только сейчас, но и вообще: – Не буду мешать. – И поставила твёрдую точку в этой истории: – Всё. Пока.
Горячев встречался с Настей не вроде, а реально встречался. Тоня в этом убедилась, когда каникулы закончились и опять началась школа. Собственными глазами видела, как они собирались вчетвером – Мишка с Настей и Матвей со своей Дианой – обсуждали, куда можно пойти всем вместе, и смеялись. Горячев, конечно же, в своём репертуаре.
Весело ему. Но и Тоня тоже не грустила, у неё же Стас есть, и всё у них хорошо. Да просто прекрасно: встречались, гуляли, в кино ходили, в кафе. И целовались тоже. А горячевская спина, которая на уроках вечно перед глазами и заслоняла обзор, уже раздражала. И то, как они тихонько переговаривались с Прониным, наверняка решая, куда бы ещё сводить своих девочек.
Мишка и домой после уроков с ними больше не ходил, словно нашёл какую-то другую дорогу. Но, скорее, просто не торопился расставаться с Настей. Вот сто процентов, Матвей с Дианой нарочно придумали позвать её на дачу, рассчитывали поближе познакомить с Горячевым. Или даже она сама их уговорила. А Мишка и купился. Ну и Настя, само собой, не упустила момент.
Хотя какое Тоне до них дело? Пусть живут и радуются – им ведь тоже хорошо вместе.
– Мы обязательно в доме сидеть должны были? И вас дожидаться?
– Вот и катился бы один! – заключил Стас с откровенной неприязнью. – Раз тебе скучно в доме сидеть. Тоню-то зачем потащил? – И опять предположил: – Или дело вовсе не в этом? Ты на то и рассчитывал? Увезти подальше, а потом…
Он не договорил, с силой стиснул челюсти, так что желваки заметно вздулись, прищурился.
– Что потом?
Стасу явно не хотелось пояснять, но и Мишка упрямо молчал, и пауза затягивалась, становилась натужно-бессмысленной.
– Говорят, ты… – всё-таки выдавил из себя Стас, но опять замялся, хотя и старался казаться невозмутимым. Закончил скороговоркой, надеясь, что отпустит, если произнести побыстрее: – Её обнимал. Когда вас нашли.
– Да потому что так теплее! – воскликнул Горячев, добавил с возмущённым вызовом: – Мы там едва не околели от холода. А ты о чём думаешь?
– О том и думаю, – отрезал Стас, – что Тоня из-за тебя до смерти замёрзнуть могла. И сейчас болеет. А тебе пофигу. Тебя-то самого ничего не берёт. Только мозги и пострадали.
И Мишка – а ведь даже не мог и представить подобного – не выдержал первым, опустил взгляд, до боли закусил губы.
А ведь Ярошевский прав. Во всём прав. Ничего подобного не случилось бы, если бы Мишка не потащил Тоню кататься. И да, он же и правда хотел уехать с ней ото всех, оптимально – на край света. Чтобы остальное осталось где-то далеко-далеко и будто бы не существовало. Чтобы только они вдвоём. И что?
Увёз, но едва не потерял – непоправимо и безвозвратно. А когда был реальный шанс, тупо его упустил. Испугался, что Тоня над ним посмеётся. Всегда нравилось, когда другие ржали над его приколами, и тут тоже, если что, мог бы запросто в шутку перевести. Но всё равно испугался.
– Тогда, может, хоть сейчас по-мужски поступишь? – словно прочитав Мишкины мысли, с напором заключил Стас. – Отвалишь в сторону? Не будешь сразу к двоим клинья подбивать.
Сквозь ту же вату в ушах Тоня слышала шаги – скорее всего, это Мишка, он же обещал топать, как слон – собачий лай, чужие разговоры. Потом её потянули вверх, подняли чуть ли не силой, что-то накинули на плечи – то ли одеяло, то ли плед – завернули, обхватили руками, подталкивали вперёд, заставляя передвигать непослушные ноги и приговаривая:
– Шагай, Тонечка, шагай. Пока идёшь, согреешься хоть немного.
И опять был снегоход – только гораздо больше, с закрытой кабиной, похожий на вертолёт без винта. И гудел он громко и ровно, словно пылесос, когда убираешь комнату. И это успокаивало и опять убаюкивало. А возможно, Тоне и правда всё приснилось. Иначе как объяснить, что родители тоже оказались на даче у Матвея. Они же остались дома и наверняка накрывали на стол, готовясь встретить новый год.
Но мамин голос звучал всё отчётливей, легко отодвигал забытие, как недавное неожиданное и непривычное, но очень приятное Мишкино «Антошка». А стоило вспомнить о нём, и сразу беспокойство царапнуло жёсткой когтистой лапкой – прямиком по самому сердцу.
– Мам, а Миша где? – с трудом разлепив запёкшиеся губы пробормотала Тоня.
– Тоже здесь. Не переживай. Всё с ним в порядке, – ласково и вкрадчиво прошептала мама и, повторив в очередной раз мягкое и ненавязчивое «Пей», подтолкнула поближе кружку с чем-то сладковато-пряным и горячим заботливо подставленной под её дно ладонью, чтобы дочь не уронила случайно.
Она споткнулась в очередной раз и даже не попыталась сохранить равновесие, наоборот, с облегчением подумала, что сейчас-то непременно упадёт. Но Горячев опять вмешался, успел подхватить. Тоня и сама неосознанно вцепилась в него, повисла, прошептала или скорее, взмолилась:
– Миш, я очень устала. Не могу больше. Давай отдохнём. Хотя бы чуть-чуть.
– Ладно, – выдохнул он хрипло. – Отдохнём.
Привлёк её к себе, обхватил крепче, прекрасно чувствуя, как тянет её вниз, но не позволяя даже присесть. А у Тони коленки обессиленно дрожали, и она бы точно сама не удержалась на ногах.
Ей и сейчас хотелось не только сесть, но и лечь. И хорошо, что можно было хотя бы спрятать лицо от ветра и снега. Пусть тот уже и не валил огромными хлопьями, но сыпал и сыпал из бездонных прохудившихся туч. И Тоня через слои одежды прекрасно ощущала, как тяжело дышал Мишка, и, может, даже слышала, как сумасшедше частило его сердце. Или это собственное стучало в висках и в ушах? Настолько громко, что она даже не сразу уловила, как Горячев её окликнул:
– Тонь! Тоня!
Она немного запрокинула голову, чтобы увидеть его лицо.
– Тонь, смотри.
– Куда? – с трудом пробормотала она, и Мишка ответил:
– По-моему, там на берегу дом.
Дом?
Тоня медленно повернулась, стараясь особо не отодвигаться, моргнула, всмотрелась одновременно с надеждой и с неверием.
А ведь правда дом – не мираж, не галлюцинация – и довольно большой, в два этажа. Только в нём не видно даже проблеска света. Но, возможно, тот горел в окнах, выходящих на противоположную сторону?
– Пойдём, – распорядился Горячев.
– А если там никого нет и заперто? – в отчаянии предположила Тоня, но он не смутился:
– Что-нибудь придумаем.
– А снегоход?
– Да куда он теперь денется? Завтра придумаем, как забрать. Попросим кого-нибудь, чтобы отбуксировали.
Ну да. Главное, ведь самим выбраться. То есть…
Они непременно выберутся. И самое страшное, что ждёт впереди – это объяснить Матвею, где его снегоход.
– Идём.
Мишка поймал и крепко сжал Тонину ладонь, шагнул первым, потянув её за собой. И сначала они продвигались довольно бодро, несмотря на снег и ветер, который по-прежнему никак не мог определиться с направлением: то подталкивал в спину, будто торопил и желал помочь, то налетал сбоку, но почему-то чаще резкими порывами задувал в лицо. Но даже в городе непросто ходить по нерасчищенным тротуарам и дорожкам, а что уж говорить про открытое поле или лес.
Ноги заплетались, разъезжались, цеплялись друг за друга, словно Тоня недавно научилась ходить. Поэтому усилий требовалось раз десять в больше, и усталость накрывала раньше. Если бы лето и удобная тропинка, она прошагала бы много километров и даже не заметила и не запыхалась бы, а сейчас шла только потому, что Мишка по-прежнему не выпускал её ладонь, упрямо вёл за собой, словно сам не испытывал никаких неудобств.
Снег белыми сверкающими на солнце брызгами разлетался из-под гусеницы и лыж, но только на высоту подножки, обсыпал ботинки, иногда колени, клубился позади бледным быстро оседающим туманом. Ветер бил в лицо, обжигал холодом щёки, и, если бы не очки, наверняка выжимал бы слёзы из глаз.
Только сейчас Тоня поняла, почему Мишка натянул на неё капюшон и поднял шарф – беспокоился, чтобы она не замёрзла. Но пока совсем не было холодно. Даже мелкая снежная крошка, порой коловшая лицо, почти не раздражала.
А солнце опускалось всё ниже, растягивая и размазывая тени, уступая место ранним сумеркам, обещающим скорую темноту. Но зимой, разбавленная снежной белизной, она не бывала настолько густой, как летом или, особенно, осенью, а у снегохода имелись фары, и он оставлял за собой чёткий след, рисующий нужное направление. Поэтому ничего не сдерживало их бесконечного стремления вперёд: ни холод, ни сгущающаяся синева вечера, ни посеревшее небо.
Но потом повалил снег. Сначала, словно разминаясь, запустил редкую белую крупку, а затем, вполне удовлетворённый пробой, решил больше не размениваться на одиночные снежинки, щедро сыпанув крупными хлопьями. Они оставляли влажные отметины, падая на лица, которые тут же начинал с удвоенной силой пощипывать мороз, и почти моментально облепляли одежду и очки.
– Миш! Миш! – прокричала Тоня. – Давай уже назад.
Но он не расслышал, переспросил:
– Что? – И остановил снегоход, обернулся. – Возвращаемся?
– Ага, – кивнула Тоня. – Почти же темно. И остальные наверняка уже скоро вернутся. Ну и… снег.
– Замёрзла?
– Нет, – возразила она, протирая рукавом стекла очков и натягивая капюшон ещё ниже. – Просто снег. Липнет. Ты сам-то чего-нибудь видишь?
– Вижу, – кивнул Мишка, отшутился: – Но дворники на очках точно не помешали бы. – И добавил: – Едем.
Горячев надавил на ручку газа, но, видимо, пальцы замёрзли, и он не рассчитал силы – снегоход резко дёрнулся с места, отчего их мотнула так, что чуть не вылетели, но тут же замер, даже мотор перестал рычать, и мир внезапно наполнился тишиной.
Наверное, именно из-за неё Тоня ощутила тревогу, поинтересовалась, не удержавшись, хотя и без того всё было очевидно:
– Что случилось?
– Да, похоже, заглох, – пояснил Мишка весьма беззаботно, добавил, успокаивая: – Не волнуйся, сейчас заведём.
Но сколько ни пытался, ничего у него не получалось. Мотор, коротко рыкнув, сразу опять замолкал, потом и вовсе перестал реагировать. А снег всё валил и валил, и ветер не ровно дул навстречу, а налетал порывами и почему-то ощущался сильнее, чем на ходу, норовил проникнуть под одежду и залепить снегом лицо.