Оглавление

Глава 1

Боливия! Страна, в которой следует побывать всем, кто желает найти ответы и увидеть своими глазами следы пришельцев на Земле. Мне рассказал о Боливии знакомый по преферансу, и с тех пор я загорелась там побывать. Копила деньги полтора года.

Благо пенсия позволяла. Я ушла на покой с должности заместителя начальника отдела в областной администрации. Всю жизнь в бюджете. Помню еще времена первых секретарей при обкомах Коммунистической партии. Как после распределения пришла на работу, так и осталась на всю жизнь. Сколько ни звали меня на руководящие должности — неуклонно отказывалась. Разница в окладах, конечно, есть. Но она не идет ни в какое сравнение с ответственностью. Коснись чего — начальство выгонят. А замы все на месте. Потому как придет новый человек, на кого ему опереться? На нас, конечно же!

Федеральный бюджет мне установил пенсию в тридцать тысяч. Но за выслугу лет я попала под действие закона, и мне полагалась пенсия сто тысяч. Разницу доплачивал региональный бюджет. Причем если федеральную пенсию поднимали на тысячу, то региональную уменьшали ровно на эту сумму. Но я не жаловалась. Кто может похвастаться такими деньжищами?

С выходом на заслуженный отдых ко мне пришла вторая молодость. Я объездила полмира. Даже на действующие вулканы взбиралась. Только сейчас и увидела, какая она — настоящая жизнь. Внезапно открыла в себе страсть ко всему. Египетские пирамиды! Хочу! Дайвинг! Дайте два.

Сейчас вот пришельцы. Никто доподлинно не знает, оказались они в Боливии из параллельного мира, прилетели с других планет или вышли из океана. Он ведь, несмотря на развитие научного прогресса, изучен менее чем космос. Да-да, не удивляйтесь.

И вот я приехала. Потратила почти двое суток на перелет и пересадки, что поделать, из-за введения санкций все осложнилось. Разместилась в неплохой гостинице. Скромно, без излишеств, зато чисто, кондиционер работает, вода горячая и холодная, белье свежее. А большего мне и не надо. Я сюда не в номере сидеть приехала, а набираться впечатлений, своими глазами видеть, а руками щупать, если получиться.

А на следующее утро меня ждала первая экскурсия. Тиуанако. Средоточие и центр андской цивилизации. Древний храм внеземной цивилизации. Гигантские камни со сложными замками и креплениями. Исследователи установили что это андезит и серый диорит, но магнит, обычный магнит, намертво к ним прилипает. Звездные Врата и, самое главное, изображение лиц пришельцев, застывших в камне. Где еще такое можно увидеть?

Гид долго озвучивал разные версии происхождения этих колоссальных построек. И остановился у Врат Солнца.

— По преданию, только четыре раза в год, по двадцать первым числам июня, сентября, декабря и марта эти ворота открывают проход в иные миры.

Бам! Сегодня именно двадцать первое июня. Как я могу упустить такую возможность? В голове родился план. Охраны у Врат нет. Группы туристов в сопровождении гида подходят и затем следуют дальше. Да и много ли этих групп. Наша удаляется, а других я не вижу.

Сами Врата огорожены колышками, соединенными лентой. Нагнуться и проскочить внутрь — пара пустяков. Зато какое приключение меня ожидает!

Врата они на то и ворота, что можно через них проходить как туда, так и обратно. Я лишь одним глазком гляну и вернусь.

Дождалась, пока наши отойдут на приличное расстояние, поднырнула под ленту и с замиранием сердца шагнула в пространство каменной арки.

Неизведанное, покажись!

К моему прискорбию, ничего не произошло. Ну, прошла в арку, и только. Сколько хватало глаз — горы и равнины. Тот же пейзаж.

Расстроенная, я оглянулась. Враки все. И тут ворота начали медленно таять, прямо на глазах, а вскоре и вовсе исчезли из вида. Поднялся ветер, под ногами закружилась воронка смерча, постепенно набирая амплитуду и силу. Мне было сложно устоять на ногах, а глаза залепило песком, в лицо и голову прилетают камни. Вскоре стало трудно дышать, тело скрутила острая боль, и я потеряла сознание.

Первыми вернулись запахи. Душно, жарко, вонь от костра или печи смешалась с ароматами еды: квашеная капуста, рыба и еще чего-то.

Затем появились звуки. Рядом старческий женский голос читал молитвы на старославянском. «Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится…» (Псалом 90. — Прим. автора).

Судя по ощущениям, я лежала на чем-то мягком, было жарко, сверху я накрыта тяжелым и теплым. Воздуха не хватало. Все тело пронзительно болело, и глаз открыть не получалось. Хотелось пить. Душно. Из последних сил я собрала волю в кулак и постаралась медленно стянуть с себя одеяло, или что там на меня сложили.

— Матушка! Святые угодники! Заступник наш Николушка, Святитель небожитель Пантелеимон, небесная покровительница Пресвятая Дева, Святые Петр и Павел…

Я слушала и понимала, конца и края перечислению святых русской православной церкви не будет. Но мне сейчас не до них. Уберите с меня эту тяжесть, откройте окно, да будьте вы людьми!

Вместо этого старуха, не переставая перечислять святых, натянула мне до подбородка тяжесть.

Все. Это конец.

— Убери… — я едва разлепила губы, как почувствовала коросты, сковывающие их.

Уголок губ треснул, и рот наполнился солоноватым привкусом крови. И сушь. Пить. Дайте, ироды, пить.

Ну на кой ляд ты, Марина Егоровна, вообще полезла в эти Врата? В свои шестьдесят пять надо знать рамки. Говорят знающие люди — опасно, зачем проверять это на своей шкуре? Лежала и ругала себя за глупую выходку.

Стоп! Откуда в Боливии старославянский и святые угодники? Мысль резанула и вместе с тем напугала. Попытка открыть глаза ни к чему не привела. А-а-а! Я ослепла! Это Врата меня наказали. Как я буду жить дальше? Мне до конца жизни понадобится поводырь. А как кататься на лыжах? От жалости к себе из уголка глаза выкатилась слеза и скатилась через висок в ухо.

— Матушка. Родненькая. Жива.

Старуха перестала перечислять святых и наклонилась ко мне, судя по запаху изо рта, что достиг носа.

— Пить…

Мне казалось, я кричу, а по факту изо рта вырывался лишь свист.

— Ась? Чего сказала, родимая?

Ну, ладно, я слепая, а почему ко мне глухую приставили? Вот как я с ней буду разговаривать?

— Воды…

— Пить захотела? То я сейчас подам. Морс давеча завела. Все как дохтор сказал.

Удаляясь, старуха продолжала говорить.

Хорошие новости подъехали. Она не глухая.

Через целую вечность старуха вернулась и, приподняв мою голову, поднесла к губам кружку. Не знаю. Пьют ведь из кружек? Сейчас придется все предметы изучать наощупь.

Рот наполнился кисловатой жидкостью, я жадно ее пила, но старуха тут же отняла кружку.

— Дай… — потребовала я более твердым голосом.

— Дохтор велел поить тебя понемногу, — заперечила она.

Заговор против меня.

Но злиться дальше не получилось. Накатила слабость, и я уснула, так и не справившись с одеялом.

Глава 2

Следующее пробуждение меня окрылило и подарило надежду. Сквозь сомкнутые веки я увидела свет. Неужели прозрела? Или старуха меня вымолила перед святыми? Я не знала, что и думать.

Попыталась открыть глаза. Почти получилось. Свет я видела, но его закрывает пелена.

— Слава Спасителю! Очнулась! Хороший батюшка наш, отец Онуфрий, соборовал да причастил тебя третьего дня, вот ты на поправку и пошла. А он говорил, ты к Господу собралась…

Опять она разговоры затеяла. А мне пить хочется, и в туалет, и умыться, и слегка влажную одежду сменить.

— Стой! — я прервала ее причитания на полуслове. — Помоги сходить в туалет.

— Ась? На горшок захотела? Так не дойти тебе. На улице уборная. Полежи. Сейчас ведро принесу.

Услышав удаляющиеся шаркающие шаги, я приподнялась на локтях. В голове сразу зашумело, и в левый висок начали ударять молоточки. Что же со мной произошло? Куда Звездные Врата меня перенесли? Понятно, что к русским. Но в какой город? Почему уборная на улице? В деревню, что ли? Ну, ничего. Отлежусь и позвоню знакомым. Документы восстановим, деньги со счета никуда не делись. Считай, отделалась легким испугом. Но навсегда запомню, что не стоит пренебрегать древними запретами.

— Вот ведерко тебе поганое, айда помогу подняться, да сходи на него.

Старуха возвращалась и еще издали начала приговаривать.

Я попыталась сесть самостоятельно, но сил не хватило. Да и вслепую я не знала, куда ноги перекидывать, на что опираться. Как же другие живут в полной темноте?

Между тем старуха подхватила меня под плечи и легко, словно я кукла, посадила на кровати.

— Давай, матушка, одну ножку, вторую, скатывайся вниз, а там я тебя подхвачу, — приговаривала она.

И правда, стоило мне чуть наклониться, как старая меня сжала в руках и буквально усадила на ведро, давая указания, что и как делать.

Уф! Сейчас можно выдохнуть. Счастье-то какое!

— Хочу умыться, глаза разлепить не могу.

Не дожидаясь, пока она снова пустится в молитвы или ненужную болтовню, я озвучила свое желание.

— Так и не разлепишь, покуда синяки не пройдут. В этот раз… — понизив голос, продолжила старуха. — Батюшка сильно тебя приложил. Думали, все, не выкарабкаешься.

— Отец? — уточнила я.

Но откуда покойному родителю тут взяться? А! Бабка сумасшедшая оказалась! Как я раньше не догадалась!

— Муж твой, Петруша. Да что это ты все переспрашиваешь?

А я замерла на месте. Муж? Ой, не спроста это. Мне нужны доказательства. Первым делом я ощупала голову, вернее, ее волосистую часть. Нет! У меня коса, вот такая, ниже пояса, наверное. Не может быть. Это не я, вернее, я, но волосы не мои. А тогда кто? Неужто я переместилась в чужое тело?

— Как меня зовут?

— Марья. Петрова жена, — без запинки сказала старая.

— Сколько мне лет?

— Двадцать три минуло.

— Что за деревня? Ну, где я сейчас?

— Кака деревня? Москва это. Живешь ты в Москве, вместе с мужем Петром и двумя детишками.

— А-а-а! — с глухим стоном я повалилась назад.

Старуха ловко подхватила и уложила меня на постель. Наш диалог произошел молниеносно. Я выстреливала вопросами, она, не задумываясь, отвечала. Похоже, что не врет.

— А год какой? — сделала я последнюю попытку.

— Так тыща осьмьсот шестьдесятый. Подзабыла, да?

Девятнадцатый век? Нет, такое невозможно!

— Наполеон нападал?

— Нападал, ирод проклятый, — охотно ответила старушка.

— Пушкина, поэта, застрелили?

— Вспоминать начала?

— Крепостное право отменили?

— Одни говорят, что уже скоро, другие спорят, что не бывать тому.

— Я слепая?

— Что ты, матушка, говорю же, синяки, да личико твое светлое опухло.

— А что со мной случилось?

Старуха молчала. Чавкала губами совсем рядом, я слышала. Но отвечать не торопилась.

— В этот раз сильно ты Петрушу прогневала. Вот и приложил он тебя малость, да, видно, силу не рассчитал, — тихо, размеренно проговорила она, а затем вновь затараторила: — Но муж у тебя хороший. Работящий. Выкупил себя и тебя, в мещане подался, здесь мастерскую открыл. Живешь в тепле и сытости всем на зависть.

— Избил меня?

Похвалы я оставила без внимания, ухватив главное.

— Так ведь прогневала, говорю же. Он пришел, а ты с порога учуяла, что он выпивши, и отвернулась. А нет чтобы подбежать да сапоги с него стянуть?

Чего? Он пришел пьяным, а я должна в ногах у него стелиться? Домострой! Угнетение женщин! И за это он меня, то есть ту, что была в этом теле, убил? Ну а куда она в таком случае делась? А?

— Посадили его? Или еще разбираются?

— Да что ты такое говоришь, — зашипела старуха. — Говорю же, сама ты виновата.

— Дай пить, — я прикусила губу. — И умыться.

— Морс вот из клюковки с медком дожидается, попей, матушка, а умыться не след. Я сама тебя отваром коры дуба, березовыми листьями да молоком протру.

Я напилась, сжимая зубы от гнева, и опустилась на подушки.

Тиран, значит, забил жену, мать своих детей до смерти за то, что сапоги с него пьяного не сняла, и она же виновата. Совсем все попутали? Я научу вас, как следует мыслить и со мной обращаться. Не поднимет этот гад на меня впредь руку. Вот отлежусь и сковородой чугунной приложу его по башке, а потом между ног, чтобы запомнил навечно, как со мной связываться. Тварь! Какая же мерзкая тварь!

И старуха это его отчаянно выгораживает. Это бесило в первую очередь. По всему видно, что любит она меня. Так почему не заступится? Хоть словом не поддержит?

Я лежала и придумывала, как буду ему мстить. За этим занятием и уснула.

Глава 3

В следующий раз меня разбудил разговор. Мужик обращался с вопросами:

— Глафка, как она сегодня?

Я навострила уши. Выходит, старуху зовут Глафира, а этот, значит, тот самый убийца и есть.

— Поправляется, батюшка. Сама давеча вставала на ведро, напилась, говорили мы с ней. — радостно затараторила старуха. — Половину тока не помнит. Ну да дохтор сказал, всякое бывает.

— Не помнит, ну и хорошо. Следи да ухаживай получше.

Посмотрите-ка на него! Убил жену, а сейчас требует, чтобы старуха меня выхаживала. Ну, берегись, гаденыш! Отныне нет твоей власти надо мной. Слезами кровавыми умоешься.

Я попыталась приоткрыть глаза и рассмотреть обстановку. Странно, что правый глаз открылся значительно шире, я даже смогла проморгаться, а вот левый только щелочкой.

Разговор закончился. Видимо, убийца все для себя выяснил и ушел. Я же осматривалась одним глазом. Комната совсем крошечная, только кровать, на которой я лежала, рядом табурет с кувшином, кружкой и глубокой тарелкой. Прикрыто полотенцем. По диагонали от меня в углу на стене иконы, возле них горит лампада, а под ними сундук. На котором сидит старушка божий одуванчик. Одета в платье-мешок до пят с длинными рукавами, на голове платок. Занята шитьем, но точно не разобрать, пелена все же мешала. На полу лежит домотканый коврик. Вот и вся обстановка. Проем двери завешан серой тряпкой до самого пола. На стенах обои, смешные, голубые в мелкий цветочек.

Тепло и даже душно. Пахло дымом, пирогами, супом и еще чем-то кислым. Я сразу почувствовала голод. Верный признак, что выздоравливаю.

— Глаша, — тихонько позвала я старуху.

Та тут же подняла голову, отложила рукоделие в сторону и направилась ко мне.

— Чегой тебе? Ведро принести? Али попить?

— И ведро, и попить, а еще есть хочу.

— Радость-то какая. Никак выправилась? Слава Спасителю нашему и святым его угодникам…

Затем все повторилось. Старуха помогла мне сходить на ведро. Унесла его, а вернулась с глубокой тарелкой в одной руке, из которой торчала ручка ложки, и тарелкой с огромным куском пирога в другой.

— На-ка, поешь, — подала она мне глубокую тарелку.

Я заглянула в нее — суп. И потянулась к пирогу. Аромат сводил с ума. Откусила огромный кусок и промычала от удовольствия. С капустой! Тесто пышное, во рту тает, и еще теплый.

— Ты щи зеленые поешь. Матрена большая умелица их томить. С вечера закладывает в печь.

— Какое сейчас время года? — с набитым ртом спросила я.

Зеленые щи потому что.

— Так Петров пост скоро, — пояснила старушка.

Не сильна я в религиозных праздниках, поэтому переспросила.

— Начало лета. Кто побогаче, уже разъехались по усадьбам до осени.

Точно! Про летнее времяпрепровождение в деревнях я помнила.

— Ты на щи налегай. Там и крапива, и другая травка, что первой появляется. Матрена все в чугунок кладет с вечера да в печь ставит, а утром знатные щи получаются, — уговаривала меня старуха.

Да я бы и рада. Глаза голодные, а съела пару ложек, да еще с пирогом, и наелась. Но пирог не отдала. Поела жижу из тарелки и протянула обратно. А потом и пирог доела.

— Расскажи мне про детей. Что-то я не слышу детских голосов. Все ли с ними хорошо?

Пусть не мои кровные, а обладательницы этого тела, но я твердо решила защищать их как своих родных. Еще и с таким папашей.

— Так они на женской половине, с Лизой. Петруша запретил к тебе допускать, покуда не поправишься.

— Лиза — это няня?

— И ее забыла?

Старушка наклонилась ко мне поближе, всматриваясь в лицо.

— Зеркало есть?

— Зачем тебе? — отпрянула она.

— Посмотреть на себя хочу.

— Где-то было, искать надобно, — неохотно протянула она и отвела глаза.

Врет и не краснеет. Я же вижу.

— Про детей расскажи.

— Что рассказывать-то? Ты спрашивай, я отвечать буду.

— Кто они, сколько лет?

— Неужто собственных детей не помнишь? — закрыла она рот руками, а на глазах выступили слезы.

Не стану ничего объяснять. Пусть сама все додумывает. В конце концов, в том, что муж убил жену, есть доля и ее вины. Могла бы в полицию обратиться, пожаловаться, заступиться. А она еще на меня же и сваливает вину.

— Костеньке на днях исполнится четыре годика. А Феодора у тебя осенняя, ей два будет.

Сын и дочь. Совсем крохи.

— Были еще двое, но ты не выносила, — тихо добавила старуха.

Что? Я, как кошка, каждый год приплод носила? Постойте.

— А почему не выносила? Муж бил? — Меня осенила нехорошая догадка.

— Ну, не так сильно, как в этот раз…

Она еще и оправдывает его. Правда, снова глаза отвела.

Меня подкинуло на кровати от злости. Два выкидыша, или как это называется? И все из-за рукоприкладства? Да как так можно обращаться с женщиной, с женой? Никогда мне этого не понять, и уж тем более не оправдать.

— Кто еще в доме из…

Я не могла подобрать нужное слово. Не слугами же их называть?

— Детев боле нет, — решительно заявила она. — А из работников только мы.

Трое, значит. Няня, кухарка и она.

— Ты говорила, что у мужа моего мастерская. Что он производит?

— Никак не привыкну. Чудно ты говорить стала после болезни. Так фабрика у него, шали на манер хранцузких шьет. В третей гильдии купцов состоит, — с гордостью рассказывала старуха.

Фабрика? Это он, получается, капиталист? Ох, и сложно мне с ним придется. Деньги-то у него. Хотя, постойте, может, у меня чего есть?

— А я? Чем я занимаюсь? Ну, работаю или дома сижу?

— Да куда тебе работать? Только мужа позорить. Ты дома, хозяйством управляешь. А деньги… — вновь потупила она взгляд.

А ну-ка? Чего опять не договаривает?

— Говори! — прикрикнула я на нее.

— Приданое твое. Корова, два сундука ладной ткани, сундук с посудой и пятьдесят рублей ассигнациями.

Пропало добро. Муж забрал и в дело пустил. Вот коснись чего, есть ли здесь раздел имущества? И как доказать? А в случае развода дети с кем останутся? Помниться, в «Анне Карениной» дети всецело принадлежали отцу в случае развода. Но то у дворян. Может, у простых иначе?

Глава 4

Последующие дни я посвятила выздоровлению и знакомству с обстановкой. Просыпалась утром, слушала, смотрела и изучала. С перерывом на послеобеденный сон. Вставала только по нужде и с поддержкой Глаши.

По каждой малой надобности, как то: сходить на рынок или что приготовить на завтрак, обед и ужин — приходила за разрешением кухарка. Розовощекая, полнотелая Мотя, с извечной улыбкой на лице. Возраст ее я определила за пятьдесят. Она тяжело переваливалась из стороны в сторону при каждом шаге, отчего ее походка напоминала утиную.

Свои вопросы она адресовала Глафире, но не сводила с меня любопытного взгляда.

— Чаго хозяйке досаждаешь? Видишь, прихворала она. Чай не первый день в доме, сама решай.

— Дак може пожелают чего? Откудова мне знать? — извиняющимся тоном отвечала Мотя.

Тогда Глаша давала ей наказ: кашу или щи кислые, но неизменными всегда оставались пироги. Сладкие, порционные с мочеными яблоками и брусникой или большие, сочные с солеными грибами и зеленым луком. А то и с рыбой, судак вроде. Правда, куски рыбы крупные и с костями. Мне не нравилось. Мяса в виде котлет, гуляша или куриной ноги я ни разу не получила. Зато бульоны супов были крепкие, густые, наваристые. Непременно с капустой, картофелем, репой, морковью, грибами, очень богатые и сытные. И практически каждый подавали со сметаной. А сметана не белая, жидкая, к какой я привыкла, а желтоватая, по густоте как масло. А когда она начинала таять, то на поверхности образовывались жирные растеки. Я даже попросила один раз принести ее отдельно и, намазав на пирог с капустой, наелась вдоволь.

Хлеб Мотя также пекла наивкуснейший. Но не пшеничный, белый, а из серой муки, с добавлением тимьяна, горчичных зерен или каких-то трав. Хлеб всегда отличался пышностью и небольшой пористостью. А еще мгновенно подсыхал. Стоило оставить кусок на полдня — грызи сухарь.

Из частых визитов кухарки и ее расспросов я сделала вывод, что кухней распоряжаюсь сама. Что пожелаю, то она и приготовит на всех.

Через два дня пришли дети. Их держала за руки средних лет женщина, замотанная по самые глаза в платок, и строго выговаривала, чтобы ничего не спрашивали, не подходили, не просились на руки и прочие «нельзя». Должно быть, она здорово напугала их заранее, потому как, едва выглянув из-за шторки, что служила здесь дверью, они выпучили любопытные глазенки и, не моргая, уставились на меня. Дочь Феодора старательно пыталась запихнуть крохотный кулачок в рот. А в глазах стояли слезы. Неужели я так ужасно выгляжу? К слову сказать, зеркало мне так и не дали.

— Быстро поздоровайтесь с матушкой, и возвращаемся, — скомандовала строгая няня.

У меня же дыхание перехватило от вида этих милашек.

— Залезайте ко мне, обнимемся.

Я сидела на кровати, под спину Глаша заботливо подоткнула несколько подушек. Так что протянула к крохам руки.

Те опасливо покосились на няню. Я что-то сделала не то? Или мой вид их пугал? В общем, не сразу, но они двинулись ко мне.

Костя подсадил сестру и следом забрался сам. Я обняла обоих и прижала к себе.

— Фто это? — ткнула дочь в мое лицо.

Подмывало рассказать правду, разорвать круг лжи в этом доме. Но вместе с тем… Я сейчас еще не воин. Дети маленькие. От них наверняка скрывают правду. Да, я расскажу им все, но когда придет время, когда сама буду к этому готова и они смогут понять.

Услышала, как затаили дыхание взрослые. Все всё знают и молча сносят несправедливость.

— Оступилась, радость моя, — ласково погладила дочь по голове.

— Осупивась? — повторила она за мной.

Пришлось соврать, что шла, задумалась и, запутавшись в шторке, упала. Нескладно, но что поделать.

Вскоре детей увели под предлогом, что мне нужен отдых. Надеюсь, вскоре удастся с ними поближе познакомиться.

Домашний тиран приходил ко мне каждый день перед обедом.

Глаша объяснила, что фабрика располагается в доме, вернее, примыкает к нему. Поэтому завтракает, обедает и ужинает он дома. Правда, ужинает не всегда. Иногда уходит к друзьям пропустить рюмку настойки да обсудить новости.

Я всегда предугадывала его появление. Издали раздавался характерный скрип сапог. Под его тяжелыми шагами скрипели половицы. А няня откладывала рукоделие, поднималась со своего сундука и, разгладив сарафан, замирала в ожидании хозяина.

Наше с ним общение происходило молчаливо.

«Живая».

«Тебя переживу».

На вид он был значительно старше моих двадцати трех. А может, все дело в густой бороде, поросшей до самых глаз?

Вспомнив об этом, в его отсутствие я спросила у Глафиры.

— Так двадцать семь Петруше нашему. Ты у него вторая жена. Первая у него слаба здоровьем была. Первыми родами отошла вместе с младенчиком.

— Небось бил ее, вот и отошла, — злобно огрызнулась я.

Телосложением он напоминал медведя. Проходя в проем двери, непременно пригибал голову, чтобы не ушибиться. Плечи широченные, руки, как два бревна, заканчивались огромными кулаками. Нос мясистый, называемый в народе «картошкой», а глаза маленькие, злые, отводит первым взгляд. Понимает, собака бешеная, что натворил, и явно боится. Узнать бы чего, я бы устроила ему ад.

Такой плечом легонько толкнет — я разобьюсь об стену. А он бил меня. Ну не совсем меня, а какая разница? Сейчас в этом теле я.

Придет, стоит, наблюдает. Ничего не говорит. А воздух вокруг него даже искрит от его собственной злобы. Дрянь человек. Не будет у меня с ним мира. Здесь и думать нечего. Надо забирать детей и драпать подальше. В смысле в безопасное место.

Вот только чем на жизнь зарабатывать? Где жить? У меня нет денег даже на первое время.

Эти мысли занимали все мое внимание.

Глава 5

— Глаша, а чего это муженек мой глаза отводит при встрече?

Может, у нее узнаю тайну?

— Переживает за тебя. Чай не чужая ты ему. Любит он тебя. Посмотри, какой домище отстроил. И еда самая вкусная всегда на столе. И одета ты не хужее других. Подарками тебя завалил.

Подарки? Я навострила уши. А если их продать? Вот и появятся деньги на первое время.

— Что за подарки? Показывай.

Я устроилась поудобней. Отхлебнула травяной взвар, обмакнула баранку в мед, да и стала ждать, когда старуха прекратит свои кудахтанья и покажет уже мне требуемое.

Я ожидала увидеть как минимум золотые украшения, браслеты, серьги, броши. Это ведь настоящие подарки? А по факту была разочарована.

Отрез качественного серого сукна на пальто. Комплект пуговиц к нему. Отрез простого батиста на платье с вышивкой ришелье. Алые легкие туфли из ткани с вышивкой, на небольшом каблучке. Глафира цокала языком и приговаривала «дивные черевички». Вновь отрез ткани. На этот раз легкий хлопок. Алая атласная лента. Одна. Отрез тончайшего батиста. Хлопковые чулки и к ним подвязки. Флакон розовой воды, размером с наперсток. Открытый и наполовину пустой. Ажурная брошь из чеканки со вставкой перламутра в виде тельца бабочки. И наконец ужасные по своему исполнению хлопчатобумажные перчатки, длинные, как чулки. Да еще и желто-коричневого цвета. Фу, уберите от меня эту гадость.

Ах, да. Шали. Огромные. Ими укрывали голову и плечи, и они доходили до пояса. С кистями и яркими цветами. Синяя «богородичная», красная «пасхальная», зеленая «на Петров день». Так обозначила их Глафира, когда показывала.

Это все? Я готова была реветь. Да разве это подарки любимой?

Продать это все, если и получится, то за копейки. Даже на короткое время прожить с детьми не хватит.

Ну, ладно. Допустим, я раздобуду какие-то деньги. А дальше? Кем я пойду работать? Можно, конечно, подумать и о своем деле. Если даже крестьянский мужик смог фабрику организовать, неужто у меня не получится? Да не смешите меня!

Но здесь есть сложности на подготовительном этапе. Первое. Я совершенно не знаю законов. Вот куда пойти, чтобы получить разрешение на ведение собственного дела? Как отчитываться? Каков налог? Одни вопросы.

Дальше. Мне нужно самой увидеть, что за товары и услуги здесь предлагают. Может, они про вилки слыхом не слыхали, а тут я со своим изобретением. Запатентую, начну продавать идею, заживу как баронесса. Почему я сделала вывод об отсутствии вилок? Да потому, что мне всегда подавали только ложки. Независимо от блюда. Суп или каша — держи один прибор.

Или вот салфетки там, скатерти. Мне ничего подобного не предлагали. На кровати лежало полотенце для всего. Хоть нос сморкай, хоть руки вытирай.

Если вспомнить, то я многое смогу предложить этому миру. Но нужно все смотреть своими глазами. Выискивать, чего еще не изобрели.

— Скажи, Глаша, а как часто я гуляю?

— Пш! Даже вслух не произноси, — зашипела на меня старуха, оглядываясь по сторонам.

— Да я выразилась неправильно. На улицу как часто я выхожу? Смотрю, что продают в лавках, может, сад какой поблизости имеется?

— А, это… — выдохнула беспокойство она. — В церкву ходим в субботу и воскресенье. Это обязательно. Ежели какой праздник на неделе, то и тогда. По субботам, когда ярмарки какие, тебя Петруша всегда приглашает. То пряник купит, то клюкву в меду. Без внимания никогда не оставляет. Летом на лодочке катает по Москве-реке. Хорошо тебе с ним живется.

Ну, про радость жизни с тираном не тебе рассуждать.

— А сама я?

— Как это сама? Где это видано, чтобы жинка одна по улицам шлялась. Ты мужнина жена. А не девка, тьфу, — она показательно сплюнула себе под ноги.

— А за продуктами? — не отступала я.

— Мотя на то есть.

— А за отрезом ткани?

— Павлуша принесет, только попроси. Или когда на ярмарку пойдете, там и купит, что пожелаешь.

— Игрушки детям?

— На ярмарке все.

— То есть меня совсем никуда не выпускают? Как в тюрьме, сижу в четырех этих стенах? — перебрав все возможные варианты, я взорвалась гневом.

— Да что ты такое говоришь? Али не слушала меня? Одной тебе никуда нельзя. Да и не только тебе. Нельзя честным жинкам и девицам одним на улице появляться. А коли хочешь, вот поправишься, и сходим с тобой до церкви. Свечи поставим за твое здоровье да сорокоуст закажем.

— То есть с тобой из дома выйти можно?

— Конечно.

Уф. С этим разобрались. Гора с плеч.

Дальше. Куда мне пойти?

— Где мы живем?

— Возле храма Петра и Павла, в Лефортово.

Далековато от Кремля. Насколько мне помнится, вся торговая жизнь велась возле него в девятнадцатом веке. На месте торговых рядов, к примеру, сейчас расположен ГУМ. Ну, как сейчас… В двадцать первом веке.

Как бы мне уговорить старуху туда съездить. Ага, а на чем мы поедем? А платить чем?

— Подруги у меня есть? — попробовала я зайти с другой стороны.

— Зачем они тебе? Ты же мужнина жена. Петруша у тебя есть и детки.

Котья мать! Немудрено, что бывшую обладательницу этого тела муж бил. Сидела дома, в четырех стенах, и ждала момент, когда с него сапоги снять. Тьфу. А как же собственные интересы? С подругами чай попить? Обменяться новостями? Обсудить события? Новости!

— Откуда мы узнаем новости?

— Петруша сказывает. Он как к другам в гости сходит, так и приносит вести, что в столице происходит.

Я невольно застонала и закатила глаза. Да как так-то? Мириться с тираном и деспотом я не намерена. Но всецело и моя жизнь, и жизнь детей зависит от него. Прямо трясина непроходимая. Никакого утешения и решения проблемы нет.

Мало того. Стоит мне показать, что я выздоровела, наверняка этот гад в постель потащит. Придется изображать болезнь максимально долго. Пока у меня не будет плана уйти. А его не составить, пока не познакомлюсь с бытом людей. А увидеть я должна своими глазами, и это будет считаться, что я полностью поправилась. И тогда в койку. А если забеременею. Да нет! О чем это я? До постели доводить нельзя.

Сколько у меня времени? Неделя? Дней пять? Ничего. Я сильная, умелая, за мной дети, я обязана справиться со всем.

Глава 6

Чем дольше я размышляла над своим положением, тем более склонялась к тому, что одна я не совладаю с ситуацией. Мне нужна помощь. И единственный, кто может ее оказать, — это Глафира.

Да, она доброжелательно отзывается о тиране. Но и меня жалеет. Понимает, насколько я страдаю. С ее слов выходило, что она знает меня с рождения. Мы из одной деревни, где все между собой родня. Ее отправили вместе со мной выходить замуж.

Осталось выработать стратегию поведения и разговоров с ней. Перетягивания на свою сторону.

Дни протекали по одному сценарию. Утром я просыпалась под бубнеж старухи. Она стояла в углу, напротив икон, крестилась, читала молитвы и кланялась в пояс. Только после этого начинались дела по дому. Вечер заканчивался также молитвами. Глафира вычитывала их, крестила меня на ночь и уходила к себе.

На следующее утро я начала кампанию по перетягиванию ее на свою сторону.

— Глафира, а ты знала моих родителей?

— Еще как знала. Крепкая у тебя семья. Отец тот богом в макушку целованный. Все у него в руках спорится, за что ни возьмется. Будь то телегу починить или роды у коровы принять.

Глафира мечтательно растянула рот в улыбке и начала рассказывать.

— А матушка твоя… Никто ни разу не видал ее без работы. То избу метет, то за скотиной ухаживает, то белье починяет. Мастерица на все руки. И это при осемнадцати детях. Правда, пятерых господь к себе призвал, — печально опустила она голову.

Ничего себе плодовитость! Я задохнулась от услышанного.

— А между собой как отец с матушкой жили?

— Ладно жили. Да и сейчас живут, летом-то у них забот многуще, почитай, лето год кормит. А по осени, как закончат с урожаем, так приедут тебя навестить. Телегу припасов привезут. Грузди хрустящие, соленые, проложенные березовыми и смородиновыми листьями, в бочонках, клюква, брусника, моченые яблоки и свежие, крепкие, соломой проложенные в ящиках. Те до самых холодов храниться будут. Капуста, морковь, брюква, репа — все мешками. Нам до следующей осени хватит запасов. Солонину в бочках.

Постойте, это что же получается? Мои родители, ну, той, в чьем теле я оказалась, кормят всю мою нынешнюю семью? Удобно муженек устроился, однако. Широкий жест сделал? Девку из деревни в город вытащил? А ничего, что тем самым обеспечил себя бесплатной едой? Это выходит, что не я ему обязана за переезд, а он мне, вернее, моим родителям. Запомню. И вверну при случае.

Но старуха уходила от главного в разговоре, и приходилось ее постоянно возвращать.

— И отец тоже бьет матушку?

Попала! На лице Глафиры промелькнула презрительная гримаса, она чуть сморщила нос и отвернулась в сторону.

— Батюшка твой строг. Бывалоча, как скажет крепкое словцо да по столу кулачищем ударит, так все на лавках и подпрыгнут. Но чтобы руку на матушку поднимал, отродясь такого не бывало. Да и в Уське нашей никто этим не грешит, — сказала и рот рукой прикрыла.

А сама ширк испуганными глазами на меня. Услышала ли я, как она проболталась? Еще как услышала!

Но сейчас давить на старуху не буду.

— А сестры, братья мои что? В деревне остались? — перевела я разговор на безопасную для старухи тему.

И Глафира ухватилась за спасительную соломинку, пустившись в разговоры о моей семье.

Большая половина моих кровников в настоящее время живут своими семьями. Замуж повыходили, женились. Все по очереди. Не так чтобы младшую первой выдали, нет. Сиди и дожидайся своего. Ну и что с того, что приданое давно приготовлено и родители жениха все пороги обили? Порядок для всех един.

При этом Глафира не без гордости сообщила, что только мне удалось в город выбраться. Почитай, барыня по сравнению с деревенскими. Не нужно от зари до заката гнуть спину в поле под раскаленным солнцем или в дождь. Мошка в глаза не лезет, комары да оводы не кусают. Красота!

Самая большая забота у деревенских весной да осенью. В