Катерина Старк

Чисто Питерская хтонь

Глава 1

Кинжал врезается в столешницу с более глухим стуком, чем от него можно ожидать. Стук в бубен громче. И звук становится все тяжелее с каждой секундой, наваливается на плечи, тянет вниз. Равномерное бум-бум прорастает из паркета, тянется от стен к костлявым пальцам, вместо тяжелых колец унизанным крупными суставами. Звук заполняет комнату плотной подушкой. Ведьме тяжело вздохнуть и еще тяжелее выдохнуть, но нужно. Только так она сможет хоть что-то сказать. Разомкнув тонкие от возраста губы, скорее похожие на еще одну глубокую морщину, она выдыхает древние слова на забытом всеми языке. Она призывает. Она спрашивает и требует. Но из раза в раз ответа нет. Только свечи трещат все сильнее, и ведьма порадовалась бы, если бы это хоть что-то значило.

— Давай же, — нетерпеливый голос звучит неожиданно бодро для седовласой старухи, склонившейся над рунами. — Я немного прошу. Просто верни все как было. Чтобы дети не бежали на чужбину, вырывая корни свои из родных болот. Это немного в ответ на верную службу.

Но ответом ей служат все те же равнодушные бубны да свечи.

— А если я уеду, тебе понравится? Понравится быть брошенным? Понравится, если никто не будет почитать тебя? Никто не будет жертвовать тебе ни временем, ни дарами? — звенящая злость в голосе передается бубну и свечам, передается стенам и потолку, каждой серебряной волосинке, убранной в косы. Но и это остается без внимания Укко — верховного бога. Покровителя и защитника. Боги давно молчат и не отвечают на молитвы большухи. Поэтому родные уезжают, поэтому Семья настаивает, чтобы ведьма покинула богами забытые земли предков, где их лишают шанса сохранить наследие и себя.

Сил все меньше и от этого противно. Ведьме противно от самой себя, не может ритуал до конца довести: руки подрагивают и напрягать голос все сложнее. Но она не сдается. Пробует еще раз. Кажется, последний.

— Я не прошу возмездия, не прошу мести. Дай мне силы отстоять причитающееся по праву. Дай мне… — горло першит, голова так и клонится к столешнице, к полу, к земле.

Камешки рун подрагивают на тяжелой скатерти, и это не треск истлевающих свечей, истекающих белым воском на багряное полотно. Это знак. Надо собраться, надо дожать, ее слушают. Но мысли вязнут, они путаются между «бум» и «бум», не успевая сформироваться в предложения. Ведьма чувствует, как момент уходит, что вот сейчас последняя возможность быть услышанной или… «Пакуй чемодан дорогая, здесь нечего ловить», — это не в голове, настороженно понимает ведьма. Это снаружи, как и бубен, как и свечи, как и ветер, проверяющий на прочность стекла в окнах.

— Нет! — цедит старуха сквозь зубы, а саму в стул вжимает. Деревянные ножки скрипят от давления, вот-вот сломаются. А может быть, позвоночник не выдержит раньше. Ведьма упрямо хватается за воткнутый в столешницу кинжал, за лезвие, и тянется, пытается сесть прямо. Ладонь обжигает болью, по лезвию тонкой струйкой течет густое, красное. Горло перехватывает, дышать все тяжелее, но опустить руки и сдаться — не вариант. Пусть лучше она умрет здесь, где и положено. А после потомки решают.

В глазах темнеет, все труднее держать голову прямо, держать хоть как-то, и ведьма упирается лбом в столешницу, дышит прерывисто. Все силы уходят на то, чтобы не отключиться, пока кровь, струйкой сползая по лезвию, добирается до стола.

Кристальная тишина комнаты кажется гудящей. Озон в воздухе бодрит, и старуха не верит, что это все. Просто не может быть, что на этом все закончится. Она оглядывается. В неверном свете умирающих свечей тени прячутся по углам, но в них ничего, кроме ее обычных страхов и тревог. За спиной ничего, кроме шкафа, полного свитков, дневников и старых книг. Перед ней ничего, кроме успокоившихся рун. Хагал — гнев природы, испытания, разрушения. Силы, которые невозможно контролировать. Именно это большухе и нужно. Свобода от контроля, невозможность усмирить стихию. Дикая магия, которую неучи из власти пытаются упрятать в клетке из законов и указов. Ведьма не в силах сдержать надтреснутый смех, вырывающийся из груди сгустками. Ведь рядом с ней лежит руна Эйваз — выход из ситуации. И последняя — Ис — зима, мороз, неподвижность.

Ведьма подталкивает ее кончиком пальца и обжигается ледяным прикосновением. Тянет в рот палец и хмурит тонкие седые брови.

— Брось негодовать, дитя. Ты звала, мы пришли. — Голос, объединяющий в себе сотни голосов, не внутри головы, снаружи, заставляет задержать дыхание. Сфокусироваться на том, что есть в комнате. Стол, шкаф, книжная стенка, карта города с дельтой Невы и каждым из ее рукавов.

— Ты просила спасения от захватчиков — МЫ принес его.

Хрустальная люстра над головой со звонким хрустом разлетается на мелкие осколки, расцарапывая тонкую, как калька, кожу рук, лица, шеи. Но большуха чувствует — так надо и, зажмурившись, терпит.

* * *

Косте не спится. Он ворочается на кровати. Кутается в одеяло. Накрывает голову подушкой и через мгновенье откидывает ее. Одеяло тоже летит в сторону. Но нет, Косте показалось, что душно, на самом деле в комнате дубак, и он тянется за одеялом, снова заворачивается в кокон. Беспричинное волнение змеиным клубком расползается по всему телу, вьется в ногах и руках, даже в голове, будто проверяет стенки черепной коробки на прочность.

А Коту до лампочки. Спит без задних ног, растянувшись на полдивана, и конец света не заметит, даже если сейчас прямо у уха что-то взорвется… Грохот за окном вырывает Костю из мыслей и крепкой хватки постельного белья. Бомба — не бомба, а точно ведь что-то случилось. Змеиный клубок тревожности затихает, получив свое. Костя выглядывает в окно. Когда он ложился спать, там была небольшая улочка, покрытая мартовскими сугробами. А сейчас ничего не видно из-за тумана. Да такого плотного, что пропала и соседняя хрущевка, и даже береза у окна. «Странный туман», — думает Костя, и тут же порыв ветра эту дымку разгоняет, расчищая небо и обзор.

— А, так это авария! — по привычке он разговаривает с котом. По традиции рыжий мордастый нахал смотрит на Костю с выражением «и зачем мне это знать, по-твоему?», зевает и, сладко потянувшись, моментально засыпает.

— И машины все по капот в кипятке, — продолжает Костя и понимает, сегодня он не уснет. Писк грузовика экстренной службы, ругань работников у него под окнами — не звучат как колыбельная, не убаюкивают, мягко говоря.

— Значит, чай, — выдыхает Костя и идет на кухню, включает электрический чайник. Можно и магией вскипятить воду, но хочется хоть чем-то шум на улице заглушить, создать свой. Костя надевает свитер, растянутый, но теплый. Без работающих батарей в хрущевке быстро становится невыносимо, до костей промозгло. Если провести ревизию всех трещин, окажется, что это здание не должно стоять. Костя уверен: дом до сих пор держится на честном слове бригадира. Что ни говори, а честное слово — серьезная магия. Еще лет пятьдесят эта развалюха будет здесь и хоть бы хны. А потом еще пятьдесят из вредности. И никакие попытки ее снести не сработают.

Чайник щелкает, выключаясь, и Костя достает из серванта кружку. Большую, офисно-белую, совершенно неподходящую к старенькому округлому серванту. Взгляд цепляется за фотографию, стоящую между стекол. Фото сделано давно, курсе на втором? На первом. Лера улыбается, глядя в камеру, а он жмурится, будто от ее улыбки, а не от беспощадных солнечных лучей. Сентябрь тогда выдался теплым, это были его первые недели в Питере. Он успел наслушаться всех этих «да ты не понимаешь, здесь минус пятнадцать как ваши минус тридцать пять, влажность». А Косте было плевать. Во-первых, до зимы еще дожить надо, а во-вторых, ну что они, в самом деле, удумали сибиряка холодом пугать.

* * *

— Соболев, занят? — Лерка, непосредственная и легкая на подъем, будто подлетает к столу, за которым Костя только-только собрался делать домашку.

— Тихо ты, деревня, что орешь? — шелестом листьев со всех сторон доносится шепот.

В библиотеке тихо. Между стеллажами с книгами прилежно занимаются студенты. Молча сидят. Все знают и первым делом первокурсникам рассказывают, что библиотекарша хоть и выглядит, как самая милая бабушка из диснеевского мультика, но как только кто-то нарушит тишину в библиотеке, получает проклятье молчать до конца недели. Это в лучшем случае. Поэтому в царстве Суздалевой всегда тишина такая, что между шелестом от перелистывания страниц можно услышать, как едва заметно трещит электричество в настольных лампах. А тут Лерка — не человек, а ураган. Вроде и шепчет, но как-то слишком громко. Костя палец к губам прикладывает, мол, давай потише. И практически беззвучно спрашивает:

— Что опять, Юрова?

Лерка все время пытается его куда-то утянуть. Поэтому Костя всем своим видом показывает: ни землетрясение, ни обвал потолка не заставят его выйти из-за стола, пока не будет готов реферат на тему фактов и мифов о русалках.

— Я тебя обещала в пышечную сводить, — жмет плечами одногруппница, — здесь недалеко.

О, этого «здесь недалеко» Костя тоже наслушался и не раз был обманут.

— Знаю я твое недалеко, в прошлый раз на полдня встрял. У меня реферат и задачки надо решить до завтра.

— Опять расчеты? И чего эти маги вечно не могут определиться, кому и сколько зелья должно достаться? Лишь бы студентов напрячь, — фыркает Лерка. — На этот раз точно близко. Бабушкой клянусь.

— Ну, разве что клянешься бабушкой, — вздыхает Костя, и однокурсница хватает его за руку и тащит из библиотеки, вниз по лестнице, на улицу. Юрова всегда быстрее ходит, даром что ростом маленькая.

Они выходят на набережную Мойки и почти сразу поворачивают на небольшую улочку.

— А точно недолго? — с опаской уточняет Костя, будто Лера его не в пышечную пообещала отвести, а на подпольные бои водяных.

— Да разберешься ты кому и сколько зе… — нетерпеливо ворчит Лера и лямку сумки, перекинутую через плечо, поправляет.

— Я вообще про другие задачи.

— Это про какие? — Лерка замедляется и с подозрением смотрит на одногруппника.

— Про те, в которых нужно рассчитать процент применения силы для подъема пера, папки, стола…

— Блин, забыла про них, — она бьет себя ладонью в лоб. — Пять минут, и придем, точно тебе говорю. А списать дашь?

— А сама попробуешь решить?

Юрова фыркает и ускоряется, Косте приходится почти бежать.

Первый месяц первого курса, а этот диалог повторяется уже не раз. Костя, выросший в университетском городке в семье профессоров и академиков, привык шуршать за книжками, решать, умножать, делить и все вот это. А Лерка, ведьма из Семьи. Не из итальянской мафии, но чем-то похоже. Эта семья из тех, кого еще Пушкин называл чухонцами. Народ Чуди жил здесь до Петербурга и магические традиции хранит поколениями. В то время как Костя все из книжек выучил, теоретически, Лерка в этом с детства варится, знает, что и зачем, а почему и как, объяснить не может, действует часто по наитию. Вот и в предметах точных, технических, требующих четких расчетов, вязнет, как муха в патоке, и вылезать не особо хочет.

— А это что? — Соболев замечает зеленоватую церквушку, зажатую между другими историческими зданиями, серыми, высокими по сравнению с ней. Останавливается, чтобы сфотографировать. Маме надо показать, отчет, что не только за книжками сидит, что культурную столицу осматривает, гуляет.

— Собор Святой Анны, — откуда-то из-за спины голос Лерки звучит прерывисто.

Костя оборачивается и ничего не понимает: однокурсница, как первоклашка, прыгает с камня на камень кладки дороги, стараясь не наступить на шов между ними. Он помнит, как одноклассницы делали так же, только старались не наступать на швы между кафельными плитками или на трещины в асфальте.

Костя трет шею, там, где темные волоски совсем коротко подстрижены.

— Ты так делаешь, когда неловко, — замечает Лера.

Соболев скрещивает руки на груди, только чтобы не повторять движение, которое покалыванием волосков по ладони отвлекает от неудобного чувства, будто застрял в обуви не по размеру. А значит, действительно неловко. В компании подруги — довольно часто.

— Ты что творишь?

— Прыгаю, — усмехается она.

— А зачем? — Костя резким движением поправляет манжеты рубашки, только чтобы руки занять хоть чем-то.

— Погоди.

Лерка скачет согласно какому-то известному только ей узору, запрыгивает на поребрик и одним движением одергивает задравшийся край футболки. После чего спокойно идет в сторону вывески «Пышечная». Костя так и стоит, замерев.

— Ну что я, кричать тебе на всю улицу должна? — ворчит однокурсница и машет рукой, открывая дверь кафе.

Внутри тепло, даже жарко. Пахнет кофе и чем-то еще, приятным. Пока Костя занимает столик, Лерка делает заказ и через несколько минут тащит поднос с тарелкой и чаем. На тарелке горка жареных, золотистых, кривых колечек из теста, посыпанных сахарной пудрой.

— Жуй, пока не остыли. — Юрова вгрызается в золотистое и сладкое, закрывает глаза от удовольствия. Пудра сыпется на черные джинсы, но она не замечает. Только покончив с третьим колечком, вытирает пальцы салфеткой. И без предисловия начинает:

— Это древний ритуал.

— Съесть три пышки? — с подозрением уточняет Костя.

— И это тоже, но ты про прыжки спрашивал.

— Прыгать, не наступая на швы плитки — это древний ритуал? — фыркает Соболев и берет пышку двумя пальцами, будто так не запачкается. Пытается аккуратно откусить, но сахарная пудра все равно остается комочками в нелепых пучках волосков над губой.

— Ну хорошо, не прям древний, но достаточно старый, — Лера протягивает ему салфетку.

— Для чего? — Пышка, конечно, вкусная, но про бытовые ритуалы узнать для Кости всегда интереснее.

— Прыгать надо, чтобы хтоническое зло из недр земли не вырвалось в город и не разрушило тут все, — однокурсница тон голоса понижает до вкрадчивого. И смотрит не на него, а на продавщицу за прилавком, будто контролирует, чтобы та не услышала секретную информацию.

«Лучше б в библиотеке так говорила», — думает Костя. А здесь в окружении людской трескотни, шума кофемашины, мотора с улицы… Ему приходится наклониться вперед, чтобы расслышать.

— Лер… — Соболев качает головой и возвращается к уже остывшей пышке.

— Да погоди, — она отодвигает тарелку к краю столика и сама придвигается ближе. — В общем, люди здесь живут давно. Живут, обижаются друг на друга, обиды эти порой с детства в себе носят. И все эта энергия…

— Уходит в землю, ведь человечество сейчас очень заземлено, — догадывается Костя.

— А это ты знаешь, — фыркает Лера.

— Ладно-ладно, молчу.

— Да все просто, энергия действительно накапливается в земле. И если ее не сдерживать, не уследить, то в какой-то момент она рванет.

— А прыгать…

— Да, это и есть ритуал сдерживания. Нет, не сдерживания, какое-то другое слово, — тяжело вздохнув, Лера берет еще одну пышку и запихивает в рот. — Боги, ну почему так вкусно.

— Погоди, но девочки из моего класса делали та же, а они вряд ли ведьмы. Нет, совершенно точно даже не сбоку припеку, — хмурится Костя, он-то уверен, что один такой на всю школу, кто смог в Академию поступить.

— Ну да, завирусилось, получается. Бывает. — Лерка запивает пышку черным чаем. — Коренных народов среди волшебников не много, а так магия ритуала усиливается. Получается, лапотники бывают полезными.

— Лапотники? — Снова напоминание, что Лера хоть и учится с ним в Академии, а все равно не такая, как все студенты. Она старается вливаться, но нет-нет, а пролезет какое-то такое словечко. Деревенское, что ли.

— Те, кто не могут в магию, — кивает Лера.

— Ну то есть бездари?

— Ага.

— Слово-то какое. — Костя откладывает пышку так и не доев. — Слушай, а другого способа справиться с этим злом злодейским нет? Ну, понадежнее?

— Разве что отправить всех на психотерапию. Поголовно, — фыркает Лерка и забирает Костину недоеденную пышку. Секунда, и той уже нет.

— Ну да, действительно, — задумчиво тянет Костя и отпивает порядком остывший чай.

* * *

Чертыхнувшись, Лера поднимает ворот пальто и натягивает шарф на уши. В голове только проклятья и желание закурить. Проклясть хочется все, начиная с вечно не убранного снега, что упрямо превращается в болота грязи, заканчивая катком, которым все это безобразие становится, стоит градуснику показать ниже нуля. Можно было бы решить, что Лере просто не нравятся промокшие от слякоти ноги. Или то, что от этих температурных качелей, которые город устраивает, голова тяжелая, хоть не поднимай. Но нет, она проклинает и себя, и свою привычку одеваться легко и незамысловато, будто самое страшное, что ей грозит — это небольшой дождь и плюс шесть градусов европейской зимы. А не лютый питерский снегодождь по щиколотку.

«Ты же русская, у вас всегда холодно, ты не должна мерзнуть», — звучит в голове французскими голосами. Лере от них отмахнуться хочется точно так же, как от ветра, из раза в раз швыряющего почему-то острые капли дождя в лицо. Светлые пряди то и дело лезут в глаза, и Лера, все еще не привыкшая к длине недавно обстриженного каре, снова проклинает себя и за это решение.

Остановившись у арки, ведущей во двор-колодец, она осторожно заглядывает внутрь. У дверей парадной дежурят извечные старушки. Будто дел у них других нет, кроме как голубей кормить. Слушать охи и ахи о том, как она изменилась, совершенно не хочется, и Лера достает из кармана пачку сигарет, в надежде, что пяти минут хватит, и они разойдутся по домам.

Щелчком пальцев поджечь кончик сигареты и затянуться, смачно так, с удовольствием — все, что ей прямо сейчас нужно. А еще придумать, как уговорить бабушку уехать из этого города, забытого богами. Да поскорее.

Будто бы гром над головой прокатывается по крыше грохот. Лера, подавившись дымом, отступает на шаг, второй. С противоположной стороны улицы долетает крик «берегись» и тут же тонет за шумом ледяных обломков, врезающихся в то пятно света от фонаря, в котором Лера стояла еще секунду назад. Но сердце стучит еще громче, будто бы прямо в голове, и ритм в уши отдается.

К ней кто-то подбегает, трясет за плечи, кричит. Но она не слышит. И ответить ничего не может. Воздуха не хватает. Нет, ей не нужна скорая. Нет, вызывать полицию точно не нужно. Какой иск к коммунальщикам? Вы о чем? Какая компенсация? Какой ущерб?

Время идет, дни тянутся, а город все не прощает. Лера поняла это сразу, когда такси, на котором она ехала из аэропорта, сломалось, а второе так и не прибыло на вызов. Третье окатило с ног до головы тающей жижей, сумасшедшим коктейлем из соли, грязи и реагентов. Город не принимает Леру обратно, вряд ли примет. И это может превратиться в проблему.

* * *

— Соболев! — грубый окрик застает врасплох, Костя подпрыгивает на стуле и будто просыпается. — По вашему отделу все готово?

Хухулев, помощник губернатора и по совместительству глава магической администрации, проводит совещание перед занятой йольской ночью, которая им всем предстоит.

— Учения по отлову волшебных тварей проведены, сотрудники проинструктированы, снаряжение получено на складе. Обмундирование там же, — Костя чеканит, смотрит перед собой, представляя список задач.

— Все бы так заранее готовились, да, Копенко? — язвит Хухулев.

— Чуть что, так сразу Копенко! — Лёнька бурчит под нос. — Разрешили бы снег магией убирать, так мы б его…

Но начальник, вылитый Завулон[1], смотрит грозно, Лёнька краснеет и замолкает.

«Так странно», — думает Костя. Ведь логично, если б он на Гесера[2] был похож. У нас здесь как-никак силы света дают отпор духам тьмы.

— Соболев, сегодня наблюдателем вместо большухи будет… — Хухулев стучит по столу пальцем и просматривает толстый ежедневник, — внучка ее. Имя не помню.

— Какая разница, чудики и чудики, — где-то справа смеются. Костя не оборачивается, а по голосу не может определить, кто это сказал, да и смысл?

— А она разве не твоя однокурсница, Соболь? — подначивает Лёнька.

— Лера? — хмурится Костя, а у самого только и пульсирует в голове «Лера приехала».

— Ну раз там такие плотные знакомства, значит, Соболев, проследи, чтоб без скандалов в этот раз. Возражения есть? Возражений нет. Свободны. А мне еще с губером…

Костя собирает в папку с гербом пустые листы, на которых так ничего и не написал, хлопает по спине Лёньку и выходит из кабинета. Годы Академии, красный диплом, практика-практика-практика, чтобы взбесившихся котов да козликов отлавливать? Допустим, бездарей напугает, если их детей вдруг сожрет гигантский кот. Древней живности не объяснишь, что это не дети непослушные, это правила игры за тысячелетия изменились.

Только у кабинета Костя замирает. Так ли хорошо это получается? Спасать детей, держать город в порядке? Никаких водяных и леших, даже привидений за последние несколько лет никто не видел. Значит, он хорошо работает? Значит, он достойно справляется? Значит, все правильно? Так может, пора быть довольным? Может быть, пора… «Ну не знаю. Заняться хоть чем-то помимо работы?» — вдруг мелькает мысль, почему-то маминым голосом.

— Блин! Соберись! — говорит Костя самому себе и грозно смотрит на притихшую секретаршу. — Саша, предупредите все группы о полной готовности, через полчаса, и чтоб без опозданий!

И, чеканя шаг, заходит к себе в кабинет, верхний свет не включает, ковер стук каблуков смягчает. Бросает папку на идеально чистый стол. Ручка к ручке, телефон стоит под определенным углом, как и монитор. Ни одной лишней бумажки, цветочка или семейной фотографии.

Он переодевается в теплые вещи, в сумку складывает артефакты: для лечения (мерцающий светло-зеленым), непроницаемо-черный опаловый куб для определения направления движения, потому что смартфон может сбоить из-за магии, изогнутый топорик, покрытый тонким узором защитных рун. «Собираюсь, как на битву», — ловит себя на мысли Костя и тут же отмахивается от нее. Ну какая битва. Все спланировано по часам, он готов к любому форс-мажору. Хоть сейчас…

* * *

Квартира встречает Леру подозрительным безмолвием. Как будто магия в стенах спит и не отзывается приветственным теплом, как это обычно бывает. Ведьма хмурится, стягивает ботинки, не наклоняясь, и плевать, что это портит обувь.

— Да чтоб тебя… — шипит, когда с шарфа за шиворот свитера падает снег и, убедившись, что волосы не так уж сильно пропахли табачным дымом, все-таки обходит квартиру в попытке отыскать затаившуюся большуху.

Кухня, гостиная, спальня. Дверь с тихим скрипом открывается, впуская в неосвещенный кабинет теплый ламповый луч из коридора.

— Бульбуль? — зовет Лера и морщится от детского обращения, которое все пытается выкинуть из своего лексикона. Ей давно не десять, чтобы продолжать так называть бабушку.

Свет от автомобильных фар, случайно попадающий в комнату, делает обстановку жуткой, заставляет передергивать плечами, когда между лопаток пробегает холодок. Язык колет от привкуса озона, и Лера тянется к выключателю, просто чтобы понять, что здесь происходит.

— Лерочка, — голос слабый, дрожащий, в нем не осталось ни следа той мощи, что чувствовалась еще недавно. Внучка срывается с места, подбегает к сгорбленной, еле сидящей старушке и придерживает ее, когда большуха соскальзывает со стула.

— Ну, надеюсь, ты со всеми делами закончила? — Лера помогает бабушке подняться, тут же крепко обнимает, чтобы та не упала, а то у нее колени подгибаются. — Даже если не закончила. Пора отдохнуть.

— Некогда отдыхать, Лерочка, — тяжело вздыхает большуха, и Лера знает эти плачущие нотки, знает, что за ними последует. Как и то, что не сможет отказать, как бы ей ни хотелось. — Эти неучи из министерства вызывают.

— Уверена, если ты объяснишь, скажешь, что на ногах стоять не можешь… — Осторожно шаг за шагом Лера выводит бабушку в узкий коридор, и сама чуть не падает: ритуальная одежда изрезана, в косах поблескивают мелкие осколки, лицо все покрыто ранками. Но все это меркнет, когда на глаза попадается располосованная старушечья ладонь. Края раны обожженные, толком и не кровоточат. И все же раскрытый, влажно поблескивающий порез заставляет Леру с трудом проглотить комок в горле. — Да что у тебя произошло?

— Что надо, — грубо обрывает бабушка и, опираясь ладонью о стену, отстраняется. Благо до комнаты идти недалеко. — Я в твои эксперименты ведь не лезу!

«Вообще-то, лезешь», — хмыкает Лера, и пока бабушка просто пытается отдышаться, не двигаясь с места, торопливо стягивает влажные после прогулки волосы в пучок, а то так и норовят в глаза лезть. Бабушка ее попытками изобретать новые дары настолько недовольна, что Лере приходится по ночам работать, просто чтобы лишний раз большухе на глаза не попадаться. А это, вообще-то, утомительно — весь день с поручениями по городу гонять, чтобы потом уставшей проверять расчеты на практике.

— Помоги мне.

Внучка хватает протянутую руку и тут же поражается, насколько она холодная. Лера хоть и невысокая, но ей приходится в две погибели согнуться, чтобы придерживать бабушку, удостовериться, что та не упадет и доберется благополучно до кровати.

Паркет ноюще скрипит под ногами, пока они неторопливо идут к комнате. Тяжелое дыхание сквозняком посвистывает на весь коридор, поэтому, думает Лера, бабушка оставляет свою просьбу до момента, когда с протяжным стоном облегчения укладывается на пружинящий матрас. А Лера мысленно обратный отсчет ведет. Знает, что приказ ей не понравится.

— Сходи за меня, — выдыхает бабушка, прикрыв глаза, — сегодня ночью неучи из отдела по магическим тварям будут в очередной раз нас всех спасать. Надо проконтролировать, чтобы никого не покалечили…

— Бульбуль, — Лера выдыхает ласковое прозвище в надежде, что это смягчит большуху, — не нужна я там.

Лера знает, что вот это «проконтролировать» — просто иллюзия власти, которую бабушке оставили официалы. Они думают, городу не нужна помощь от всяких дикарей, цепляющихся за ритуалы предков. Они думают, городские службы и сами прекрасно справляются. Справляются — никаких аварий действительно много лет не было. Прекрасно ли — другой вопрос. Но Лера в это не полезет, нет. У нее своих дел навалом. Убедить бабушку, что отсюда можно и нужно уехать, например. За этим родители ее сюда и отправили.

— Не выдумывай, — кривит губы бабушка, — если за этими выскочками из администрации никто не присмотрит, они наворотят с три короба.

— Да у них инструкция на инструкции инструкцией погоняет.

Большуха глядит упрямо и строго:

— И в них прописано, что при отлове сфинксов должен присутствовать один из представителей Семьи.

— Прям так и написано? Не большуха? Не глава Семьи, а просто один из представителей? — переспрашивает Лера, раздражение прорывается в каждом слове.

— А ты не просто, ты моя наследница, — кивает бабушка. — Умоляю, не бери с собой игрушки. Еще не хватало, чтоб хранение и изготовление нелегальных артефактов приписали. Твой отец меня с потрохами съест, если придется вызволять дочу из тюрьмы.

— Этим всем не придется заниматься, если ты, как и обещала, наконец-то поедешь со мной. Родители тебе и комнату подготовили…

— Лерочка, говорила уже. Дела закончу и тогда хоть помирать.

— Эти дела никогда не закончатся, правда?

— Давай на следующей неделе об этом поговорим. А сейчас иди, собирайся.

Лера, тяжело вздохнув, поднимается с кровати и стремительно уходит, в последний момент, сдержавшись, не хлопает дверью. Разговоры бесполезны, они третью неделю повторяются по кругу и не двигаются с мертвой точки. Но что с этим делать, Лера не представляет.

* * *

— Да чтоб тебя! — Берцы скользят в липком, вязком снегу и Костя чуть не падает. — Все Лёньке выскажу по поводу уборок.

Такой же липкий, как и под ногами, снег крупными хлопьями падает на головы и плечи, оставаясь сугробами на темной спецовке.

Костя оглядывается на отряд: егеря вереницей идут по едва протоптанной тропинке вдоль стен Меншиковского дворца. Ветер со стороны Благовещенского моста кидает в лицо шматки колючего, холодного. Шматки, похожие на снежки, которые кто-то собрал и теперь развлекается, соревнуясь в меткости. Неприятно, через шаг приходится сплевывать и вытирать глаза. Впереди Университетская набережная. Соболев слышал, как экскурсоводы говорят про древнеегипетских сфинксов «украшение», «редкости» и даже «защитники». Костя иногда диву дается, что у бездарей считается защитой города. Если бы они знали хотя бы десятую часть…

За спиной Кунсткамера со своими уродцами. Благо они ни на Йоль, ни на другие праздники не бунтуют. А вот сфинксы, их в городе много… Пришлось открывать дополнительный набор егерей, чтобы усилить бригады. Особенно эту. Иначе с «защитничками» им просто так не справиться. Точно хотя бы один вырвется и побежит по городу народ пугать.

Костя проверяет экран мобильника, один за другим от отрядов приходят уведомления «на месте».

— Хорошо, что метель, — гудит старший егерь, Михалыч, действительно похожий на медведя в этой свой облепленной снегом шубе, когда отряд останавливается у сфинксов. Он оглядывается по сторонам, но как будто шеей не может крутить, всем телом поворачивается то направо, то налево. — Лапотники по домам сидят, пока мы тут с кошаками возимся.

— Все должно пройти спокойно. Это раньше отдел с ними не справлялся, чем только не прикрывали разрушения. А последние годы…

— Большуха говорит, что в этом году пророчества неясные, — Михалыч мрачно перебивает Костю.

— Ага, понятно. Большуха. Давайте по плану, — командует Соболев, поправляя перчатки.

Ему предыдущего раза хватило, когда все отделы узнали, что в университетские годы он участвовал в чухонских ритуалах. Каждый норовил спросить: едет ли он прыгать через костер в июне или, может быть, будет собирать в лесу листья и ветки на Осенины. Костя, конечно, не стал усугублять ситуацию и объяснять, что у коренных этот праздник называется иначе. «Рассказывать это — только подкармливать их приколы», — решил он тогда и промолчал.

И все-таки змеиный клубок в солнечном сплетении вьется, дергает. «Может и надо было что у Большухи уточнить», — прикидывает Костя и тут же себя уговаривает: — «Ты профессионал, неужели сам не разберешься?». Последнее почему-то звучит голосом отца. Костя мотает головой и снова смотрит на часы. Пока что все идет по плану. Егеря раскрывают сети, переливающиеся золотыми искрами сдерживающих заклинаний, и накидывают на еще не оживших сфинксов.

— Резче, мужики, что-то у меня предчувствие дурное, — гаркает на всех Михалыч, и егеря ускоряются: на головы, украшенные клафтами, накидывают канатные петли и привязывают к колышкам, вбитым меж плит. Едва успевают: трещины ползут по гранитным бокам, и рык, глубокий, зычный, прямо из кошачьей груди слышен.

— Приготовьтесь! — Соболев смотрит на наручные часы и только сильнее хмурится. Раньше обычного. Проверяет мобильник, уведомления о готовности пришли не от всех. Это может стать проблемой.

Гранит оглушительно разваливается на куски, канаты моментально натягиваются, колья елозят, Костя как можно скорее укрепляет их заклинаниями и хватает сетку, помогая близстоящему егерю.

— Навались, мужики! — кричит Михалыч, и егеря приседают, тянут сетку вниз, прижимая к постаменту бьющихся в несвободе сфинксов. — Савельич, ну, чего ждешь! Вперед-вперед!

Савельич, коренастый, похожий на гнома, единственный отказавшийся сменить пимы на сапоги, подбирается как можно ближе, достает из мешка сонный порошок, и щепоть летит в лицо сфинкса.

— Три, два, один! Какого…? — Вопреки ожиданиям Кости, Савельича, егерей, сфинкс не засыпает, только скалится злее и сквозь зубы цедит что-то на своем древнем пугающем языке.

— Ё! Начальник, что делать будем? Всю ночь и не сдюжим! — Михалыч пытается переорать сфинксов, ветер, метель, весь город, будто бы одичавший в секунду.

— А надо! — кричит Костя в ответ, но не слышит ни себя, никого.

Все звуки меркнут. Слышится только смех, низкий, злорадный, а вместе с ним мороз колет тело сквозь усиленную магией одежду, атакует пальцы до судорог, так яростно, что никакие перчатки не спасают.

— Держать! — Соболев надрывает связки в надежде, что голос долетит до егерей. Холодный воздух, проникающий внутрь, раздирающий легкие, сбивает дыхание, будто хочет убить. А смех продолжается, становится громче и злее. Сети, сдерживающие разъяренных сфинксов, трещат и лопаются поразительно беззвучно. Егеря валятся в рыхлые сугробы, пытаются отползти подальше. Сфинкс подрывается спрыгнуть с постамента и тут же задыхается — сдерживает петля на шее.

— Куда! Канаты натянуть, бл… — Михалыч первый бросается к колышкам, Костя за ним. Скрюченными от холода пальцами неловко пытается схватить канат и натянуть сильнее, обездвижить зверя.

Он сконцентрирован на искаженном гневом лице твари, не видит ничего кроме.

— Лапы, лапы хватай! — кричит Михалыч, заметив, что сфинкс, как самая обычная кошка, свирепо сражается с ошейником, пытаясь содрать его то задними, то передними лапами. Конца не видно бурлящей энергии, стремящейся разорвать егерей. И Костю вместе с ними.

Костя удивлен. Этого не может быть. У него все продумано, рассчитано, спланировано.

— Усыпляющее! Быстро! — кричит он и сам бежит на помощь, когда чувствует удар по голове и валится лицом в снег. Над ним на бронзовых крыльях парит небольшой, но очень увесистый грифон.

— Это еще с какого… Мужики, берегите головы! — Костя пытается обездвижить грифона заклинанием, но тот не замечает этот сгусток магии, только налетает на самого высокого из егерей. Тварь как будто решила, что так будет проще. И действительно, егерю лицо заливает кровью, и он летит на землю как подкошенный. Благо наваливший за последние сутки снег смягчает падение. Костя подбегает к пострадавшему, негнущимися пальцами с третьей попытки кастует сначала комбинацию Столлера, сразу за ней формулу Крива. Только когда кровь останавливается, а рана начинает затягиваться, он выдыхает с облегчением. Но, оглядевшись, понимает, что рано. Главный егерь все-таки добирается до задницы сфинкса и вкалывает ему усыпляющее зелье. Но зелье не действует. Сфинкс только яростнее начинает вырываться, бить лапами, драть когтями. Из темноты на них пикирует грифон. Костя не успевает совсем чуть-чуть. Тварь вырубает главного из егерей, когда Соболев с криком: «Вот тебе, мелкий гад!» бьет по львиной морде, не успевшей отлететь, лопатой для уборки снега. С гулким стоном бронзовая фигура падает в Неву, пробивая лед.

— Запасные сети где?

* * *

Лера не чувствует себя одиноко, нет. Так сложилось, и она не видит смысла заламывать руки в припадках наигранного горя. Не было никакого резкого отъезда всех. «Великое переселение чухонского народа, ага», — ядовито думает Лерка, а сама черным карандашом на веках стрелки рисует. «Что, моя дорогая большуха? Собирайся? Иди? Слушаюсь и повинуюсь. Бегу и спотыкаюсь, как же!». В зеркале отражается человек вовсе не готовый к вечеринке, но это не сложно исправить. Просто черным пожирнее. И блесток добавить.

Сначала уехала тетя с детьми, еще до того, как вся эта тема с запретами закрутилась. Потом двоюродные, троюродные потянулись. Бабушка соглашалась, мол, действительно в Академии «ребятенков учат белиберде». К декану обращалась с просьбой как-то повлиять, но тот прикрылся нормативными актами да учебными программами. А как закон об обязательном лицензировании всех выпускников ввели, так и сама сказала Лерку увозить. Ну родители и увезли на несколько лет во Францию. Год за годом вживаясь, притираясь, прорастая в ту землю, в ту энергию, решили там и остаться.

Сейчас-то Лерка, конечно, вернулась, но только потому, что выбора особо не было. Родители работают, когда им в Питер срываться. Это Лерка постоянно без дела, вот и поехала уговаривать бабушку на переезд.

Друзья разъехались. Кто по работе, кто из принципа не захотел получать лицензию на использование магии. А те, кто остался… Многие однокурсницы вышли замуж, родили детей. А Лера ничего из этого не сделала, не пришлось. Вот и красит глаз, параллельно прикидывая, кого бы все-таки в бар позвать, чтоб не одной в этот вечер куковать. Лишь бы не идти на Университетскую набережную. Не изображать непонятно кого.

Накрасившись, Лера упрямо берет телефон и открывает приложение для быстрых знакомств.

— Это что? Носок на лампе? Нет. Просто нет. Боги мои, алгоритмы, хватит, — она настойчиво проводит по экрану телефона влево и продолжает: — Он что, пьяный это писал? Ноуп. Что за нос?

Так проходит десять минут, пятнадцать, двадцать пять. Лера смотрит на часы и фыркает, выключая телефон. «Видимо, не сегодня», — решает, и как была, в блестящем топе и кожаных штанах, идет на кухню. Кипятит воду, достает лапшу быстрого приготовления из шкафчика, бутылку нефильтрованного из холодильника. Вот такой незамысловатый ужин.

Блестки топа колют кожу до раздражения, но энергии нет даже на то, чтобы снять эту вредную полоску ткани. Ей надо собраться с мыслями, послушаться бабушку и выйти в город, но сделать над собой усилие кажется невозможным.

— Там аметисты заканчиваются. Буквально несколько шариков и все, завтра рано встать придется и на рынок поехать, — бормочет Лера и лапшу, накрученную на вилку, в рот пихает. — Да и свечи еще б закупить, а это на другой конец города рвануть придется, — шумно отпивает пиво с привкусом ржаного хлеба. Смотрит на часы: пластмассовые, дешевенькие. Вокруг циферблата эдакий обруч желто-сиреневый. Грязный потому, что на нем жир от многих лет готовки осел, если приглядеться, можно отдельные капли заметить. Наверняка и на прозрачной части циферблата их достаточно. Пятнадцать минут до полуночи. Лера переводит взгляд на дверь в бабушкину комнату.

— Никому не нужны эти чертовы ритуалы. Ни нам, ни богам.

Она трет веки, забыв о косметике, размазывая черное, пачкая кончики пальцев. И допивает пиво, не отрывая взгляда от минутной стрелки часов. И все-таки сдается. Идет в кабинет. Роется в стопках никому не нужных программ передач и районных газет долго, пока спина не заболит.

— О, наконец-то! — Лера находит карту города и раскладывает на столе, поверх разбросанных в предсказании рун. Времени убирать все это нет. Окровавленный кинжал служит отличным пресс-папье, чтобы придержать закручивающийся край.

В пучок собирает пару веточек шалфея, веточку лебеды и шмоток ягеля. Мох сухой, крошится, когда она пытается оторвать кусок поменьше, но Лера торопится, чиркает спичкой и наконец-то раскуривает травы: дым от них должен помочь, проверить, есть ли авария. Но дым не собирается в каких-то определенных точках. И в форточку не вылетает. Дым просто нависает облаком над картой.

— Если бы такое было возможно… — задумчиво тянет Лера, — решила бы, что весь город полыхает.

Телефон вибрирует входящим сообщением. Михалыч, он редко ей пишет и разве что по делу. Бросив пучок трав в кружку с недопитым чаем, Лера открывает сообщение. Видео в нем не сулит ничего хорошего. Рычание, крики вперемешку с матом — все, что слышно. Видно же только брызги крови на снегу и далекий Исаакиевский на другом берегу Невы.

— Все-таки Университетская! Да чтоб тебя! — Когда Лера пытается достать холщовую сумку, на пол со стула валится целая куча одежды. Тысячу раз обещала себе держать все в порядке, купить сотню систем хранения, чтоб ровно в такие моменты все было под рукой. И пообещает еще миллион раз.

А пока она как бешеная носится по дому в поисках зелий и блокнота с заклинаниями, пытается прикинуть, какие из них могут вообще пригодиться. Но в голове пусто, разве что мячиком для пинг-понга бьется: «Не-воз-мож-но-воз-мож-но-мож-но», пока Лера сосредоточенно ищет в сундучке с артефактами нужные камни. Опал, малахит, аметист — голубой, зеленой и сиреневой искрой прыгают в ладонь после парочки незамысловатых жестов. «Если на монстров не подействуют, то людям точно понадобятся».

Как это часто бывает в Петербурге, за секунду слабый, едва заметный снегопад превращается в метель, да такую, что соседнего дома не видно. Лера тяжело вздыхает и смотрит на часы. Она должна была быть на месте минут тридцать назад.

Натянув свитер и носки потеплее, она прикидывает, что еще можно взять с собой в этот импровизированный рейд. И тут же одергивает себя: да, там что-то не в порядке, но, в конце концов, на этом празднике жизни, Лерочка, ты просто сторонний наблюдатель, никакой охоты или чего-то такого не предполагается. Бабушка права. Не стоит ей брать с собой дары. Если с ними полиция поймает — несдобровать. Но другого случая опробовать в деле ее эксперименты может и не представиться. Да и то, что прислал Михалыч…

— А кто сказал, что полиция меня с ними поймает? — фыркает Лерка и в просторную сумку складывает со стола прозрачные елочные шары, в которых вьется сгустками дыма что-то черное, а еще склянки — в одних поблескивает зеленая, а в других голубая жидкость. Прикинув, вытаскивает из тяжелой резной шкатулки подвеску, с виду дешевую, бронзовую, на тонкой цепочке болтаются два якоря — один речной продольный, другой морской — крестообразный. Сомневается, но все же убирает в сумку и ее.

* * *

Как только дверной замок щелкает затвором и Леркины шаги стихают, большуха поднимается с кровати и разминает плечи. Голоса и внутри, и снаружи головы галдят. Говорят, она знает, что делать. И ведьме действительно известно, как наказать официалов, которые жить не могут без любопытного сования своих ушлых носов в древнее, темное. В то, что выходит за рамки их понимания. Голоса уверены, что она ведает… И это так. Из поколения в поколение запрет на самое страшное передавался только в последний момент. Бабушка ей говорила, что даже в очень темные времена нельзя это делать. Нельзя будить то, что спало тысячи лет. Спало задолго до того, как восточный царь пришел в эти земли строить город из своих грез.

Но большуха уверена, ее бабушка просто не представляла, что Семья будет на грани вымирания. Да из-за кого? Из-за неучей, которым сама подарила власть! Все эти академии и школы для одаренных. Бабушка была уверена, что делает лучше. Но нет. Все пропало. И теперь большухе ничего не остается, ей придется прибегнуть к страшному оружию, которое выгонит из города всех официалов.

Надо пораскинуть умом, а в пустой квартире мыслишки от страха сбиваются пыльными комьями по углам. На улице проще будет решить и решиться, уверена ведьма. Голоса предков в голове и вне подтверждают, поддакивают. А значит, она права.

Только почему-то голоса бабушки среди них не слышно?

* * *

На Литейном мосту благодать. Ажурная решетка, словно сети, готова поймать любого из зазевавшихся. Русалки нет-нет, да глянут по сторонам. Порывы ветра в лицо бросаются, словно самоубийцы в волны. А в голове у большухи только одно бьется, назойливо, как муха в закрытую форточку: ты все попробовала. Все попробовала. Ничего не вышло. Ничего. Ты станешь последней. Станешь свидетельницей гибели своего племени. Недостаточно сделала. Не все. Предстанешь перед богами, и они тебя спросят: начистоту признайся Нюра, все сделала? Ты им закиваешь, болезная. А они пошлют тебя в дали дальние, прозябать в холоде и забытьи. Только потому что соврала. Ибо был еще вариант, да, Нюра? И сейчас есть этот вариант. Только о нем ты мысли и гоняешь из угла в угол поганой метлой, да не хочешь на себя ярмо ответственности натягивать. Так какая же ты большуха? Такой большухе ни семьи, ни племени не положено. А уж города и подавно.

От ветра или от позора у старухи глаза слезятся, торопливо она ловит кристально чистые капли подрагивающими пальцами, пока в морщинках не заблудились. Другой рукой достает из кармана шубы ритуальный серп величиной с ладонь. И те же пальцы, что от мокрого начинают замерзать, кончиком серпа чик, пока кровь не выступит. Как только капля выглядывает, большуха мажет ею снег на перилах — соленым и железным, прозрачным и красным. Нарушая запрет, как дикарка. С серпа кровь по снегу вытирает, добавляя: «Poigu sorsa tulla»[3].

Ветер эти слова не подхватывает, не уносит, они камнем падают на дно Невы. Если прислушаться, можно различить глухой удар. Большуха замирает с закрытыми глазами, словно ребенок, который, помолившись, верит, что разбитая ваза обнаружится целой до прихода родителей. Боится открыть глаза и увидеть осколки. А точнее, что ничего не изменилось.

«Ну точь-в-точь дикая. Разве не так нагоняли страха на лапотников в новостях, добивались молчаливого согласия на заповедники для нас?» — старуха передергивает плечами и поднимает ворот шубы, чтобы казалось не так промозгло. Оглядывается: город все так же шумит и неторопливо живет.

Появляется надежда, что ничего не сработало и не было никакого запрета, никакого ритуала, никакого наказания. Что все это просто сказки. Сказки про дремучие времена человеческих жертв. Сказки для запугивания детей. Она убирает серп обратно в карман и спешит домой. Уговаривает себя, что надо успеть, пока Лера не вернется, но на самом деле просто хочет поскорее покинуть это место. Надеясь, раз ничего не случилось, может получится забыть. Выкинуть из головы, вымести из углов эти комки пыли и сделать вид, что не была в шаге от вероломства.

Старушка торопливо семенит к набережной, подальше от моста, подальше от Невы. Домой-домой-домой. Нога-предательница подворачивается на льду. Неловко, нелепо, большуха снова хватается за поручень: «Да чтоб тебя!» — чертыхаясь сквозь зубы, восстанавливает равновесие, но бедро все же отзывается глухой болью.

* * *

Лера появляется у сфинксов, когда несколько егерей уже лежат без чувств, остальные с трудом, но держатся на ногах. Грифоны надрываются, кричат, летают над командой, все пытаются исподтишка ударить кого-нибудь по голове твердым носом. Знают, твари, что делать. Сфинксы, накрытые заговоренными сетками, явно не желают этого терпеть — рвут их когтями.

— Где успокаивающее зелье? — кричит Лерка сквозь ветер и сама не знает, слышно ли.

— Уже в них! — Костя, а это именно он, поворачивает на голос и замирает, раскосые глаза округляются, не верит, теряется, а ведь грифоны и ему могут голову пробить. Лерка одного такого, дерзко подлетевшего слишком близко, вырубает заговором. Бронзовый тут же падает — не засыпает, но обездвижен, а значит, не навредит.

— Это что ж, ваши лаборатории и зелье простейшее сварить не могут?

Костя подскакивает к брыкающейся скульптуре и помогает Лере связать чудовище заклинанием.

— С большими и древними сфинксами так легко не получится, — цедит он сквозь зубы, оставляя упрек бывшей однокурсницы без ответа.

— Годами получалось, а тут вдруг нет? А давно ты здесь начальник? Может, не в зелье дело? — закатывает глаза Лера и подзывает егерей, кидает Савельичу усыпляющий дар — шарик, елочная игрушка, в безнадежности декабрьской ночи чуть мерцающий голубым светом.

— Эта же штука вряд ли зарегистрирована? — щурится Костя.

— Сейчас будешь это выяснять? — вырывается смешок изо рта Леры вместе с паром. — Угомонись, ботаник.

И достает из сумки второй такой же шарик. Размяв пальцы, она первым делом кидает заговор, укрепляющий сеть и колышки. Каменная спина сфинкса напрягается, веревки трещат, но не лопаются.

— Ну что, киса, поиграли и хватит. Пора спать.

Голубой шар летит прямо в лоб возмущенного от такого обращения лица сфинкса. Но как следует выразить это возмущение он не успевает, поскольку через секунду валится на постамент и едва ли теперь отличается от обычной спящей кошки. Разве что над Невой разносится грудной, булькающий храп.

Волшебники выдыхают облегченно.

— Если такое со всеми тварями, то надо поторопиться, — перебивает это облегчение Михалыч, растирая замерзшие пальцы. — Еще бы понять, что это было…

Его слова вязнут в порывах ветра, которые все настойчивее звучат как чей-то очень колючий смех.

* * *

Костя стоит в стороне и уточняет что-то, совершая один телефонный звонок за другим. Фразы короткие, хлесткие, как затяжки сигаретой, что он делает между разговорами. Как взгляды, которые он на Леру кидает.

— Не отвечает только одна бригада, — Костя выдыхает дым в сторону и тушит сигарету об облицовку набережной. — На Воскресенской.

— Место там, конечно… Не удивительно, — кивает Михалыч. — Ну ниче, щас портал откроем, одной ногой здесь, другой там.

Лера качает головой:

— Вот еще. Меня бабушка на месте прихлопнет, если узнает, что вас туда отпустила.

И не дожидаясь ответа, создает портал. По крайней мере, пытается. Арка портала, обычно напоминающая кусочек звездного неба в огранке, сегодня то расширяется до низких туч, то схлопывается в щель. Искры летят во все стороны, да потрескивание какое-то нездоровое. Михалыч сплевывает себе под ноги.

— Черт-те что, а не ночь.

Лера беспокойно смотрит в сторону Петропавловки, но Костя знает: на самом деле дальше. Туда, где напротив Крестов когда-то установили страшных бронзовых монстров с половинчатыми лицами.

— Здесь пешком часа полтора, — Лера смотрит на Костю сосредоточенно, пристально, будто насквозь. Как когда-то на экзамене, чтоб он ей подсказал правильный ответ.

— К тому времени твари сожрут бригаду и перейдут на бездарей, — качает головой Костя. И Лера решается и снова улыбается ему — знает, Косте это все ой как не понравится.

А Косте и не нравится, он уже оценил, как именно Лера со сфинксами справилась: что ни артефакт, то контрафакт. Как потом это в отчетах объяснять, чтоб ее не подставить?

— Судя по портал