Глава II. Встречные обвинения

Крафта, естественно, Ребров нашел в пресс-баре. Перед ним стояло несколько бутылок пива, он курил, непрерывно с кем-то раскланивался и был, как всегда, чрезвычайно доволен жизнью.

– Не знал, что вы посещаете допросы, – сказал Ребров. – Зачем вам это?

– Ну во-первых, просто интересно посмотреть вблизи на чудовищ, которые едва не захватили власть над миром, – засмеялся Крафт. – А во-вторых, бизнес. Я ищу материалы для своего издательства, причем такие, на которых можно заработать. А господин Риббентроп, как мне рассказали, непрерывно что-то пишет. Почему бы не приобрести, если это интересно?

– Ну, не знаю, кому это может быть интересно. Министр, холуйски подносящий спичку… Лакей! К тому же, не скрывающий своего лакейства. Да еще непрерывно лгущий и очумевший от страха…

Крафт улыбнулся горячности Реброва.

– Вы еще не сказали, что до того как стать министром он весьма пошло торговал шампанским.

– Вот именно! Торгаш несчастный!

– Видите ли, не все так просто. Ведь Гитлер был в свое время никому не нужным бездомным психопатом. Безработным… И что из того? Кстати, Риббентроп, когда началась Первая мировая война, спокойно жил в Канаде и имел свой бизнес. Но он по своей воле отправился в Германию, чтобы воевать, скрыл, что у него удалена одна почка. Он был награжден Железным крестом, дослужился до оберлейтенанта… Так что он не такой слизняк, как это могло показаться вам сегодня. Во всяком случае, не всегда был таким… Кстати, по моей информации, остальные подсудимые его не любят и даже презирают.

– Почему?

– Ну, видите ли, он среди них чужак… Он ведь и в нацистскую партию вступил достаточно поздно, только в 1932 году, незадолго до прихода нацистов к власти. Для старых членов партии он был буржуй, примазавшийся к ним. Они-то еще в начале 1920-х годов в мюнхенских пивных дрались с коммунистами, били друг друга скамейками и пивными кружками по головам, а тут появляется торговец, который еще и добавил к своей фамилии дворянскую приставку фон… Но он очень понравился Гитлеру, который как-то оказался в его доме. Это был такой уютный буржуазный дом, где за Гитлером очень трогательно, почти, как говорят, с материнской нежностью ухаживала фрау Риббентроп. Именно она учила фюрера правильно пользоваться ножом и вилкой… А сам Риббентроп много рассказывал Гитлеру о жизни в Канаде и Америке, где тот никогда не был.

– Но нацистом-то он стал!

– Не думаю, что настоящим, так сказать, подлинным. То есть в чем-то симпатизировал их взглядам, но антисемитом Риббентроп никогда не был. Среди его деловых партнеров, знакомых и друзей было очень много евреев. Вряд ли он поддерживал расовую теорию нацистов, потому как вообще не был фанатиком. Это не Геббельс, не Розенберг, не Гиммлер… Но вот Гитлер его просто заворожил и подчинил себе. А с другой стороны, он его страшно боялся. Гитлер однажды наорал на него, и ужас остался в нем на всю жизнь. Поэтому он беспрекословно выполнял то, что от него требовал фюрер. Он мог быть с ним не согласен, но перечить ему он был просто не в состоянии. Понимаете, физически не мог. Как и многие другие.

– Знаете, я иногда думаю: а может, Гитлеру действительно это самое Копье Судьбы помогало? Иначе как объяснить, что эти ничтожества, которые сейчас твердят, что ничего не знали, ни к чему не причастны, во главе с ним стали для немцев сверхчеловеками? Как в это можно было поверить, глядя на них? Действительно, мистика…

– Ну, вы с мистикой полегче! Знаете, наши американские психологи сейчас очень увлекаются тестированием – проверяют уровень интеллекта с помощью всяких вопросов. Протестировали они и этих ничтожеств, как вам кажется. Так вот у всех этих жалких, как вы выразились, людишек достаточно высокий интеллект…

– Верится с трудом.

– И тем не менее. 120 пунктов, набранные при тестировании, считаются средним интеллектуальным уровнем. Так вот ниже он оказался только у трех подсудимых.

– Не помните, у кого?

– Ну почему же… У Штрейхера, Заукеля и Кальтенбруннера… У остальных – выше. У Геринга, Шахта, Зейс-Инкварта и Дёница – исключительно высокие баллы. Исключительно!

– А у Риббентропа?

– Весьма высокий. Так что не надо думать, что это ослы и психопаты. Эти люди сумели воспользоваться исторической ситуацией, как говорится, оседлать волну… Но сейчас каждый из них сбит с толка, озабочен лишь своей судьбой. И думает только о том, как бы выжить. Любой ценой. Ради этого готовы на все. Но не знают, как именно это сделать и можно ли сделать вообще… К тому же, психика человека после такого сокрушительного падения с высот власти в бездну не выдерживает. Да и тюрьма непривычных к ней людей ломает. Впрочем, черт с ними! Что с нашей милой красавицей Ириной? Вы не знаете?

– Нет, – с трудом выговорил Ребров. – А что?

– Она выглядит усталой и задумчивой. Ну, вам, русским, это свойственно… Но мне показалось, что она было задумчива как-то особенно.

Ребров пожал плечами, встал. Он старался не смотреть в глаза Крафту.

– Мне пора. Много дел…

– Да-да, я понимаю – чем ближе начало процесса, тем больше забот.

Крафт смотрел на него понимающе и даже с сочувствием, но это понимание Реброву было невыносимо. Не говоря уже про сочувствие.

Генерал Филин слушал отчет Реброва о допросе Риббентропа. Слушал внимательно, но ни на секунду не переставая думать о своем.

Ребров, которого не переубедил разговор с Крафтом, не жалел красок, расписывая ничтожество Риббентропа, не стесняющегося своего ужаса перед судом, заискивающего перед следователями и охраной, всем своим видом показывающего, как он подавлен страданиями, выпавшими на долю человечества из-за преступных, как он сейчас понимает, действий нацизма, но тут же принимающего позу безвинно оклеветанного человека, когда речь заходит о его собственной вине…

А Филин, слушая разгоряченного Реброва, думал о том, что именно от раздавленного и поверженного в прах Риббентропа, которого теперь открыто презирают даже его подельники, во многом зависит, может быть, судьба всего процесса. Москва категорически требовала, чтобы договор о ненападении между Германией и СССР если и упоминался на процессе, то только в нашей редакции. Например, так, как говорилось в телеграмме Молотова: «22 июня 1941 года гитлеровские заговорщики, вероломно нарушив договор о ненападении, без объявления войны, напали на советскую территорию, начав, тем самым, агрессивную войну против СССР». И больше ни слова. Ни в коем случае. Стоять на этом любой ценой. Упоминание «секретных протоколов» к договору, вокруг которых может быть поднято множество спекуляций, не допускать. Как и политическое толкование событий, относящихся к заключению договора, которое предлагают англичане.

С политическим толкованием все было ясно. Его можно было развернуть в какую угодно сторону. Это тогда, еще до начала войны, все искали способа избежать столкновения с почувствовавшей свою силу Германией. Но сделать это за чужой счет. Все попытки СССР заключить союз с Западом против Гитлера кончились ничем. Запад крутил, тянул время, рассчитывая в конечном счете оставить Советский Союз один на один с Германией. Кстати, даже Черчилль назвал такую политику «величайшей глупостью» и признал: «Кремль потерял веру в обеспечение безопасности совместно с западными державами. Россия обязана позаботиться о себе». Но с тех пор прошло много времени, Гитлер разбит, и теперь много желающих доказывать, что и они пахали… А вот в действиях русских можно найти при желании много чего, что не укладывается в ваши «цивилизованные» представления о добре и зле. Где вы были со своими представлениями, когда мы захлебывались кровью под Москвой и Сталинградом!..

– Товарищ генерал, вы меня слышите?

Ребров удивленно смотрел на Филина.

– Извини, задумался. Ладно, с Риббентропом, с одной стороны, все ясно…

– А с другой стороны?

– А с другой, непонятно, все-таки непонятно, как он себя поведет во время процесса? Чего от него ждать? Передай Гектору, что нас интересует именно этот момент.

– А мне с ним все понятно – будет лебезить и выворачиваться. Врать. Делать вид, что ничего не помнит. Вот и все. Больше от него ждать нечего.

– Хорошо если так. А вдруг он способен выступить со встречными обвинениями? Или его к этому подтолкнут…

– А какие у него могут быть встречные обвинения? – не понял Ребров.

– Ладно, об этом в другой раз, – вздохнул Филин. – Мне надо срочно заглянуть к Покровскому, а ты готовь шифровку для Гектора.

Постскриптум

«Информация, которую посредством секретных операций смогли добыть советские разведчики во время Второй мировой войны, содействовала военным усилиям Советов и представляла такого рода материал, который являлся предметом мечтаний для разведки любой страны».

Аллен Даллес, директор ЦРУ США

Глава III. Секретные договоренности

Рабочий стол заместителя Главного обвинителя от СССР полковника юстиции Юрия Владимировича Покровского был завален бумагами так, что в них, казалось, уже не было возможности разобраться. Худощавый, седой, в круглых очках, с усами квадратиком, какие носили тогда многие советские руководящие работники, Покровский, явно нервничая, перечитывал бланки телеграмм, которыми его в отсутствие Руденко засыпала Москва.

Когда в кабинет один за другим вошли, весело переговариваясь Александров, Филин и помощник Главного обвинителя от СССР генерал-майор Николай Дмитриевич Зоря, красивый, темноволосый, сорокалетний мужчина, Покровский встал. Во время войны он был военным прокурором армии, затем помощником военного прокурора фронта, а перед назначением в Нюрнберг работал начальником юридического отдела советской части Союзной контрольной комиссии в Австрии, но оставался всего лишь полковником. Все же вошедшие были генералами, и потому он чувствовал некоторую неловкость. Филин эту неловкость почувствовал и поспешил перейти к делу.

– Как прошло совещание Комитета обвинителей?

– Разругались, – удрученно развел руками Покровский. – Когда я сказал, что мы просим отложить процесс на небольшой срок из-за болезни Руденко, Джексон чуть из штанов не выпрыгнул от возмущения. А потом заявил, что Соединенные Штаты начнут процесс в намеченное время, даже если им придется сделать это в одиночку.

– А англичане? – поинтересовался Зоря.

– Ну те как всегда, поближе к американцам – мол, пусть Советский Союз официально объявит о том, что берет на себя всю ответственность за дальнейшие задержки. Французы зато на нашей стороне. Даже пригрозили, что возьмут самоотвод, если процесс начнется без советского обвинителя. В общем, шум поднялся большой.

– Ну и на чем остановились? – озабоченно спросил Александров.

– Договорились еще раз встретиться вечером.

– В Москву уже доложили? – спросил Филин.

– Доложил… Вот последняя телеграмма: «Если на заседании обвинителей будет складываться мнение большинства обвинителей против нашего предложения об отложении процесса, то вы должны заявить, что вами не получено полномочий участвовать на процессе в случае, если процесс начнется без Главного обвинителя от СССР. И что вы вынуждены будете довести до сведения Советского правительства об отклонении предложения советского обвинителя и о создавшемся в силу этого положении…» Вот такие указания. Что теперь делать?

– Да уж, задачка на вычитание, – насмешливо покачал головой Филин.

– Тут еще разъяснение: «Наше предложение содержит в себе угрозу отказа от участия в начинающемся процессе, но еще не является отказом. Таким образом, наше предложение является способом давления на других обвинителей для достижения нашей цели»…

Наступившая пауза длилась довольно долго.

– Да, попал ты, Юрий Владимирович, – поднял брови Александров. – Тут не задачка, тут логарифм какой-то!

Покровский обвел всех взглядом, явно прося поддержки.

– Тут ведь дело-то еще в чем… Джексона можно понять. Порядок выступлений предусмотрен следующий. Первая речь – Джексона. Называется «Общий план, или заговор» и будет построена на документах, на анализе доказательств и потому займет два-три дня. После речи Джексона его помощники будут зачитывать суду все документы, на которые Джексон будет ссылаться в речи. Это еще несколько дней. Вторая речь – английского обвинителя. Она займет минимум одно полное заседание. Затем будут зачитываться документы. Третья речь – француза. А там Рождество и Новый год. Руденко будет выступать последним, в завершение. Англичане и говорят: зачем откладывать, если Руденко должен будет выступить через месяц в лучшем случае?

– Оно, конечно, – развел руками Александров, – только попробуй Москве это объясни. И ее тоже можно понять – как же процесс начнется без нас? За что мы кровь проливали?

– Я думаю, Москву больше интересуют нежелательные вопросы, – задумчиво сказал Филин. – И давление на комитет связано именно с ними. Москва хочет исключить возможность провокаций на сей счет.

– Ну, тут многое сделано, еще когда товарищ Руденко был на месте, – с облегчением доложил Покровский. – Окончательно принято общее решение Комитета обвинителей. Обвинители намерены энергично избегать скользких вопросов и не давать возможности подсудимым заниматься дискуссиями или вовлекать суд в дискуссии. В этой связи признали желательным обменяться списком вопросов, которые не должны обсуждаться на суде, с тем, чтобы иметь возможность во время процесса их отводить немедленно.

– Москва об этом уже знает?

– Я сегодня сообщил ей об этом.

В кабинет, постучав, вошел офицер с бланком очередной телеграммы, протянул ее Покровскому. Тот, прочитав, обвел глазами присутствующих.

– Москва не возражает против начала работы трибунала в отсутствие Руденко. Сам он прибудет в Нюрнберг при первой возможности.

– Москва, Москва… – ни к кому не обращаясь, заключил Филин. Его коронную присказку каждый мог понимать по своему разумению.

Оставив Покровского и Зорю решать какие-то свои дела, они вышли с Александровым из кабинета. В коридоре Филин спросил:

– Ты тоже, как и Ребров, считаешь, что Риббентроп ни на какие сюрпризы не способен?

Александров спешить с ответом не стал.

– По тому, как он выглядит сейчас, нет. А что может случиться? Кто его знает… Если на него надавят и надавят хорошо… Вопрос – кто?

– Ну, варианта два. Или американцы, или – свои. Из своих это может сделать только Геринг, который сейчас разыгрывает из себя лидера подсудимых, этакого тюремного фюрера. И ставку он делает на то, чтобы рассорить нас с союзниками. Риббентроп, по своей привычке подчиняться, его слушает, но не до такой степени, чтобы бросаться на амбразуру.

– Пожалуй, – согласился Александров. – Во всяком случае, пока…

– Второй вариант – американцы. Мы не знаем, какую работу они ведут в тюрьме. Вернее, знаем, что ведут, но не знаем, какую именно. Они записывают все разговоры заключенных между собой, когда те думают, что их не слышат. И потом, эти так называемые тюремные психиатры и психоаналитики… На самом деле, они, скорее всего, штатные разведчики, обученные вести доверительные беседы, колоть собеседников, оценивать их моральное состояние, находить их слабые места. Для заключенных они – свет в окошке. Отчеты о беседах в камерах сразу поступают к американским обвинителям и в спецслужбы…

Ну и, понятное дело, можно не только слушать, но и давать советы, направлять. И посоветовать, например, поставить вопрос о секретных договоренностях.

Постскриптум

Молодой американский врач и психиатр Леон Голденсон наблюдал за психическим состоянием заключенных и главных свидетелей. Все они, по его утверждению, еще вчера паладины дьявола, теперь, напуганные, старались произвести на любого американца хорошее впечатление, добиться маленьких преимуществ и тем самым, возможно, спасти свою жизнь.

Как правило, они не скупились давать информацию, особенно если она отягощала вину других. Себя же самих они представляли совсем не значимыми и невинными.

Голденсон, хороший слушатель и наблюдатель, понимавший даже язык жестов, беседовал с ними на немецком языке. Это были беседы с персонажами «из ледяной вселенной», напишет он позже…

Глава IV. Ты с нами?

В этой полуподвальной пивной в сохранившейся части Нюрнберга, судя по всему, собирались все спекулянты, шлюхи и прочие темные личности города. Дым тут, несмотря на мерзкое пиво, стоял коромыслом. Олаф сунул хозяину несколько долларов, тот услужливо тут же приволок для него из подсобки отдельный столик, три стула и установил в углу. Обмахнув столик полотенцем, он почтительно осведомился, чего подать.

– Настоящее пиво у тебя есть? – поинтересовался Олаф, усевшись спиной к стене так, чтобы видеть весь галдящий зал и входную дверь.

– Есть для особо почетных гостей, но… – многозначительно протянул хозяин.

– Деньги пусть тебя не волнуют, – бросил Олаф, выкладывая перед собой пачку настоящих американских сигарет.

Парочка размалеванных девиц с жадными глазами сразу стала подбираться поближе к его столику.

– И скажи своим шлюхам, чтобы они меня не беспокоили, – твердо сказал Олаф, глядя в глаза хозяина пивнушки немигающим взглядом.

Тот понимающе кивнул головой и сразу же отмахнулся от девиц, как от мух, полотенцем. Девушки, тяжело вздохнув, с разочарованным видом стали выглядывать других клиентов.

Олаф смотрел на всю эту мерзкую публику и думал, что при Гитлере, тут надо отдать ему должное, этих людей словно и не было. Они то ли не существовали, то ли не высовывались. Суровая имперская плита висела над их головами и грозила раздавить в любой момент без всякой жалости каждого. Теперь эту плиту разнесли орудия и бомбы союзников, и немцы превратились в стадо распущенных и жадных млекопитающих. А может, и в голодных, перепуганных овец. Кому что по силам и по душе.

Хозяин поставил перед ним кружку пива, но уходить не спешил – ждал, когда Олаф оценит его качество. Олаф отхлебнул глоток – пиво было настоящее, немецкое.

– Порядок, – кивнул Олаф. – То, что надо… Когда ко мне придут, принесешь еще такого же.

Хозяин по-военному кивнул и удалился. «Этот порядок помнит», подумал Олаф.

В последнее время, благодаря барону, он научился смотреть на происходившее вокруг гораздо спокойнее. Поражение Германии подняло наверх грязную и мутную пену, считал барон, но скоро все уляжется, немцы вспомнят свои извечные национальные добродетели и примутся за работу. Ситуация полной катастрофы и национального унижения, как после Первой мировой войны, когда Германию топтали, поставив на колени, не повторится. Американцы вовсе не стремились превратить Германию в «картофельное поле», потому пришли к выводу, что ее полный крах послужит на пользу только России. Более того – мощь Германии очень скоро может понадобиться Западу для уравновешивания неимоверной советской мощи. Так что Германия не будет уничтожена, ей дадут подняться, а дальше будет видно. Сегодня никто не может сказать, каким будет новый послевоенный мир, ясно только, что это будет противостояние Запада и Советов. Оно уже идет и с каждым днем набирает силу. И только предстоящий процесс над нацистской верхушкой пока объединяет их…

– Вы Олаф Тодт?

У его столика стояла молодая темноволосая девушка в наглухо застегнутом плаще с решительно сжатыми губами. Ее можно было бы назвать хорошенькой, если бы не чрезмерно суровое, даже ожесточенное выражение болезненно бледного лица.

– Допустим.

– Я – от Гюнтера.

– А где он сам?

– Скоро будет.

– Отправил вас на разведку, – усмехнулся Олаф. – А сам сидит в засаде…

Девушка его шутки не оценила, она смотрела на него холодными глазами, изредка бросая настороженные взгляды по сторонам.

– Садитесь, – кивнул на стул Олаф. – А то вас примут за проститутку, набивающую цену.

Девушка села.

– А я что, похожа на проститутку? – без особого интереса спросила она.

– Не очень. Хотя сегодня слишком много немок, которые ведут себя именно так…

– Я не из них.

– Это я понял. Как вас зовут?

– Гизела.

Около их стола возник хозяин с двумя полными кружками в руке.

– То самое, – многозначительно сказал он, поставил кружки на столик и почтительно удалился.

– Попробуйте пиво, – предложил Олаф. – Не пожалеете.

Девушка ничего не ответила, но пива отведала. Она была чертовски неразговорчива. И, к тому же, сильно занята какими-то своими мыслями. Как это и положено фанатику. Интересно, какие у них отношения с Гюнтером и что их связывает?

За соседним столиком какой-то пожилой господин грохнул пустой кружкой по столу и громко воскликнул:

– Разве это пиво? Это же вода!.. До чего довели Германию эти нацистские мерзавцы! Когда же наконец русские и американцы вздернут их? Пусть поболтаются на виселицах!

Гизела бросила на мужчину быстрый взгляд. И взгляд этот был полон презрения и ненависти, отметил Олаф. Видимо, девушка прошла школу «Гитлерюгенда» и поработали там с ней на совесть…

– Привет, Олаф! Рад тебя видеть, дружище.

Перед ним стоял Гюнтер Тилковски. Он был в пальто с поднятым воротником и шляпе, надвинутой на глаза.

– О господи, ты похож на американского шпиона! – засмеялся Олаф.

– Я бы им стал, да не знаю, возьмут ли меня, – хмыкнул Гюнтер, усаживаясь напротив него.

Он взял полную кружку и отхлебнул большой глоток.

– Ого, вот это пиво! Обычно здесь подают полное дерьмо. Такое же дерьмо, как вся Германия теперь!.. Впрочем, у вас там во Дворце юстиции, наверное, пиво всегда настоящее?

Олаф согласно кивнул.

– Нам надо поговорить с глазу на глаз.

– Не думаю, что Гизела нам помешает, но… Раз уж ты так хочешь…

Гюнтер повернулся к Гизеле:

– Иди погуляй, я скоро вернусь.

Гизела все с тем же непроницаемым лицом встала и вышла из пивной.

– Где ты сейчас живешь? – поинтересовался Олаф.

– Да какая разница! – отмахнулся Гюнтер, снова припадая к кружке. – Ну, у Гизелы. И что из этого? Ты давай говори, что тебе надо.

– Я хочу знать, что ты собираешься делать? У меня есть сведения, что готовится акция…

– А я тут при чем?

– Брось, Гюнтер, я говорю серьезно. Ты хочешь освободить жирного Германа и компанию…

Гюнтер наклонился вперед и с вызовом сказал:

– Нет, Олаф, я хочу показать этим американским воякам, что они в Германии, а не у себя в Алабаме. Я хочу показать им, что Германия еще жива, и в ней есть люди, с которыми надо считаться. Есть у меня такие мысли.

– И как ты намерен это сделать?

– Как? – Гюнтер помолчал. – Ты же знаешь, что о таких вещах не болтают посторонним. Но Олафу Тодту я могу это сказать… Если Олаф Тодт продаст меня, значит, мне нечего делать на этом свете. А план очень прост. Мы проникнем во Дворец юстиции, возьмем заложников из американцев или англичан и потребуем взамен освободить пленных…

– Ты уверен, что это стоит делать?

Гюнтер со смаком допил пиво.

– Уже все решено. Неужели ты думал, что Гюнтер Тилковски будет смирно перебирать кирпичи и выпрашивать бесплатную похлебку? Ну и к тому же, на проведение этой акции нам выделены хорошие деньги. Если все пройдет успешно, нас сразу же переправят в Южную Америку.

Олаф помолчал.

– А Гизела?

– Она со мной. Она часть нашего плана. Важная часть. Я знаю ее давно.

– Она что – фанатик? Поклонница фюрера?

– Она немка и любит Германию.

– Понятно. Школа «Гитлерюгенда»…

– Вся ее семья погибла во время бомбежки Дрездена, когда англичане стерли город с лица земли вместе со всеми, кто там был…

– Кстати, Геринг, которого ты собираешься спасать, клялся, что ни одна бомба не упадет на немецкую землю.

Гюнтер пожал плечами.

– Мы с тобой тоже кое в чем клялись… Времена меняются.

– Да, времена меняются, и это надо видеть.

Гюнтер серьезно посмотрел на Олафа.

– Не надо объяснять мне, что к чему и на каком свете мы сейчас пребываем. Я это знаю не хуже тебя. Но я уже принял решение. А Гизела уже добыла пропуск во Дворец. Через одного из офицеров американской охраны. Сейчас она изучает все здание, входы, переходы, запасные выходы… Она уже установила, что наиболее удобным моментом для нападения может служить время обеда или ужина, когда их ведут в столовую по узкой лестнице, около запасного выхода… Охрана в это время незначительна. К тому же, на кухне работают наши пленные… С ними нужно установить связь, часть наверняка согласится нам помочь… Ты же работаешь сейчас во Дворце, как тебе наш план?

– Очень рискованный. Очень много неясностей и допущений. К тому же, сейчас, после вашего побега, охрана настороже. Если действовать, то чуть позже, когда американцы успокоятся.

– Значит, ты с нами?

Олаф какое-то время молчит.

– Во всяком случае, я не против вас, Гюнтер.

Постскриптум

«Трудно описать или представить гипнотический эффект, который Гитлер оказывал на тех, кто с ним сталкивался. Даже те, кто находился в непримиримой оппозиции к фюреру, признавали силу излучаемой им энергии и чувствовали его непреодолимую привлекательность, хотя позднее переживали замешательство и чувство вины. Это качество присуще, как правило, очень сильным личностям, и именно харизма, а не эманация зла, была наиболее проявленной чертой Гитлера».

Гертруда Юнге, самая молодая из трех секретарей фюрера

Глава V. Должностное преступление

Ребров лежал на кровати в своем номере отеля, бесцельно уставившись в потолок. Мысли его путались, он то думал об Ирине, то пытался заставить себя анализировать последнее донесение Гектора, в котором тот давал свой расклад игр, ведущихся с Риббентропом.

Оказывается, взбодрившийся и все больше набирающийся наглости в последнее время Геринг убеждает Риббентропа уделить особое внимание «секретным протоколам» и заявить о них при первой же возможности. Его поддерживает Франк, утверждающий, что Риббентроп должен сказать, что был заговор между Гитлером и русскими и потому Сталина и Молотова следовало бы посадит