Татики Кэйко,
неутомимому журналисту

Якудза не зависят от установленных норм. Или, по крайней мере, объявляют себя независимыми, а те, кто восхищается их подвигами, верят в это. Потому-то они никогда не носят часов, считая их наручниками. Не носить часы и быть свободными от времени — вот подлинный знак их свободы.

МАРУЯ САЙИТИ. ОДИН В ПОЛЕ
(Татта хитори-но ханран, 1972 г.)

Введение

Якудза — неотъемлемый элемент социокультурного ландшафта Японии. Даже те, кто никогда не сталкивался с ними лично, легко представляют себе этот образ благодаря кино, литературе или манге: это может быть грубый тип с набриолиненными волосами, в темных очках, гавайской рубашке и лакированных остроносых туфлях, или молчаливый старик в кимоно, затаившийся в своем логове в окружении подручных, готовых выполнить приказ, поклонившись на татами. А то и вовсе полуобнаженный мужчина, чье тело покрыто яркими татуировками. Или же бродяга — этакий современный Дон Кихот, бунтарь без причины, слегка романтичный, откровенно нигилистичный, отчаявшийся сам и внушающий отчаяние окружающим. И наконец, куда более редкий образ — деловой человек в галстуке, сидящий за компьютером в своем офисе. Это наиболее вероятный сегодня, но все еще малоизвестный облик японского крестного отца.

Якудза кажутся обособленными, скрытой, тайной частью японского общества, которое и само по себе остается загадочным. Их демонстративные мужественность и брутальность противостоят образу покорной, но утонченной гейши. Кажущиеся непобедимыми благодаря своему могуществу, они в то же время могут оказаться проигравшими на большой дистанции — будь то война банд или сама жизнь. Кроме того, в качестве героев кино и литературы они заставляют зрителей и читателей испытывать сильные эмоции. Но и вне созданного экзотического образа они воплощают силу, к которой, осознанно или нет, тянутся люди.

Японские гангстерские фильмы, зачастую заказанные как бывшими якудза, так и действующими членами группировок, снятые с их же участием в массовке, также усиливают эффект правдоподобия. В свое время публика ломилась на такие фильмы. Однако это вовсе не значит, что зрители собирались покрывать себя татуировками или отрубать мизинец в знак искупления позора, как делали герои на экране. Сейчас, конечно, криминальный мир уже не так популярен.

Успех от этого эффекта правдоподобия доставался не только актерам-японцам. Например, Ален Делон, сыгравший хладнокровного и методичного убийцу в фильме «Самурай» (1967, реж. Жан-Пьер Мельвиль), где японское название трактуется несколько вольно, многих поразил в Японии. Там он стал социальной (и рекламной) иконой, а его японский «аналог» из того же поколения Такакура Кэн[1] завоевал западную, преимущественно женскую, аудиторию.

С философской точки зрения история предполагает прогресс и неминуемый триумф демократии над тираническими формами правления. Вследствие чего организованная преступность должна относиться к архаичным, практически феодальным социально-экономическим структурам и ей суждено исчезнуть под натиском современности. Однако якудза по-прежнему многочисленны и могущественны в Японии — демократической, индустриальной и технологичной стране.

Что это, исключение или своего рода отставание? Факт существования организованной преступности в других странах доказывает: постановка вопроса неверна. Сравнение с другими случаями, в частности с сицилийской мафией, позволяет выявить общие черты у организованной преступности на разных континентах, демонстрируя, что ничего экзотического в этом явлении нет.

Феномен якудза имеет четкую историческую датировку и географическую локализацию. Конечно, бандитизм существовал в Японии всегда, но можно ли считать его явлением того же порядка? Да, в XIX веке существовали маргинальные группы, действующие вне закона, но были ли они предшественниками первых якудза? И действительно ли самурайский кодекс бусидо[2] придумали преступники?

Безусловно преступники нарушают закон, но их никак нельзя назвать революционерами. У них нет проекта переустройства общества. В лучшем случае преступность пропагандирует помощь вдовам и сиротам, защиту слабых. Ее покровительственность позволяет компенсировать недостатки государственной поддержки и иногда обеспечивает ей лояльность общества. Для Японии характерна историческая связь преступного мира с ультраправыми по трем направлениям: идеология, действия и организация. Таким образом, история якудза — это во многом история японского ультраправого движения.

Эта книга предлагает несколько гипотез о связи между якудза, национализмом, капитализмом и движением люмпен-пролетариата, в том числе и в наше время, когда нельзя не учитывать влияние нигилизма. Особое внимание в ней уделяется глубинным антропологическим связям. Сочетая этнографический подход, политическую историю и географический (или геополитический) контекст, автор стремится избежать ловушек эссенциализма, культурного упрощения и фольклоризма.

Анализ закона 1991 года, официально направленного на борьбу с организованной преступностью, и его последствий раскрывает масштаб политического вопроса, а именно глубинную двойственность государства. Осознание этого актуально как для Японии, так и для других стран. Однако рассуждение о политике Японии в конечном счете приводит к вопросу о реальной природе ее демократии и попытке понять роль символичной фигуры, иногда полностью скрытой, а иногда такой же заметной, как якудза. Речь идет об императоре, тэнно, или «монархе» в современной терминологии.

Чувствительная тема, деликатная методология

По определению, криминальный мир ведет свои дела в тени. Но каким-то образом он должен демонстрировать свое существование, иначе угроза, позволяющая ему манипулировать другими, останется лишь виртуальной. Якудза любят, когда о них говорят, пусть даже плохо, но не следует при этом заходить слишком далеко. Эта склонность к дозированной открытости позволяет получить определенное количество информации, часто из первых рук, поскольку японские крестные отцы любят откровенничать. Иногда они пишут мемуары. Известно также, какая территория подконтрольна якудза. Их достаточно легко опознать на улице или в баре. Благодаря новому закону, обязывающему любую банду регистрироваться и указывать адрес своей штаб-квартиры, каждый может узнать даже ее официальное местоположение.

Якудза нуждаются в определенной форме легитимации. Их лидеры поняли, что культурные, социальные и антропологические аспекты этого явления с его ритуалами, кодексами и обычаями можно сделать в некотором роде привлекательными, демонстрируя лишь их внешние проявления. Некоторые бандитские татуировки так красивы! Неужели не существует японских Робин Гудов? Разве мы жестокие громилы? Разве за теплом стаканчиков саке, которыми обмениваются при посвящении, не раскрывается почти нетронутый мир древних традиций? «Кодекс чести» не может быть пустым звуком!

Вывод, который делает на итальянском примере криминолог Клотильда Шампераш, справедлив и для Японии: «стремление к легитимации — неотъемлемая черта любой мафии. Изначально это проявляется в создании оправдывающих мифов, среди которых главенствует образ "человека чести" и его кодекс поведения. Мафиози как "социальный предприниматель" участвует в построении мифа о "хорошей мафии". Мафиози предоставляет рабочие места, доходы, позиционируя себя не только как бизнес-лидер, но и как институцию, прибегая к которой можно получить доступ к повседневным товарам и услугам. Перераспределение ресурсов почти безболезненно заменяет насилие в качестве метода получения максимального контроля над населением»1.

Тем не менее понять детали этого механизма — задача не из легких. Необходимо выбирать крайне деликатную методологию исследования из-за характера «источников». Часто целью журналистских расследований, более или менее подробных, становится поиск сенсаций или страшных подробностей. И любопытство к экзотике, которое изначально сопутствует восприятию Японии, может препятствовать критическому взгляду и необходимой дистанции. Подобные исследования порой становятся предвзятыми, поскольку привлекают японские источники, предоставляющие только «удобную» информацию — из стремления создать положительный образ страны.

Ярким примером мифологизации служит история, связанная с возникновением группировки «Айдзукотэцу-кай»[3]. Основатель банды, от которой она ведет свое начало, Косака Сэнкити (1833–1885), часто упоминается как «странствующий рыцарь» (кёкаку), находившийся под покровительством рода Айдзу, который вернул себе милость при новой власти эпохи Мэйдзи[4]. Он стал профессиональным игроком (бакуто) и за эту деятельность был заключен в тюрьму на срок около десяти месяцев в 1883–1884 годах.

Однако у него было и другое занятие: он был исполнителем нанива-буси[5], песен, также известных под названием рокёку, которые обычно сопровождаются игрой на сямисэне (лютне). Произведения этого жанра, зародившегося в регионе Кансай[6], исполнялись в специальных залах, а затем и в театрах, которые стали открываться в конце эпохи Мэйдзи. Нанива-буси «повествуют истории о великодушных героях, преданных вассалах или добродетельных женщинах, которые всегда остаются верны чувству долга (гири), какие бы невзгоды им ни пришлось перенести»2.

Иными словами, Косака сам сочинял истории, включая те, что служили его собственным интересам и интересам его криминального окружения. Учитывая невероятную популярность нанива-буси вплоть до середины XX века, можно понять, каким образом якудза создали собственную легенду и почему она оказалась столь живучей. Группировка бакуто, которую, как предполагается, основал Косака в 1868 году, не похожа на современную мафиозную структуру. Однако она послужила основой для ее формирования, в частности, благодаря сыну Косаки — Уносукэ, который в 1886 году создал настоящую преступную группировку «Айдзукотэцу-кай».

Трудности с получением информации создает и японская полиция. Руководствуясь официальными установками правительства и требованиями общественности, она считает делом чести не только взять под контроль преступный мир, но и покончить с ним. Полицейские отчеты о расследованиях, оформленные в виде «Белых книг», общедоступны и изобилуют данными, но носят парадоксальный характер. Они демонстрируют масштаб явления, подтверждая тем самым его реальное существование. В гонке за статистикой из года в год растет количество арестов, а преступлений меньше не становится: подобно Лернейской гидре, на месте отрубленных голов мгновенно вырастают новые.

С 1926 года полиция использует выражение «борёкудан» (что дословно означает «банды насильников») вместо слова «якудза» (официально термин «борёкудан» был закреплен законом 1991 года). Таким образом, японские стражи порядка указывают на реальные действия: принуждение с особой жестокостью, организованное групповое насилие… То есть полиция акцентирует внимание на видимой части преступлений, например уличных драках, фотографии которых охотно тиражируют СМИ. Но при этом оставляет невидимым самое главное: структурирование общества посредством системы покровительства, взыскания долгов и наложения обязательств.

Фактически мы сталкиваемся с проблемой корректной идентификации явлений организованной преступности, которую терминология, к тому же подвергаемая манипуляциям, передает не всегда адекватно. Благодаря кажущейся близости, представителей якудза и борёкудан зачастую объединяют в одну и ту же категорию преступности, в то время как между ними имеются существенные различия, в том числе связанные с историей их возникновения. Игроки — не то же самое, что уличные торговцы. Но именно из этих двух социальных групп, по мнению исследователей, сформировались якудза3. Они же держат дистанцию с бандитами и хулиганами.

Все эти миры существуют бок о бок, но отнюдь не смешиваются друг с другом. Это хорошо видно в районах сакариба — буквально «местах, где веселятся». В японском языке есть еще одно слово для названия подобных кварталов — мидз сёбай, дословно «торговля водой». На самом деле имеется в виду не вода, а удовольствия, которые могут принимать жидкую форму (алкоголь, жидкости половой секреции, время). В один и тот же момент там не могут встретиться представители разных миров. Во время праздника уличные торговцы работают перед храмами и на улицах, игорные притоны же скрываются внутри зданий. Но есть и то, что их сближает: все они вне закона. Кроме того, у них схожая иерархическая структура (с соответствующей терминологией), похожие модели функционирования и, наконец, близкая идеология, связанная с японской имперской традицией.

У якудза есть собственные представители в прессе, оказывающие влияние на общественное мнение, так называемые журналисты гокудо[7]. Буквально «крайний путь», так изначально обозначали человека, познавшего буддистский закон, однако позже это слово стало эвфемизмом, используемым якудза для самонаименования. «Журналисты гокудо» вращаются в среде якудза, получают необходимую информацию, которую при необходимости могут приукрасить или драматизировать. При этом они четко понимают, когда нужно остановиться.

Те, кто преступил границу дозволенного, хранят не лучшие воспоминания, если, конечно, остаются в живых. Например, бывший якудза, ставший писателем, Ацуси Мидзогути был ранен ножницами за то, что «наговорил лишнего». Помимо «журналистов гокудо», есть и бывшие члены преступных группировок (а может, и не такие уж бывшие, поскольку бывших не бывает), которые либо рассказывают собственную историю, как Абэ Дзёдзи (1937–2019), либо берутся за романы о преступном мире, как Фудзита Горо (1931–1993), которого считают пионером этого жанра.

Эти истории могли бы быть полезны в качестве свидетельств, но в них не всегда удается отделить правду от вымысла: чересчур романтично все изложено — кодекс чести, благородство, доблесть. Более полными, но все же до определенной степени, можно назвать книги ключевых действующих лиц, таких как Юкио Яманоути (р. 1946), долгое время служившего адвокатом клана «Ямагути-гуми». Кроме него, интересны материалы увлеченного историей журналиста Ино Кэндзи, историка-исследователя Миядзаки Манабу, имеющего якудза среди предков, или же криминологов, глубоко изучивших эту тему.

Якудза традиционно любят гангстерские фильмы, подобно советским руководителям, которые обожали Джеймса Бонда, и регулярно подбрасывают новые идеи и сюжеты для продолжения. Для этого даже существует специальная пресса — дзицуваси, «журналы правдивых историй». Очевидно, что в самом названии заложена ирония. В зависимости от своего направления то или иное издание публикует сплетни, скандальные происшествия с участием якудза, истории о привидениях, эротические рассказы, сопровождаемые пикантными фотографиями. Предоставляемая ими информация о преступном мире может быть полезной, но едва ли поддается проверке…

Западные исследователи, пытавшиеся совместить в своих работах исторический и антропологический подходы, представили механизмы функционирования якудза, их иерархию, ритуалы и свод правил (татуировки, стиль одежды, обычай отрезания пальца — юбицумэ — в качестве наказания)4. Сделав акцент на системе ценностей, которая якобы превращает якудза в современных рыцарей, они создали образ на стыке людей чести и «благородных разбойников»5. В этих исследованиях есть подробный разбор правонарушений и описание внутренней организации6. Однако специалистам, за исключением отдельных случаев, не всегда удавалось глубоко изучить связи якудза с миром политики7. Эта тема, надо признать, носит деликатный характер, учитывая социально-политическое устройство Японии, которое имеет мало общего с западными демократиями.

Япония действительно представляет собой как бы две империи. С одной стороны, это территория, где все подчинено и фактически, и символически фигуре императора, тэнно. С другой стороны, это также пространство, где правят якудза, используя для этого разнообразные средства: рэкет, запугивание, шантаж, азартные игры, проституцию, совмещая их с нелегальной, а порой и легальной деятельностью, наркотрафиком и политическими диверсиями.

Империя якудза простирается и за государственные границы, сложно сказать, насколько далеко. Во времена экономической эйфории 1980-х годов американские руководители и публицисты выражали обеспокоенность по поводу ее распространения в направлении Соединенных Штатов и других стран, вовлеченных в наркоторговлю. Сегодня проблема, очевидно, сместилась в сторону Восточной Азии, и для ее понимания потребовалось бы провести отдельное исследование в каждой из стран. В действительности же судьба якудза решается в самой Японии и связана с неонационализмом и новыми экономическими возможностями.

Плющ и ромб Японии

Политической теории, противопоставляющей капитализм добродетельный и правовой капитализму хищническому и мафиозному, свойственен ряд ограничений при изучении различных экономических кризисов, типа ипотечного, или явлений, остающихся в рамках закона, но граничащих с криминалом, например офшоров и прочих схем отмывания «грязных» денег.

Одно из направлений этой теории затрагивает тему паразитизма: якобы преступный мир ничего не производит. Однако благодаря функциональной «защите» «нормальных» видов труда — через pizzo[8], или рэкет, — это сообщество, по сути, гарантирует стабильность производственных отношений. А благодаря все более глубокому внедрению в сферы, приносящие доход, оно само становится «производителем». В настоящее время криминальное сообщество полностью интегрировано в капиталистическую систему, что хорошо видно по полному циклу оборота наркотиков — от выращивания мака до продажи готовых упаковок, включая лабораторное производство.

Некоторые якудза даже заявляют о своей экономической полезности, о чем свидетельствует название одного из их идеологических объединений, основанного в 1931 году, — «Производственная партия» (Сэйсанто). Ее цель сводилась к поддержке стойких рабочих и крестьян в их борьбе против бюрократии и «нуворишей» (нарикэн), чьи состояния выросли на финансовых аферах.

Деятельность преступного мира ориентирована на «самовоспроизводство». Так, незаметно или открыто (благодаря литературе и кинематографу) в общественном сознании легитимизируется система моральных ценностей мафии: жесткая иерархия, повиновение и покорность, силовое доминирование и насилие.

Другое направление этой теории находит источник проблем исключительно в культурных причинах. Объясняя реальность грандиозной глобализации криминальной экономики, присутствующей во всех странах (оборот наркотиков, оружия, продажа органов, индустрия азартных игр и т.д.), она ставит вопрос о «столкновении цивилизаций», в основе которого противоборство не различных религий, а более или менее тайных сообществ, сформированных определенными социокультурными факторами.

В конечном итоге наибольшую убедительность демонстрирует теория плюща, сформулированная на примере современной Италии8. Согласно ей, мафия прирастает к государству, подобно тому как плющ обвивает дерево. Она не всегда является паразитом, ведь плющ губит дерево лишь в тех случаях, когда оно недостаточно жизнестойко. Преступный мир нуждается в государстве как в опоре, в то время как государству он служит для выполнения грязной работы или управления не желающей ему подчиняться частью общества. Государство и преступный мир сосуществуют в симбиозе, в состоянии взаимного притяжения. Теория плюща близка взглядам американского социолога Чарльза Тилли, для которого преступность представляет не противоположность легитимному государству, а его дополнение9.

Согласно этой точке зрения, организованная преступность, играя роль соперника и конкурента государства, в то же время остается его партнером, поскольку приспосабливается к нему. Она не стремится к свержению власти, а старается использовать ее в своих целях и держать под своим контролем. Симметрично и государство может представлять собой группу дельцов, захвативших власть, вполне возможно, законными методами. Достаточно вспомнить «баронов-разбойников» (Джон Пирпонт Морган, Рокфеллер, Форд и пр.), прорвавшихся к власти в Америке благодаря многочисленным махинациям, или российских олигархов, распродавших советскую экономику по частям, или наркоторговцев в Колумбии и Мексике. Япония, при всей ее внешней благообразности и упорядоченности, в некоторых сферах, подчас весьма заметных, отстоит от этих стран не так уж и далеко.

Оспаривая представление о структуре якудза в Японии как о пережитке постфеодальной традиции, теория плюща выходит за рамки марксистской или либеральной философии истории, имеющей линейный телеологический взгляд на ход событий, ограниченный понятиями архаики, модерна и постмодерна.

Вопрос о «социальном бандитизме» в Японии

Историк Эрик Хобсбаум усматривает определенную связь между «бандитами чести» в эпоху феодализма и народными восстаниями XIX века, имевшую место в Европе. Ряд исследователей (Понс, Бурума, Синиавер[9]) допускает, что подобная связь существует и в Японии.

В наши дни этот вопрос приобретает идеологическую остроту: японская неонационалистическая литература настаивает на том, что первые националисты и азиатисты эпохи Мэйдзи выражали социальные устремления. Согласно этим источникам, аналогично вели себя и зарождавшиеся якудза, находящиеся с ними в близких отношениях. Брожение японского субпролетариата в конце XIX века привело не к социализму, а к популистскому симбиозу национализма и азиатизма.

Действительно, среди активистов многочисленных крестьянских восстаний, которые произошли в Японии в этот период, встречаются и профессиональные игроки бакуто. Их роль в переходе от сёгуната к Мэйдзи отмечают многие исследователи, правда, оценивая по-разному. Неоднозначность ситуации прекрасно иллюстрирует история Ямамото Тёгоро (1820–1893), более известного под прозвищем Симидзу-но Дзиротё, или Дзиротё из Симидзу, по названию одноименного городка.

По определению Филиппа Понса10, он был «бандитом чести». Однако его биография доподлинно неизвестна, поскольку основывается на сочинениях его приемного сына Амады Гуана. Эти сочинения многократно переиздавались, и в них Дзиротё представляется японским Робин Гудом11.

Дзиротё родился в Симидзу, небольшом, но важном городке, стоящем на оживленном тракте в регионе Токайдо между Киото и Эдо12. Его взял на воспитание родной дядя, торговец рисом. В пятнадцатилетнем возрасте молодой человек сбегает в город Эдо. История умалчивает о точных причинах его поступка. По одной версии, он украл у дяди деньги и поехал развлекаться, по другой — скрывался, совершив убийство. Через некоторое время он вернулся в Симидзу, где проводил много времени играя, затевал драки, а в 1842 году убил одного бакуто из-за долга. После чего он начал «бродячую жизнь» (мусюкунин[10]), зарабатывая на жизнь игрой и часто переезжая с места на место. Прославился он как «босс Токайдо» (Кайдо ити но оябун), чьи владения простирались до Нагои. Он продолжает играть, заниматься организацией заказных убийств и совершать нападения на конкурирующие банды бакуто.

В 1868 году гражданская война Босин[11] достигает своего апогея. 29 мая власти сёгуната вверяют Дзиротё охрану порта Симидзу и освобождают от ответственности за все преступления. На протяжении нескольких недель Дзиротё противостоит в Сунпу (нынешняя Сидзуока) отряду «Красные новобранцы» (Сэкихотай) под командованием некоего Курокомы Кацудзо (1832–1871), состоявшего на службе союза Сацума и Тёсю (Саттё) и сражавшегося в составе движения «Почитай императора» (сонно).

В идейно-политическом противостоянии двух воинов скрывалась и другая, куда более приземленная вражда. Курокома вращался в кругах бакуто. Он правил в Кои (будущая префектура Кофу), в то время как Дзиротё хозяйничал в Симидзу, они соседи. Их банды соперничают за контроль над речными перевозками по реке Фудзикава и заодно сопутствующей игорной инфраструктурой. Двадцать лет они беспрестанно сражались, порой участвуя в альянсах, прибегая к изменам, насилию и предательству.

Однажды экипаж одного из кораблей сёгуна стал жертвой резни во время ремонта в доках Симидзу в сентябре 1868 года. Опечаленный Дзиротё отправился собирать плавающие в воде тела, чтобы с подобающими почестями предать их земле. Этот поступок вызвал почтение у приверженцев обоих лагерей. Историки обычно усматривает в этом доблестный акт рыцарского сострадания, однако, вероятно, здесь был двойной расчет: некоторые из людей Дзиротё участвовали в резне на стороне бакуто, чья победа еще не была очевидной. Дзиротё же, до тех пор официально состоявший на службе у сёгуната, чувствовал, что ветер меняется. После победы Мэйдзи он поначалу затаился. В феврале 1871 года он затеял проект по расчистке земель для сельского хозяйства, но бросил эту затею, встретив враждебное отношение крестьян из близлежащей деревни.

За некоторое время до резни в доках, в январе 1868 года, его старый соперник Курокома Кацудзо вступил в новую регулярную армию. Однако позже был арестован по подозрению в дезертирстве и в октябре 1871 года обезглавлен. Дзиротё же начал заниматься чаеводством, используя труд заключенных, и спустя время создал судоходную компанию для сбыта своей продукции. Он также открыл школу английского языка — шаг, который можно счесть в равной степени и филантропическим, и корыстным, поскольку чаеторговля велась с международными партнерами.

Бакуто, обитающие среди низших слоев населения, представляли собой мощную сеть — и оказались втянутыми в водоворот народных волнений.

В 1880-е годы японская деревня переживала период экономических, социальных и политических потрясений13. Аграрная реформа 1873 года обложила землевладельцев более тяжелым налогом, уничтожив самых слабых. Дефляционная политика министра финансов Мацукаты в 1881–1885 годах повлекла обвал цен на сельскохозяйственную продукцию. Налоги росли, а обязательная воинская повинность, распространявшаяся на юношей, достигших двадцатилетнего возраста, называлась в народе «кровавый налог» (кэцудзэй).

Бакуто представляли для нового правительства Мэйдзи определенную проблему. Часть из них участвовала в Движении за свободу и народные права (Дзию минкэн ундо), где их роль непрерывно росла, как, например, во время крестьянского восстания в Титибу в 1884 году14. Другая же часть, выходцы из батальонов добровольцев сёгитай[12], поддержавшие имперскую реставрацию и обеспечившие победу, не желали расставаться с оружием. Будучи верными самураями, они так и не получили статуса сидзоку[13], который был положен им за хорошую службу. Их затяжные переговоры о его получении потерпели окончательную неудачу в июле 1878 года15. Новый же режим вызывал разочарование и недовольство. Тем не менее бакуто оказались очень полезны для режима, как показывали примеры Дзиротё на Токайдо или «Гэнъёся» в Кюсю: они создали рынок труда для народных масс, тем самым способствуя экономическому развитию.

4 января 1884 года Министерство внутренних дел, которым тогда руководил аристократ старой закалки Сандзё Санэтоми (1837–1891), издало документ под названием «Рестрикт о наказании за преступные азартные игры» (Тобакухан сёбун кисоку). Облавы и аресты бакуто множились. Однако не всех арестантов постигла одинаковая участь. Дзиротё из Симидзу, например, не оставивший свои привычки, хотя и был арестован 25 февраля 1884 года за нарушение закона и приговорен к семи годам тюрьмы, через несколько месяцев вышел на свободу. Косака Сэнкити из Киото, основатель банды «Айдзукотэцу-кай», открывший игорный притон в Осаке, также получил снисхождение.

Возникает вопрос: не стали ли меры 1884 года против азартных игр коварным способом сперва вызвать недовольство среди бакуто, одновременно создав юридические инструменты для их наказания, а затем, усмирив народное волнение широкой волной репрессий, сохранить над ними контроль, приручив их? Иначе говоря, обеспечить их трансформацию в ту форму, которую мы знаем теперь как якудза. Прозвание окарикоми («великая обрезка»), данное мерам 1884 года, служит тому свидетельством: обрезают, выравнивают, но не выкорчевывают с корнем. Иными словами, создание юридических рамок для преступления и наказания сопровождало политическую нормализацию, которая позволила отделить полезных мятежников от действительно опасных элементов.

Якудза и национальное строительство

Император — священный символ чистоты и власти, в социологическом и антропологическом смысле противостоит страху и преступному миру — символу преисподней и неповиновения. Тэнно и якудза исторически и геополитически формировались одновременно во второй половине XIX века. Во всяком случае если мы говорим о тэнно в современном его понимании, то есть рассматриваем период, начиная с императора Мэйдзи (Мацухито) и далее на протяжении всех последующих эпох — Тайсё, Сёва, Хэйсэй, Рэйва — вплоть до наших дней. И подразумеваем организованную преступность, а не грабителей с большой дороги, как феодальные времена.

Параллельное формирование необходимо учитывать, чтобы понять, почему в XXI веке в такой гиперсовременной, технологичной и, казалось бы, демократической стране, как Япония, все еще сосуществуют и тэнно, и якудза. При этом обе структуры не являются архаизмами, напротив, их наличие свидетельствует о процессе модернизации, который во многих отношениях можно назвать оригинальным, но никак не уникальным, если вспомнить аналогичные примеры мафии или каморры в Италии.

Исторически сложилось так, что возвращение японского императора на политическую арену, начавшееся с эпохи Мэйдзи в 1868 году и ставшее следствием промышленной модернизации страны, сопровождалось формированием организованной преступности, которая уже не имела ничего общего с разбойниками феодальных времен. Самые фанатичные сторонники императора — ультранационалисты — зачастую имели связи с преступным миром. По словам антрополога Джорджа Де Воса и психолога Мизушимы Кэйити, «гипернационализм идет рука об руку с романтической карикатурой на кодекс воинов, который и поныне используется группировками якудза»16.

В геополитическом плане возвеличивание тэнно приводит Японию к современной форме национального государства, норме, навязываемой Западом. Это происходит в конце XIX века, в период формирования режима Мэйдзи. И тэнно, и якудза имеют прямое отношение к Закону: первые, согласно конституции, принимают участие в его создании, пусть даже символическое, вторые его нарушают. На самом же деле и те и другие закон преступают, но по-своему, в зависимости от собственных интересов и обстоятельств.

Революционеры эпохи Мэйдзи с 1868 года терпеливо выстраивали отстраненный и сакрализированный императорский образ, учитывая конституционные и демократические нормы, при этом стремясь не снижать статус своего императора до уровня западных монархов. Критика императора стала преступлением, причем двойным: оскорбление монарха и оскорбление нации, согласно статье 73 Уголовного кодекса, принятого в 1880 году и дополненного в 1907-м. Несмотря на отмену этой статьи в 1945 году, публично оспаривать мнение императора по-прежнему сложно и опасно: ультраправые группировки могут ответить насилием на подобные попытки.

В то же время фигура императора сохраняла неустойчивое положение вплоть до начала XX века. Историк политической мысли Маруяма Масао (1914–1996) отмечал: «Японская империя всегда страдала от страха перед собственным крахом. Япония не может для собственной реструктуризации импортировать европейские системы... вместе с их непрерывными "усовершенствованиями" во имя модернизации, начиная с периода Мэйдзи. Она также не может просто полагаться на "естественную человеческую природу". Поэтому, с одной стороны, доминирующие идеологи постоянно опасаются уничтожения европейскими системами исконных японских традиций, с другой стороны — частный экономический сектор оценивает бюрократическую власть как чрезмерно формализованную, несовместимую с текущей ситуацией в аграрной стране. На почве этих противоречий появляются ультранационалистические организации, такие как "Гэнъёся"»17.

«Гэнъёся», основанная в 1881 году, фактически способствовала становлению современных якудза в политической роли, более того, возможно, она стала причиной их возникновения. До 1945 года она вдохновляла многие ультраправые организации и группировки своей идеологией, изначально популистской (в историческом смысле этого слова, то есть близкой к русскому народничеству), но быстро ставшей ультранационалистической, а затем азиатистской. Наличие различных группировок, формирующихся параллельно с современным национальным государством, ставит вопрос о параллельном сосуществовании противоположных явлений: законности и беззакония, насилия и ненасилия, — то есть вопрос о самой сути понятия «преступный мир».

Сравнение сицилийской мафии, калабрийской ндрангеты, неаполитанской каморры, с одной стороны, и японской якудза — с другой, позволяет выявить как различие, так и сходство между ними, которые соответствуют историко-политическим этапам и географическому расположению. Возникновение Каморры в Кампании, а затем мафии на Сицилии с разницей в несколько лет, то есть в конце XIX века, примерно совпадает по времени с процессом становления якудза в Японии, начавшимся в конкретном регионе — северном Кюсю.

Феномен каморры и мафии, имевший в основном городской характер, но выходивший и за пределы городов (как на Сицилии), тесно связан с монархией Бурбонов, правивших на юге Италии18. Их режим рухнул в ходе бурного процесса объединения Италии, когда друг другу противостояли не только отсталые аристократы и предприимчивые буржуа, но и различные социальные и политические слои в таких богатых, стратегически важных районах, как порт Неаполя или Конка д'Оро с его апельсиновыми рощами в Палермо на Сицилии.

В Японии городской субпролетариат использовался для достижения экономических и политических целей в пределах одного региона. Именно в этот период, во время реставрации Мэйдзи, формируется новое государство, основанное на капиталистической системе, которая опасается центростремительных сил по примеру объединения Италии. Но не стоит забывать, что при династии Токугава Япония была раздроблена на враждующие между собой феодальные владения, объединенные отнюдь не по якобинскому принципу, а насильно, под властью сёгуната.

Юго-западные феодальные владения стали основной движущей силой свержения сёгуната и установления нового режима. Особую роль сыграли феоды Тоса на юге Сикоку (нынешний Коти), Тёсю на западной оконечности Хонсю (нынешний Ямагути), непосредственно примыкающий к северной части Кюсю, Сага и Кумамото в меньшей степени и, главным образом, Сацума (нынешняя Кагосима).

Именно в этой части Японии сформировалась среда якудза, то есть организованная преступность, которая стала распространяться по стране, внедряя повсюду свою культуру взаимоотношений. Непосредственно она зародилась на территории нынешней префектуры Фукуока в пределах треугольника: на западе — город Фукуока, столица региона; на юге — угольный бассейн Тикухо; на севере — порты Модзи и Вакамацу (которые после слияния с соседним городом Кокура впоследствии образуют город Китакюсю); напротив Хонсю, по другую сторону узкого пролива Каммон, — порт Симоносэки. Портовые города Фукуока, Модзи и Симоносэки находятся ближе к Пусану, чем к Осаке, «японскому Манчестеру» эпохи Мэйдзи, или к Кобе, не говоря уже о еще более удаленной столице Токио, — само их расположение способствовало развитию имперского азиатизма.

В ходе этого этапа строительства современного национального государства новая японская полиция возникла раньше, чем якудза, а не наоборот. Разница во времени небольшая, но этот факт противоречит интуитивному представлению, будто сначала должна появиться преступность, а уже потом полиция. В этой сфере произошел явный разрыв с феодальной системой. Практика гонингуми, групп из пяти человек, которые следили за соседями, потеряла свое первоначальное значение и в эпоху Мэйдзи постепенно трансформировалась в тёнайкай (квартальные гильдии), хотя историки спорят о прямой преемственности между этими формами. Создается современная полиция, состоящая из государственных служащих. Новые префекты нанимают отряды бывших самураев, или расоцу, для патрулирования крупных городов19. Исчезают группы отокодатэ, так называемых отважных мужчин, которые выполняли функции полиции при сёгунате.

По итогам отчета Кавадзи Тосиёси (1834–1879), участника миссии Ивакура, направленной в Европу для изучения работы полиции, японское правительство отказалось от британской модели, которая, как и американская, показалась им слишком децентрализованной и чересчур автономной. В 1870 году оно предпочло французскую модель, более централизованную, при которой полиция полностью подчинялась Министерству внутренних дел, а затем, в 1880 году, объединило ее с немецкой моделью, отличавшейся еще большей зависимостью полиции от правительства20.

Согласно основополагающему тексту 1876 года, составленному Кавадзи и ставшему на несколько десятилетий своего рода библией для полиции, в первой же статье говорилось: «Нация подобна семье», а шестнадцатая статья гласила: «Японский народ — это дети, а полицейские — их няньки»21. В тексте отсутствуют упоминания императора, но также нет ни одного слова о борьбе с якудза (они еще не существовали на тот момент как организованная структура).

Философия патернализма, которую японская полиция демонстрировала с самого начала своего современного существования, до сих пор оказывает немалое влияние на преступную среду, особенно на ее взаимоотношения с судебными институтами, даже несмотря на реформы, проведенные после 1945 года. Принято считать, что японцы не любят обращаться в суд и предпочитают улаживать разногласия полюбовно. Это правда, и статистика подтверждает данный факт. Несмотря на видимость «правового государства», эта привычка объясняется, в частности, крайне малым количество адвокатов на душу населения (в 30 раз меньше, чем в США, которые держат мировой рекорд по этому показателю). В результате становится понятно, почему роль посредника в конфликтах де-факто остается за якудза.

Полиция прекрасно это знает. В результате, когда речь идет не о серьезных преступлениях, а о гражданских делах, полицейские неохотно принимают заявления, предпочитая запугивание профилактике. Свидетельство Итидзи Эйдзи, бывшего якудза, относящееся еще к 1950-м годам, показывает, что полиция идентифицирует и главарей, и участников бандитских группировок. Время от времени она устраивает облавы в игорных притонах, чтобы показать преступному миру, собственному начальству, а заодно и общественности, что полицейские не зря едят свой хлеб. Обязательно производится несколько арестов. Если полицейские сети оказываются пустыми, бандиты отправляют туда нескольких козлов отпущения, чтобы никто не потерял лицо. Члены группировок якудза, которые для этого жертвуют собой, попадают в суд и отправляются в заключение, проходят обряд инициации, называемый мигавари[14]. Такой обряд признается обеими сторонами и серьезно повышает статус этих людей внутри организации. После принятия закона против организованной преступности в 1991 году ситуация на этом фронте, похоже, стала постепенно меняться.

В 1874 году в Токио открылся Кейси-тё — Столичный департамент полиции. Он стал первым учреждением подобного рода в Японии. Объявление о приеме на службу гласило: «[Департамент] рекрутирует в свои ряды представителей самурайского сословия, считающих себя подлинными наследниками японской военной традиции, а не солдатами-призывниками, из которых состоит новая армия»22. Однако этот корпоративный дух не помешал новой полиции и новой армии работать вместе и руководствоваться одной и той же военизированной идеологией.

Вопрос проведения политических репрессий встал более чем через тридцать лет после смены режима. В 1900 году издается Закон об общественном порядке и полиции (Тиан кэйсацу хо). За ним в 1925 году следует еще более строгий Закон о поддержании общественной безопасности (Тиан идзи хо). Кроме того, статья 42 Закона о печати, принятого в 1909 году, запрещала любую критику конституции. Однако эти меры не были направлены против преступного мира. Они являлись непосредственно ответом на рост социалистического и профсоюзного движения конца XIX века.

Общество насилия

Профсоюзное движение, пришедшее в начале XX века на смену народным волнениям, встало на защиту прав человека, что вызвало тревогу у новых хозяев. Потребность в наемных охранниках с большими кулаками для его подавления стала очевидной. И первоначально эту задачу возложили не на полицию, а, наоборот, на «социальную группу» под названием «уголовный мир». Первые банды якудза, вышедшие из сетей вербовщиков рабочей силы в угольных и промышленных районах Северного Кюсю, нашли применение своим способностям и прошли подготовку именно в этом ключе.

Заказчики — носители идеологии империалистического ультранационализма, якудза полностью перенимают ее. Период формирования сообщества якудза, как и в случае с мафией и каморрой после войн Гарибальди, совпал по времени с выходом из эпохи Реcтаврации Мэйдзи (1868), которая постоянно протекала в условиях социальных и политических потрясений. Иначе говоря, формирование якудза происходило во время двадцатилетней агонии сёгуната и сорокалетней стабилизации нового режима. При этом подобная идеология характерна в равной степени как для националистов, так и для консерваторов, как для революционеров Движения за свободу и народные права, так и для ультранационалистических патриотов.

Опираясь на работы одного японского историка, Томас Хубер насчитал не менее семидесяти шести политических убийств в Японии в период с 1862 по 1865 год, то есть почти по двадцать в год23. Насилие представляло собой практику, которую революционеры эпохи Мэйдзи использовали для прихода к власти, а после победы — для ее удержания. Его считали законным средством, особенно в сословии самураев и среди их потомков, чей этос (круг людей, соблюдающих соответствующие обычаи) в значительной степени формировался в данном ключе, часто предельно упрощенном до формулы «презрение к смерти».

Бусидо («путь воина»), в феодальный период зачастую противоречивый, практически получает второе рождение, во всяком случае унифицируется под свои цели правительствами Мэйдзи, Тайсё и Сёва, испытывавшими потребность в национальном военном кодексе. Они прославляют послушание и мужество. Во время дела об оскорблении императора анархистами в 1910 году мятежникам ставилось в вину не насилие, а сама идея оспаривания верховной власти главной фигуры государства, фигуры императора.

Примечательно, что на протяжении второй половины XIX века и всего XX японские политические организации, формирующиеся вокруг ведущих политических деятелей, обзаводились отрядами телохранителей, готовых как минимум пустить в ход кулаки. Для выполнения радикальных задач, таких как политические убийства, уже использовались более серьезные исполнители, которые были напрямую связаны с якудза или недалеки от них.

Эта цепь «политического гангстеризма», как ее называет Филипп Понс, часто позволяла заказчику избежать ответственности, если расследование вообще до него добиралось24. Она создала систему взаимных обязанностей внутри этоса, основанного на насилии, жестком порядке и жертвенности. Клановость также поощряла культуру заговора, которая получила широкое распространение с 1920-х по 1940-е годы. В своей менее жестокой форме она принимала обличье политической интриги с участием «делателей королей», или людей, стоящих «за черным занавесом» (куромаку[15]), как в спектаклях театра кабуки.

Устранение противника или возможного предателя могло носить физический характер, то есть быть просто убийством, а могло быть и символическим, например, запугиванием (кёхаку). Если результат не достигнут, то начиналась кампания громкой и публичной клеветы (гайсэн). Эта практика применяется и в наши дни: активисты ультраправых организаций или якудза на автомобилях, оснащенных громкоговорителями, выкрикивают оскорбительные речи в адрес человека около его дома или места работы.

В соответствии с внутренним кодексом способность применять насилие — необходимое, но недостаточное условие для становления якудза. Если верить свидетельству Итидзи Эйдзи, в системе ценностей якудза главенствует другое качество: «Важнейшая вещь в нашей работе — мужество»25. Эта ключевая фраза, в которой упоминание слова «работа» свидетельствует о социальном признании профессии. И заключается природа мужества в утверждении силового превосходства, достигаемого всеми доступными средствами, включая насильственные.

«Если не обладаешь силой, любой может вторгнуться на твою территорию. А не сможешь его вышвырнуть — ты пропал. Потому никогда нельзя показывать слабость. <…> В драке... нужно превосходить противника. <…> Таково правило: ты обязан отдавать ровно столько же, сколько получаешь»26. Двойная самоидентификация — через профессию и ее практическое воплощение — опиралась на крайне эффективный механизм, который улица понимала мгновенно. Он давал понять роль индивида, значимость группы и внушал уважение всех сторон. «Без мужества тебя всегда будут угнетать: ты так и останешься на дне. Если по-настоящему мужествен, с тобой станут обращаться уважительно не только якудза, но и полиция»27. Перед лицом соперника, «если позволишь ему причинить тебе вред, не ответив тем же, тогда пострадаешь не столько ты, сколько все мы»28. Таким образом, «я», обретающее гордость в личном самоутверждении, не должно забывать о «мы» — группе, клане, мафии, а это и есть самое главное.

Насилие, отождествляемое с силой, с самого начала исключало женщин из числа якудза. Этот принцип парадоксальным образом привел к своеобразной инверсии гендерных ролей, поскольку ученик якудза вынужден выполнять всю домашнюю работу, традиционно считавшуюся женской (покупки, готовка, уборка, стирка). Впрочем, женщин не отвергали полностью, они были ценны как объекты для получения удовольствия и имели определенное влияние, оставаясь в тени. Они были в курсе дел, все знали. Они хранили тайны, вмешиваясь в нужный момент, гасили конфликты. Зачастую мужчины, готовые ради них на безумства, сражались за их внимание.

Тем не менее женщины никогда не становились якудза: «Любой мальчишка, имеющей хоть каплю мужества, скорее умрет, чем пойдет на предательство, но от женщин того же ожидать не стоит»29. Мир якудзa глубоко мачистский и патриархальный. Играя на образах мужественности, он, конечно, притягивает женщин. Но им в качестве компенсации или же в рамках участия в социальной жизни доверяли иную стезю — они играли роль гейш главных или второстепенных, реальных или воображаемых, или просто проституток. Внутри своего круга женщины управляли домашним хозяйством. Принцип «семьи», характерный для организованной преступности, проявлялся и на уровне отдельного дома, где вокруг семейной пары могло проживать множество людей.

За исключением специфических ситуаций, мир якудза не ограничивался одним только насилием. По словам Итидзи Эйдзи, «в романах и фильмах якудза то и дело пускают в ход мечи или револьверы, но все это — чепуха»30. Драки и убийства привлекают внимание полиции, тем самым отпугивая клиентов, а это вредит бизнесу: «В некотором смысле можно сказать, что мы обычно проявляем больше уступчивости, чем обычные люди»31.

Якудза также культивировали высокую степень солидарности, которая имела два измерения: внутри своей группы и между соседями. Внутри своего круга они держались друг за друга не по принуждению, а по взаимной договоренности, оказывая поддержку в денежных вопросах, при организации похорон или в иных щекотливых ситуациях. В отношениях с соседями они стремились поддерживать порядок, спокойствие и уважение. Чтобы его заслужить, нужно вести себя достойно. Итидзи рассказывает, как один из членов группировки, вечно пьяный, любил выходить на улицу и мочиться на передвижные тележки уличных торговок. Одна из них пришла с жалобой в штаб-квартиру. Немедленно якудза вышли с ведрами и тряпками отмывать улицу. Что касается виновника, то он получил по заслугам от своих же товарищей.

Проблему представляет встречающийся тип поведения среди якудза: они могут вести себя подобно бешеным псам, словно неуравновешенные подростки, которые вечно ищут драки и действуют так, как взбредет в голову. Именно это провоцирует насилие — легкое или тяжелое. Такие ситуации не редкость, они становятся следствием проявления той безумной детской природы, что есть почти в каждом человеке. Читая свидетельства Итидзи Эйдзи, можно поразиться градусу инфантильности якудза, словно речь идет о взрослых детях. Это свойственно их натуре: любовь к постоянной игре, ставшей основой их ремесла.

Однако следует остерегаться наивного или идеализированного взгляда на якудза, который к тому же навязывают те, кто в нем заинтересован. Ведь система взаимопомощи в мире якудза никоим образом не отменяет режима тотального доминирования, кажущегося безобидным, когда все идет хорошо, но на деле коварного, подразумевающего жесткое насилие, когда что-то идет не по плану. Кто виноват: отдельный преступник, который потерял контроль над собой, или структура, которая это допустила?

Социологическое и общественное происхождение якудза

В японском языке существует понятие кэгарэ, которое приблизительно можно перевести как «скверна»32. Оно означает ритуальную, духовную и социальную нечистоту. Исторически это понятие лежит в основе кастовости в японском обществе. Если можно представить себе японское общество в виде ромба, то на вершине этого ромба будет располагаться император (максимальная чистота), напротив — изгои, неприкасаемые буракумины[16] (максимальная скверна). Справа от центра находятся представители народного театра кабуки, слева — люди из мира проституции. От кабуки к миру проституции можно провести округлую линию, захватывающую народные массы и люмпен-пролетариат, к которым можно добавить проживающих в Японии корейцев (дзайнити). Этот полукруг соответствует миру якудза.

Две полюса — император и люмпен-пролетариат — не противопоставляются, а отражаются друг в друге. Подобно двуликому Янусу, они составляют лицевую и оборотную сторону одной и той же японской медали. Однако и тот и другой далеки от народа. Даже тэнно, несмотря на его исключительность и «странность» (ёсомоно), принято размещать на символическом краю японской культуры.

И император, и якудза иногда ведут себя демонстративно, иногда сдержанно, всегда оставаясь скрытными и загадочными. Однако порядок необходим — а значит, нужно выполнять и грязную работу. Это утверждение справедливо для Японии как в прямом, так и в символическом смысле. Тэнно неотделим от якудза, которые, выполняя «черную работу», то есть выходящие за пределы закона поручения власти, и, таким образом, представляя собой темный полюс, оправдывают символическое существование полюса светлого. Проще говоря, тэнно представляет собой порядок, якудза — беспорядок, но они не могут существовать друг без друга.

Исторически и социологически якудза происходят из японского люмпен-пролетариата. Суганума Мицухиро, бывший офицер полиции, служивший в рядах Главного следственного управления Министерства юстиции Японии (Коан-тёса-кан, оно же Коан), считает, что в настоящее время шестьдесят процентов якудза — выходцы из неприкасаемых буракуминов, тридцать процентов — корейского происхождения33.

Однако эти данные невозможно проверить, и вообще они вызывают подозрения по двум причинам. С одной стороны, со всеми источниками такого рода информации надо обращаться осторожно, а с полицейскими тем более, потому что они по определению выполняют поручения вышестоящих органов и неизбежно являются тенденциозными34. С другой стороны, такое утверждение о процентном соотношении провоцирует поиск козлов отпущения. Тем не менее, с учетом карьеры упомянутого бывшего полицейского и его «ревизионистских» позиций, его заявление можно с некоторыми оговорками принять на веру. По крайней мере, его сведения могут дать нам приблизительные представления о составе якудза.

По словам Ино Кэндзи, журналиста, изучающего якудза и японских ультраправых вот уже около пятидесяти лет, пропорция другая35. На свой прямой вопрос к члену «Ямагути-гуми» о составе он получил следующий ответ: «В общем, три, три, три». Что значило: одна треть — буракумины, одна треть — корейцы (дзайнити кориан) и одна треть — «изгои» (дороппу ауто) из гражданского общества. Согласно другому источнику Ино Кэндзи, четверть боссов высшего уровня имеют корейское происхождение.

Социальные траектории тех и других схожи. Зачастую нелегкая жизнь толкала представителей люмпен-пролетариата искать выход там, где их признали ли бы за людей, предоставили защиту, доход и некую иллюзию стабильности. Кроме того, буракумины находились под давлением социального наследия. Они родились в среде неприкасаемых, населяющих строго ограниченные гетто, расположенные в основном на западе и юго-западе Японии.

Корейское иммигрантское меньшинство разделяло схожую с буракуминами участь, с поправкой на то, что колониальный и постколониальный вопрос добавил сложности. Попав в Японию из-за нищеты на родине или будучи привезенными насильно, они внезапно в марте 1938 года оказались под действием закона о национальной мобилизации. А после поражения Японии в августе 1945 года их положение стало просто бедственны