Четыре парня — молодцы на диво!
Красавцы! Каждый был лихой танцор,
Все узкобедры и широкоплечи,
Усы торчком и все как на подбор.
Я слушала веселые их речи,
И, равнодушно опустивши взор,
Молчала я: душа была далече.
Молчит язык и слов недостает,
Когда на сердце злой печали гнет.
Взяла тут инструмент свой Хуанилья,
Таящий столько радостей и мук.
Далеко ветра уносили крылья
Его пергаментом смягченный звук.
Она запела. Песня, сегидилья,
Звучала в лад игре искусных рук.
За песни и за их очарованье
Италия завидует Испанье.
Пустились в пляс под звуки песни той
Лоренсо с Хустой, взявши кастаньеты,
К ним вмиг пристал цирюльник молодой.
Он лучшие выделывал курбеты,
Чем на прогулке графский вороной.
О ревность! Тяжелы твои наветы:
Я в это время увидала вдруг,
Как подошел твоей сеньоры друг.
Но радость я доставить не хотела
Ему своим уныньем и тоской,—
Скорей и я к подружкам подлетела
И закружилась в пляске огневой.
Я танцевала так легко и смело,
Что все признали первенство за мной.
Любовь и ревность вместе тут плясали…
А зрители все «браво» мне кричали.
Вдруг слышу голос: «Исавель моя!»
Он! Дон Хуан! Стоит со мною рядом.
Похолодела, запылала я.
Слова его мне были сладким ядом.
На сердце лед, в огне вся кровь моя.
Но крикнула ему я с гневным взглядом:
«Изменник! С равными себе водись;
Я бедная работница, стыдись!»
И по мосту скорее прочь пошла я…
