ОТ АВТОРА

В российском обществе широко распространено мнение, что са­мые важные действия совершаются и основные решения прини­маются на предварительном следствии, а не в суде. Что следователь напишет, то суд и признает установленным, и, значит, выступления защитников в судебных заседаниях лишаются смысла — все уже решено заранее.

Укреплению этого мнения способствует существующая судеб­ная практика, когда суды всё чаще соглашаются со следствием вопреки очевидному несоответствию его выводов закону и ма­териалам дела. Спорить с такой оценкой отечественного право­судия трудно. Самым эффективным способом преодолеть это унизительное мнение является участие в судебных заседаниях, упорное отстаивание закона и столь же упорное и последова­тельное обжалование незаконных и необоснованных приговоров и иных судебных решений. Хорошо, что наметилась тенденция расширения подсудности суда присяжных, значительно более объективного и независимого, чем суд «коронный». Но отстаивать закон и справедливость нужно и можно не только перед присяж­ными. При рассмотрении дела судьей единолично задача стано­вится труднее, но не является неразрешимой.

Представленные суду доказательства должны быть оценены с точ­ки зрения их достоверности, допустимости и относимости, выстроены в определенной последовательности. Надо стремиться убедить судей в том, что законным и справедливым будет именно такой приговор, на вынесении которого вы настаиваете. Добиваться справедливости удавалось и в судах, рассматривавших дела с участием народных за­седателей, которые не всегда соглашались исполнять роль безмолв­ных «кивал». Примером тому могут служить, в частности, помещен­ные в настоящем сборнике защитительные речи по делу Голомидова и по делу Худояна. Оба дела рассматривались на фоне развернув­шейся в стране борьбы с коррупцией, непримиримой, беспощадной и всеохватывающей. По обоим делам в начале судебного разбира­тельства ощущалось негативное отношение судей к подсудимым, об­винявшимся во взяточничестве. Однако к концу судебного следствия ситуация изменилась, и дела закончились в одном случае оправда­нием (дело Голомидова), а в другом — освобождением из-под стражи (дело Худояна).

Участвуя в судебных заседаниях, юрист, независимо от специ­альности, должен уметь правильно излагать свою позицию по делу, убеждать судей и присяжных заседателей, способствовать возникновению у них благоприятного для себя решения. Для это­го надо уметь правильно излагать свои мысли, учитывая особенно­сти аудитории, сочетая в речи логику и эмоции, правовой анализ и психологические особенности поведения истцов и ответчиков, подсудимых и потерпевших. Мало знать соответствующее законо­дательство, надо еще и овладеть основными приемами судебной риторики.

Красноречие, согласно толковому словарю русского языка, «дар хорошо и красиво говорить». Если это дар, нечто данное человеку свыше, то долг судебного оратора, т. е. человека, посвятившего себя публичному служению, требующему умения убеждать окружаю­щих, — развить в себе те качества, которые даны ему от рождения. Но даже если талант говорить красиво ему от рождения не до­стался, то умение говорить правильно, «чтоб не мог не понять его судья», он обязан. Талант дается нам свыше, а знание и умение — это результат наших собственных усилий.

Однако речь — это не обязательно публично произнесенный спич. Она, как известно, бывает устная и письменная. Речь — это любой связный текст, произнесенный либо написанный. Судебная речь — это и выступления в судебных прениях, и жалобы, и заявления, и хо­датайства разного рода.

Вместить в одну книгу все, что нужно знать и уметь судебному оратору, — задача невыполнимая. Один из наших коллег на вопрос, как долго он готовился к судебным прениям, ответил: «Последние два часа и всю предшествующую жизнь». И это не было преувеличени­ем. Потому что в судебном процессе как обвинитель, так и защитник обязаны мобилизовать весь свой опыт, житейский и профессиональ­ный, чтобы добиться справедливого приговора или иного судебного решения.

Задача судебного оратора — убедить суд, добиться, чтобы су­дьи поверили ему. Для этого надо, чтобы еще до начала его вы­ступления у слушателей возникло мнение о нем как о человеке порядочном. За каждым прокурором и адвокатом тянется шлейф представлений о нем — о его нравственных качествах в частности.

Изобразить честность и порядочность при их отсутствии, «сыграть» их не всякому под силу. Важно быть хорошим актером. С этой задачей справляются мошенники — но удачно выходит не у каждого.

Неискренность — это разновидность лжи. Великий А. Ф. Кони пи­сал: «Человек лжет обыкновенно трояким образом: говорит не то, что думает, думает не то, что чувствует, то есть обманывает не только других, но и самого себя, и, наконец, лжет, так сказать, в квадрате, говоря не то, что думает, и думая не то, что чувствует. Все эти виды лжи могут находить себе место в судебной речи, внутренне искажая ее и ослабляя ее силу, ибо неискренность чувствуется уже тогда, ког­да не стала еще, так сказать, осязательной» (Кони А. Ф. Избранные произведения. М., 1956. С. 98).

Очевидно, что грамотно выражать свои мысли может лишь тот, у кого они есть.

Блажен, кто крепко словом правит

И держит мысль на привязи свою…

(А. С. Пушкин. Домик в Коломне)

Для развития способности мыслить полезна философия. Но не менее полезно знакомство с классическим искусством — литературой, живописью, музыкой, театром. Юрист должен быть разносторон­не образованным человеком. Богатство и разнообразие человече­ских отношений познать только на собственном опыте невозможно. Именно это знание, необходимое для проникновения в психологию преступника, понимание внутреннего механизма человеческих поступков отличало лучших русских судебных ораторов XIX — начала XX века: Ф. Н. Плевако, С. А. Андреевского, Н. П. Карабчевского, П. А. Александрова, А. И. Урусова и, конечно же, А. Ф. Кони — звезду первой величины на этом небосклоне. Особенных рекомендаций заслуживает также замечательная книга П. Сергеича «Искусство речи на суде».

Следует упомянуть здесь и наших современников: С. А. Ария, А. Л. Мове, Я. С. Киселёва, И. Д. Брауде, братьев М. М. и И. М. Ки­сенишских и других, внесших свою лепту в развитие отечествен­ной школы судебной риторики. Изучение их судебных речей не­обходимо для юриста, как и знакомство с трудами по вопросам судебного красноречия. Весьма полезны будут также блестящие работы Ю. В. Кореневского и Г. П. Падвы «Участие защитника в до­казывании по новому уголовно-процессуальному законодательству» (М.: Юристъ, 2004); «Защита по уголовному делу» Е. Ю. Львовой, Т. Л. Живулиной, Г. М. Резника, С. В. Травина и С. Теймана (М.: Юристъ, 1998).

Когда несколько лет назад я только еще задумывался над идеей создания этой книги, название ее предполагалось иное — «Сум­бурные заметки о подготовке к судебным прениям, о теории и практике доказывания». Что из этого получилось, судить читате­лям. Во всяком случае, это не систематическое изложение теории и практики судебной риторики, теории и практики доказывания. Меньше всего мне бы хотелось стать автором учебников и посо­бий академического свойства. Думаю, что мои заметки имеют су­губо практическую направленность, особенно там, где речь идет о доказывании и доказательствах, и окажутся полезными для начинающих адвокатов. Надеюсь также, что включенные в книгу речи и документы, посвященные громким судебным процессам прошлого и на­стоящего, будут интересны самому широкому читателю.

e

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЗАМЕТКИ О СУДЕБНОЙ РЕЧИ

Не так говорите, чтобы мог понять, а так, чтобы не мог не понять вас судья.

Квинтилиан

О видах судопроизводства

>Юристам приходится выступать в судах по самым разным делам: уголовным, гражданским (причем не только в общих судах, но и в судах арбитражных) и даже, хотя и редко, административным. Не обходится без адвокатов и Конституционный суд — здесь вообще к ним, впервые, наверное, в нашей стране после 1917 года, отношение как нигде уважительное: по закону в Конституционном суде представителем может быть или юрист, имеющий ученую степень, или адвокат.

В силу части второй статьи 118 Конституции Российской Федерации «судебная власть осуществляется посредством конституционного, гражданского, арбитражного, административного и уголовного судопроизводства». Речи, произносимые в судебных заседаниях, обладают определенной спецификой, связанной с видом судопроизводства. Выступая в уголовном процессе, надо говорить иначе, чем в процессе гражданском, речь в суде арбитражном строится по иным правилам, нежели в суде общей юрисдикции (хотя и здесь, и там рассматриваются дела гражданские), а выступления в Конституционном суде больше напоминают доклады на научных конференциях.

Надо заметить, однако, что общего в построении судебных речей оказывается больше, чем различий. Во всех делах, независимо от вида судопроизводства, судебному оратору приходится выступать дважды, а если брать и реплики, то трижды, не считая выступлений по частным вопросам — при заявлении своих ходатайств и обсуждении ходатайств, поданных другими участниками процесса, выступлений с заявлениями и т. п.

В начале процесса по уголовному делу обвинитель излагает обвинение, а защита должна выразить свое к нему отношение, по окончании судебного следствия обвинители и защитники выступают в судебных прениях; в гражданском процессе вначале истец излагает исковые требования, а ответчик сообщает суду, согласен он с ними или нет и почему. После исследования материалов дела истец и ответчик выступают в прениях.

В Конституционном суде стороны сперва излагают свою позицию и ее правовое обоснование, а перед удалением в совещательную комнату для вынесения решения судьи выслушивают заключительные выступления сторон. Если в первоначальном выступлении излагаются более или менее подробно позиция стороны и доводы, эту позицию подтверждающие, то после заслушивания объяснений (показаний) участников процесса, в том числе свидетелей и экспертов, после исследования письменных и вещественных доказательств, других материалов дела (независимо от того, называются ли эти выступления прениями сторон или заключительными выступлениями) задача адвоката — проанализировать эти (исследованные в суде!) доказательства, дать оценку позиции противоположной стороны и сообщить суду, насколько, по его мнению, нашла подтверждение его собственная позиция. Неслучайно многие адвокаты (и прокуроры, впрочем, тоже) начинают свою речь в судебных прениях с фразы: «Ход судебного следствия и его результат приводят меня к выводу о том, что …» — и далее в зависимости от характера дела: «исковые требования имеют достаточно оснований», либо «обвинение нашло подтверждение в полном объеме», либо «позицию обвиняемого, отрицающего свою вину, представленные обвинением доказательства никак не опровергают…».

Виды судопроизводства отличаются по предмету исследования и процедуре. В то же время вряд ли можно говорить о различиях в способах оценки доказательств, в использовании речевых средств выразительности. Нет никакой разницы в анализе и оценке показаний свидетельницы о взаимоотношениях супругов, родителей и детей по гражданскому делу о лишении родительских прав и такой же свидетельницы по уголовному делу об убийстве женой истязавшего ее пьяницы мужа. Точно так же нет разницы в речевых средствах, характеризующих эти взаимоотношения. Очень близки с точки зрения судебного красноречия рассуждения в арбитражном суде по делу о несостоятельности и в суде общей юрисдикции по уголовному делу о преднамеренном банкротстве.

Отличаются судебные речи по делам, рассматриваемым в порядке конституционного, гражданского, уголовного и административного судопроизводства, главным образом соотношением разделов речи. В речах по делам гражданским необходимо больше внимания уделять правовой ситуации и доказательствам, подтверждающим выводы оратора. В речах по делам уголовным нельзя обойтись без оценки мотивов, которыми руководствовался обвиняемый при совершении инкриминированных ему действий (либо мотивов, исключающих возможность совершения им этих действий), без анализа данных, характеризующих личность обвиняемого, потерпевшего и других участников исследуемых судом событий. Нет необходимости в арбитражном суде разъяснять судьям психологию действий сотрудников юридического лица. В то же время в судебной речи по уголовному делу вполне уместны рассуждения о мотивах, которыми руководствовался тот же сотрудник юридического лица, обвиняемый в преднамеренном банкротстве.

Конституционное судопроизводство характеризуется высоким уровнем научного анализа законодательства. Конституционный суд Российской Федерации — это суд особого рода. Там не судят людей — там судят законы. Поэтому и состав Конституционного суда специфичен: в нем заседают не просто опытные юристы, а доктора наук, цвет юридической мысли. Вопросы, ими рассматриваемые, носят глубоко теоретический характер. Однако же, как известно, «теория, мой друг, суха, но зеленеет древо жизни». Очевидно, что задача оратора здесь состоит не только в изложении своей позиции и ее обосновании, но в том, чтобы максимально приблизить проблему к житейским ситуациям. В теории вопроса судьи Конституционного суда, как правило, способны разобраться лучше практикующего юриста, поэтому необходимо донести до них то, что с высот этого ареопага не видно и не слышно, — муки людей, задавленных несправедливым законом, шум судебных баталий.

Формула обвинения

Судебное следствие начинается с изложения государственным обвинителем предъявленного подсудимому обвинения, после чего председательствующий опрашивает подсудимого, понятно ли ему обвинение (ч. 1 ст. 273 УПК РФ). Под обвинением в законе понимается как процессуальная функция (ч. 1 ст. 15 УПК РФ), так и «утверждение о совершении определенным лицом деяния, запрещенного уголовным законом, выдвинутое в порядке, установленном настоящим Кодексом» (п. 22 ст. 5 УПК РФ).

Если обвинение как процессуальная функция — это «локомотив процесса», то формулу обвинения, продолжая железнодорожные ассоциации, можно назвать рельсами, по которым движется судебное разбирательство. Формула обвинения устанавливает рамки, ограничивающие усилия стороны обвинения и самого суда, который нередко оказывается в плену обвинительного уклона.

Перечень прав обвиняемого, объединяемых под общим названием «право обвиняемого на защиту», неслучайно начинается с указания на право знать, в чем он обвиняется. Не зная этого, более того, не понимая, в чем его обвиняют, человек не в состоянии защищаться. Еще в начальной школе ученик, когда учитель строго говорит ему: «Встань!», спрашивает: «А что я сделал?»

Общее падение квалифицированности следователей, отмечаемое многими, проявляется не только в слабом знании законодательства и утрате профессиональных навыков. Резко снизился и уровень общей грамотности, умение кратко и точно излагать свои мысли, что неминуемо сказалось и на качестве процессуальных документов.

Обвинительные заключения теперь — это творения, по своему объему превосходящие «Войну и мир». Автору довелось участвовать в делах, обвинительные заключения по которым состояли из шестнадцати и даже двадцати восьми томов (более 8 тысяч страниц). На пишущей машинке столько не наваяешь. Причем увеличение объема происходит не только за счет перечня доказательств, но и, в не меньшей мере, за счет громоздкой и невнятно изложенной фабулы обвинения.

Многие смотрели видеосюжет о ростовской банде Толстопятовых (дело начала 70-х годов прошлого века, которое подробно будет рассмотрено во второй части данной книги), знаменитых «фантомасов» с самодельными автоматами: 15 эпизодов, 11 подсудимых, томов всего 14. Обвинительное заключение в одном томе, а кроме обвинительного заключения в этот том поместились еще какие-то документы. А в недавнем уголовном «Деле химиков», получившем всероссийскую известность в 2007–2008 гг., само следственное производство поместилось в 15 томах, а обвинительное заключение заняло еще 16. Всеобщая компьютеризация сыграла здесь злую шутку (хотел было написать: с нашими следователями, но ведь наоборот — следователи свою жизнь облегчили, а вот обвиняемым стало хуже).

В те далекие времена, когда на заре своей юридической юности автор работал следователем в прокуратуре одного из сельских районов Ростовской области на границе с Калмыкией, компьютеров не существовало в природе, а пишущая машинка на всю прокуратуру (четыре оперативных работника — прокурор, помощник прокурора и два следователя) была одна. Даже попробовать сочинить обвинительное заключение объемом более десятка страниц и в голову бы не пришло: ведь сначала надо было бы от руки этот роман написать, а потом дожидаться своей очереди у машинистки. А теперь следователи пальчиками по клавишам щелкают и готово — 16 томов в 280–320 листов каждый!

Объем обвинительного заключения, объем постановления о привлечении в качестве обвиняемого только на первый взгляд техническое обстоятельство. Гигантские размеры этих документов порождают ряд правовых проблем, среди которых едва ли не самая важная — как обеспечить понимание обвиняемым столь объемного текста, как отделить зерна от плевел.

Закон не разъясняет, что собой представляет «изложение государственным обвинителем предъявленного подсудимому обвинения». Сводится ли оно к зачитыванию соответствующего текста обвинительного заключения, или речь идет о свободном изложении прокурором своего понимания существа обвинения? Вправе ли гособвинитель отойти от формулировок утвержденного соответствующим руководителем прокуратуры обвинительного заключения? Очевидно, что ни при каких обстоятельствах изложение обвинения не должно увеличивать объем обвинения, не должно содержать ссылку на обстоятельства, отягощающие ответственность по сравнению с постановлением о привлечении в качестве обвиняемого, не должно содержать указания на нормы закона о более тяжком преступлении. Но допустимо ли «урезание» обвинения и если да, то в каких пределах? Ввиду непомерно возросших объемов текста вопрос не праздный. Это раньше прокурор мог легко прочитать полстранички текста, а теперь по многим делам при всем желании это сделать не так просто.

В Никулинском районном суде Москвы при изложении обвинения четырех подсудимых в контрабанде[1] гособвинитель не стала полностью зачитывать текст обвинительного заключения по каждому эпизоду (а эпизодов насчитывалось более семидесяти, фабула обвинения каждого из подсудимых в обвинительном заключении занимала несколько сот страниц), но ограничилась прочтением только финальных фраз, содержащих лишь указание на стоимость перемещенного через границу товара. Это, возможно, в каких-то случаях и было бы допустимо (других различий в обвинении по эпизодам практически не было), но в данном случае вызвало возражение защиты, поскольку при этом фактически не излагался способ совершения инкриминированных деяний, а это не позволяло суду увидеть, что в формулировках отдельных эпизодов обвинения действия одного из подсудимых вообще не указаны.

Указание в законе об обязанности разъяснить обвиняемому существо предъявленного обвинения, наряду с обязанностью следователя ознакомить обвиняемого с постановлением, упоминание о понятном для обвиняемого языке в статье 6 Европейской конвенции, норма об изложении обвинения гособвинителем в самом начале судебного следствия свидетельствуют о том, что речь идет не о простом ознакомлении обвиняемого с текстом постановления о привлечении в качестве обвиняемого. Обвиняемый вправе не просто знать (т. е. не просто ознакомиться с текстом), он вправе понимать, в чем он обвиняется. Без этого защищаться от обвинения он не может. Обвиняемый — равноправный субъект процесса, а не бессловесный объект многотрудной деятельности следователя и суда.

На практике, однако, зачастую (почти всегда) следователь ограничивается ознакомлением обвиняемого с текстом постановления и никогда не разъясняет обнаруживаемых в постановлении противоречий, неясных и неточных формулировок. Чаще всего заявляется, что разъяснить обвинение должен защитник.

Хотя постановление о привлечении в качестве обвиняемого во взяточничестве и злоупотреблении полномочиями руководителя Управления Росохотнадзора В. внутренне противоречиво и содержало формулировки, без дополнительного разъяснения которых не могло быть понято, в нарушение требований ст. 172 УПК РФ следователь Следственного комитета при МВД России (так с претензией на некую декларацию независимости следствия от милицейского начальства тогда назывался нынешний Следственный департамент МВД) отказался разъяснить существо обвинения.

В постановлении, изобиловавшем противоречащими друг другу утверждениями, фактически не была описана объективная сторона инкриминированных преступлений, что должно составлять по крайней мере существенную часть «описания преступления», о котором идет речь в п. 4 ч. 2 ст. 171 УПК РФ.

Отказ в удовлетворении ходатайства о разъяснении сущности предъявленного обвинения в постановлении следователя был мотивирован тем, что «защиту обвиняемого В. осуществляют профессиональные юристы — адвокаты, в обязанности которых и входит оказание ему юридической помощи, в том числе разъяснение непонятных для него моментов постановления», а также тем, что «из содержания ходатайства В. следует, что сущность предъявленного обвинения ему не только разъяснена, но и понятна. В противном случае невозможно было поставить перед следователем содержащийся в нем ряд вопросов».

Очевидно, что приведенные в постановлении доводы не основаны на законе.

Во-первых, обязанность разъяснить обвиняемому существо предъявленного обвинения в силу ч. 5 ст. 172 УПК РФ возложена именно на следователя, а не на защитников. Кроме того, защитник не в состоянии разъяснить, что имел в виду следователь, обвиняя В., например, в злоупотреблении полномочиями по назначению на должность и освобождению от должности работников Управления, по оперативному управлению закрепленного за Управлением имущества, по обеспечению защиты сведений, составляющих государственную тайну, по получению информации об аварийных ситуациях и т. п., и не вменив ни одного эпизода, связанного с использованием этих полномочий. Никто, кроме вынесшего постановление следователя, не в состоянии разъяснить, что он имел в виду, указав на совершение В. действий, направленных на непосредственное получение лично им имущества, но инкриминировав только действия, опосредованно направленные на закрепление имущества за организацией, которая это имущество использовала на протяжении ряда лет и которая являлась структурным подразделением организации — собственника этого имущества.

Во-вторых, из того обстоятельства, что В. задал следователю ряд вопросов, следует только то, что он достаточно подробно ознакомился с содержанием постановления, а не то, что ему понятно существо обвинения. Очевидно, что следователь понимание обвиняемым существа обвинения подменил знакомством обвиняемого с содержанием постановления.

Жалобы на отказ следователя разъяснить существо обвинения руководством СК при МВД были оставлены без удовлетворения. Не отреагировала на жалобы по этому поводу и прокуратура — обвинительное заключение было утверждено соответствующим прокурором, и дело было направлено в суд, которым В. и другие привлекавшиеся к ответственности по этому делу лица благополучно оправданы за отсутствием события преступления.

Не балуют разъяснением существа обвинения и подсудимых. Если суды, хотя и очень редко, предлагают обвинителям разъяснить подсудимому существо обвинения, обвинители этой рекомендации суда не выполняют и либо заявляют, что подсудимый таким образом просто высказывает свое несогласие с обвинением, либо, как и следователи в подобной ситуации, утверждают, что разъяснять обвинение подсудимому должен защитник. Чаще всего, однако, заявление подсудимого о том, что обвинение ему непонятно, судом попросту игнорируется. Требование закона об обязанности председательствующего выяснять, понятно ли подсудимому обвинение (ч. 2 ст. 273 УПК РФ), выглядит как нежелательная, но неизбежная уступка законодателя мировому общественному мнению — дескать, и у нас всё как у людей, заботимся о правах подсудимого. Цена такой заботы — ноль. Никаких обязанностей разъяснить подсудимому сущность обвинения ни на кого законодатель не возложил. Его спрашивают о том, понятно ли ему обвинение, но далее эта мелодия не звучит.

Изложение обвинения по делу К. в Пресненском районном суде Москвы гособвинитель свела к прочтению в быстром темпе обвинительного заключения (за минусом перечня доказательств). Обвинялся К. в хищении акций путем мошенничества. Это деяние было названо в обвинительном заключении одновременно и хищением имущества, и хищением права на имущество, в разных местах текста была указана различная стоимость якобы похищенных акций: в одном месте — 253 миллиона рублей, в другом — 30 миллионов. Наряду с мошенничеством К. обвинялся также и в покушении на легализацию имущества, приобретенного в результате совершения преступления по ч. 3 ст. 30 и по п. «б» ч. 3 ст. 1741 УК РФ. Излагая обвинение, гособвинитель повторила тезис обвинительного заключения о совершении покушения на легализацию денежных средств, приобретенных преступным путем с использованием своего служебного положения, при этом прокурором не было названо, какое именно служебное положение занимал К., не являвшийся и не являющийся государственным либо муниципальным служащим.

Дело рассматривалось повторно — после отмены приговора Верховным судом РФ в надзорном порядке. Со времени вынесения постановленияо привлечении К. в качестве обвиняемого к моменту повторного рассмотрения дела и, соответственно, к моменту изложения прокурором обвинения прошло более трех лет. За это время законодательная конструкция уголовной ответственности за легализацию изменилась: часть третья статьи 1741 УК РФ в ее прежней редакции отменена, диспозиция части третьей этой статьи в ее действующей редакции не содержит пунктов и предусматривает уголовную ответственность только за легализацию денежных средств, полученных в результате преступления, совершенную организованной группой. Между тем, как указано в обвинительном заключении, К. обвиняется в покушении на легализацию полученных в результате преступления денежных средств, совершенном единолично.

Все эти изменения не помешали гособвинителю повторить положения обвинительного заключения о квалификации инкриминированного К. деяния по несуществующему уже пункту «б» части 3 статьи 1741 УК РФ.

Заявление К. о том, что ему обвинение непонятно, судом было внимательно выслушано, но ходатайство его и его защитников о том, чтобы председательствующий предложил прокурору разъяснить существо обвинения, оставлено без удовлетворения.

По мнению, изложенному в изданных под эгидой Верховного суда РФ рекомендациях, «…в случае если изложенное обвинение не понятно подсудимому полностью или в какой-то части, председательствующий должен разъяснения делать не сам, а предложить обвинителю разъяснить подсудимому обвинение в полном объеме или в той его части, которая подсудимому непонятна»[2]. Рекомендация правильная, но рекомендация отдельных судей — не норма закона и даже не официальная позиция Верховного суда. Цитирование этой рекомендации в ходатайствах и жалобах на суды, рассматривающие эти жалобы и ходатайства, никакого впечатления не производит. Тем более что такое предложение председательствующего не рассматривается обвинителями как обязательное к исполнению требование. Очевидно к тому же, что авторы рекомендаций больше озабочены защитой суда от навязывания ему обвинительной функции, к которой, безусловно, относится разъяснение обвинения, чем защитой прав подсудимого.

---

О структуре судебной речи

Традиционно понятие судебного красноречия ассоциируется с выступлениями прокуроров и адвокатов по делам уголовным. Здесь более всего обнажаются социальные пороки, здесь виновному грозит суровое наказание, здесь общество сталкивается с самыми запутанными ситуациями и неразрешимыми подчас загадками. Наконец, на примере дел уголовных удобнее всего показать приемы и методы судебной риторики, применимые и по делам, рассматриваемым в рамках другого — не уголовного — судопроизводства.

Итак, допрошен последний свидетель, оглашены документы, осмотрены вещественные доказательства. Слово предоставляется государственному обвинителю. С чего он начнет, чем продолжит и как завершит свою речь?

Часто ответ на эти вопросы ясен еще до того, как прокурор поднимется со своего стула: начнет он с сообщения суду о том, за что подсудимый привлечен к уголовной ответственности, потом перескажет показания свидетелей, потерпевших и самого подсудимого, затем напомнит о заключениях экспертиз, скажет несколько слов о юридической квалификации и закончит просьбой наказать подсудимого.

Речь адвоката будет построена почти так же. Такой порядок изложения в принципе приемлем и не лишен логики. Описание содеянного (формула обвинения) — отправная точка процесса; показания свидетелей и другие доказательства — фундамент обвинения; квалификация — его юридическое основание; характеристики личности — важнейшие параметры для назначения наказания, ради которого, собственно, и ведется процесс. Ясно, однако, что такой порядок изложения не единственно возможный. Более того, в большинстве случаев он и не самый лучший.

За что привлечен подсудимый к уголовной ответственности (т. е. «формула обвинения»), известно суду и другим слушателям изначально: ведь судебное следствие начиналось с изложения гособвинителем предъявленного подсудимому обвинения. О тех же событиях рассказали суду сам подсудимый, потерпевшие и свидетели. Большинство дел невелики по объему, и судебное разбирательство длится недолго. А это значит, что в речах прокурора и защитника формула обвинения звучит в судебном заседании на протяжении незначительного отрезка времени далеко не в первый раз. Нужно ли еще раз это все повторять?

Например, подсудимый обвиняется в хулиганстве: будучи сильно пьяным, он зашел в ларек и попросил у продавщицы стакан; когда она ему отказала, устроил дебош, грозил ей ножом, разбил витрину, бросал в продавщицу подхваченные с витрины предметы, выражался непечатно, сопротивлялся задержавшим его гражданам и в завершение одного из этих граждан задел ножом (рана, к счастью, вреда здоровью не причинила). Все судебное следствие длилось не более получаса. Прокурор начал свою речь в прениях, когда в ушах присутствующих еще звучали и рассказ продавщицы о том, как она пряталась от летевших в нее предметов за прилавком, словно за бруствером окопа, и показания потерпевшего, гордо демонстрировавшего шрам на руке, и показания свидетелей о звоне стекол, пьяных криках подсудимого, размахивавшего ножом. Пересказ этих показаний суконным языком чиновника, сдобренный сухими ссылками на статьи закона, скорее всего мог породить у слушателей мнение об обыденности событий и привычности ситуации. Этого ли должен добиваться прокурор?

Затем слово было предоставлено защитнику. Защитник также начал с сообщения суду о том, за что его подзащитный привлечен к уголовной ответственности, потом пересказал показания свидетелей, потерпевших и самого подсудимого, затем напомнил о детях, находящихся на иждивении подсудимого, сказал несколько слов о юридической квалификации и закончил просьбой не наказывать подсудимого сурово. Причем эта просьба никак не будет сочетаться с прозвучавшим в его речи минутой раньше тезисом об отсутствии состава преступления и оправдании. Даже мысли о том, что потерпевшая и свидетели могут оговаривать подсудимого, не возникало. Впрочем, защитник и не собирался оспаривать ни формулу обвинения, ни подтверждавшие обвинение доказательства. В итоге вместо совершенно необходимых усилий, направленных на пробуждение милосердия к подзащитному, защитник, наоборот, пересказав в судебной речи показания потерпевших и свидетелей, только освежил в памяти судьи все то, что они говорили в судебном заседании. Причем, в отличие от прокурора и адвоката, говорили ярко и образно, а потому и наиболее убедительно.

В небольших по объему делах иногда можно вообще обойтись без повторения «формулы обвинения», если обвинение не претерпело изменений, если защита не оспаривает фактических обстоятельств. В то же время, если дело большое, многоэпизодное, судебное разбирательство может длиться долго.

Дела, рассматриваемые судом по несколько месяцев, сейчас, увы, не редкость. В таких случаях формулу обвинения надо повторять: ведь к концу процесса слушатели могут попросту забыть, с чего все начиналось. Излагать фабулу обвинения надо и тогда, когда обвинение изменилось — даже по делам небольшим и недолгим. Естественно, защитнику полезно излагать свое понимание фабулы дела, если он не согласен с обвинением по каким-то пунктам.

«Оратор должен заботиться о трех вещах — что сказать, где сказать и как сказать», — полагал Цицерон. (См: Три трактата об ораторском искусстве. М.: Ладомир, 1994. С. 339).

«Что сказать», т. е. содержание защитительной речи, зависит от особенностей уголовного дела, прежде всего — от позиции обвинения. В любом уголовном деле можно выделить три группы вопросов: вопросы факта (что произошло и чем доказано), вопросы права (каким законом предусмотрена ответственность за это), вопросы наказания (точнее — вопросы санкции), т. е. «что за это будет». Обвинитель в силу выполняемой им процессуальной функции должен ответить на все эти вопросы. Соответственно на эти же вопросы должна содержать более или менее развернутые ответы и защитительная речь.

Защитой, как правило, оспариваются не все позиции обвинения. Если обвиняемый (подсудимый) признает себя виновным в тех деяниях, которые ему вменены в вину, то спора по вопросам факта может и не быть вовсе. Тогда оспариваются тезисы обвиненияо праве — защита может оспаривать наличие состава преступления либо настаивать на квалификации по закону о не столь тяжком преступлении, а значит, возражать против необходимости применения такого сурового наказания, которое просил назначить прокурор. Защита может соглашаться с доказанностью обвинения и правильностью юридической квалификации — тогда защитительная речь будет посвящена только вопросам наказания.

Однако, как всякая схема, предлагаемые варианты не исчерпывают всей полноты встречающихся в жизни ситуаций. В природе вообще не бывает ничего абсолютного — даже химически чистые вещества не встречаются в абсолютно чистом виде, какая-то, пусть ничтожно малая, доза примесей всегда присутствует. Человеческие отношения, а значит, и уголовные дела, не составляют исключения. Возможны ситуации, когда, признавая какую-то часть обвинения, подсудимый возражает против другой его части; когда, признавая в принципе правильность юридической квалификации, подсудимый возражает против наличия квалифицирующих признаков, т. е. против применения тех или иных пунктов той или иной статьи Особенной части УК. Например, признавая себя виновным в убийстве, категорически возражает против квалификации этого убийства как совершенного из корысти. Здесь может возникнуть спор по вопросам факта (мог ли убийца получить имущественную выгоду и совершил ли убийство ради этой выгоды) и одновременно по вопросам права (можно ли действия виновного квалифицировать по п. «з» ч. 2 ст. 105 УК РФ). Вопросы наказания освещаются в защитительных речах почти всегда.

В приведенном выше уголовном деле у защитника были все основания настаивать на том, что нож в руках у подсудимого оказался случайно и легкое ранение потерпевшему он причинил по неосторожности. Это могло служить основанием для оспаривания квалификации. Вряд ли суд согласился бы с защитником (и, вероятно, не потому, что защитник был бы неправ), но у суда эти рассуждения вполне могли бы посеять сомнения в обоснованности обвинения, а это, в свою очередь, могло бы повлечь назначение менее строгого наказания.

«Где сказать» — это проблема взаиморасположения частей защитительной речи, проблема последовательности изложения. Где, в каком месте судебной речи высказать тот или иной тезис, чтобы позиция оратора была ясной. Нельзя понимать дело таким образом, что обвинитель, равно как и защитник, должен всегда строить свою речь по пунктам обвинительного заключения (либо защитник — по пунктам обвинительной речи). Во-первых, часто и не нужно возражать против всего подряд, что там бывает сказано и написано, во-вторых, обвинительное заключение, тем более обвинительная речь, могут быть весьма сумбурно изложены, и, следуя по этому извилистому пути, можно попросту заблудиться. А ведь цена ошибки — судьба подзащитного. Судье, недопонявшему защитника, легче повторить обвинительное заключение, согласившись с позицией обвинения, хотя и не очень внятной, но уже апробированной. Тем более что теперь нередко следователи вместе с делом направляют в суд текст обвинительного заключения на электронном носителе, максимально облегчая судейский труд: куда как просто — нажал кнопку, и приговор почти готов, осталось только дописать вид и размер наказания.

О языке и стиле

«Как сказать» — какими словами, какими лексическими средствами воспользоваться, с какой интонацией, насколько эмоционально или, наоборот, сдержанно произнести судебную речь. Для решения вопросов факта и вопросов права («что сказать» и «где сказать») могут быть привлечены познания в логике и в юриспруденции (в том числе криминалистике), а значит, здесь речь может идти о профессиональной грамотности, постигаемой изучением нормативных актов, учебников и научных трактатов. «Как сказать» — в учебнике не прочтешь. Здесь нужен другой инструментарий. Грамотная речь, богатый словарный запас появляются в результате чтения. Прежде всего классики: Пушкин и Толстой, Достоевский и Чехов дают юристу гораздо больше, чем легковесное детективное чтиво, как для пополнения словарного запаса и умения грамотно выражать свои мысли, так и для познания людской психологии, столь необходимого судебному оратору. Человек сызмальства обучается говорить через общение с другими людьми, составляющими его ближайшее окружение. Чем грамотнее говорят родители, тем грамотнее речь у ребенка. Словарный запас и манеру говорить формирует речь окружающих. Очевидно, что для расширения словарного запаса, как и для расширения общего кругозора, полезно стремиться расширить и круг общения. Наибольшие возможности для этого представляет литература. Перефразируя известную поговорку, можно утверждать: скажи мне, что ты читаешь, и я скажу, кто ты.

Все убыстряющийся темп жизни не слишком, однако, способствует чтению классики. Толкаясь по утрам в метро, пробках, вряд ли кто захочет читать «Войну и мир». Оглянитесь и увидите, что преобладающее чтиво пассажиров общественного транспорта — ленты соцсетей, видеоролики, реже — карманного формата детективы. Язык этой, с позволения сказать, культуры самый примитивный, мысли — мелкие и простые. Все это не способствует расцвету красноречия. Всеобщая спешка привела к тому, что мы перестали воспринимать красоты стиля. Мы привыкли к косноязычию политиков, журналистов, чиновников. Мы (увы!) привыкли к косноязычию нашей жизни. Поэтому гладкая, красивая речь воспринимается, как правило, хуже. Такому оратору сегодня остерегаются доверять: он — чужой. Отсюда и самое, может быть, важное правило для современного оратора — говорите проще. Не беда, если речь чуточку шероховата — гладкая речь усыпляет. Речь должна быть понятна аудитории. «Старательный подбор слов на трибуне выдает искусственность речи, когда нужна ее непосредственность» (Сергеич П. Искусство речи на суде. Тула: Автограф, 1999. С. 26). Говорите проще, говорите яснее — вас легче поймут и с вами быстрее согласятся. Значит ли это, что защитнику на судебной трибуне позволительно быть небрежным и неточным в выражениях? Значит ли это, что оратору позволительно плыть по воле волн, отбросить умные книги и переключиться на легкое чтиво? Нет, конечно. Юрист должен ощущать себя выше толпы, не поддаваться на развращающее влияние оглупляющей масскультуры, кича. Полезно помнить, что лучше всего слушатели воспринимают оратора, когда чувствуют, что сказанное им — только верхушка айсберга, что знает он гораздо больше и понимает жизнь гораздо глубже, чем говорит. Да и сам оратор чувствует себя свободнее, лучше ориентируется в предмете речи, легче может объяснить сложные для понимания вопросы. Тот же упомянутый несколькими строками выше П. Сергеич писал: «Оратор не только должен быть сам умен, но и возбуждать ум в других». Перефразируя эту, безусловно, верную мысль, скажем: оратор должен не опускаться до уровня слушателей, но наоборот — поднимать их уровень до своего.

Адресат судебной речи определен законом, это не публика в зале. Это, как правило, судья, рассматривающий дело единолично, значительно реже — трое профессиональных судей либо двенадцать присяжных заседателей и профессиональный судья. Совершенно очевидно, что и речь должна строиться по-разному: перед присяжными — более образно, без множества юридических и квазиюридических терминов; перед профессиональными судьями — с подробным анализом правовой ситуации. Искусство судебного красноречия в том и состоит, чтобы найти точные и простые слова для описания непростых жизненных ситуаций и сложных правовых конструкций.

Задача судебного оратора — убедить судей в своей правоте. Задача непростая. Судья — человек, состоящий на государевой службе. Меры, принимаемые для обеспечения судейской независимости, пока, к сожалению, оказались недостаточно эффективны. Судьи гораздо чаще солидарны с обвинением, чем объективны и беспристрастны. Даже сам принцип судейской беспристрастности из Уголовно-процессуального кодекса исчез и только-только начинает вновь занимать подобающее ему место в результате усилий отдельных депутатов и адвокатского сообщества, обращавшихся в Конституционный суд России и Европейский суд по правам человека.

Специфика аудитории диктует выбор средств воздействия: главное для судьи — юридическая правильность приговора, понимаемая большинством судей как способность приговора «устоять» в суде второй инстанции. В судейской среде до сих пор еще в ходу понятия «отменяемости» и «стабильности» приговоров, как критериев качества работы судей. Чем больше приговоров, вынесенных судьей, будет оставлено апелляционной инстанцией без изменения (т. е. чем выше «стабильность»), тем, следовательно, меньше ошибок он допускает в своей работе. Поэтому судьи склонны ориентироваться на позицию вышестоящих судов по тому или иному вопросу. Красоты стиля для судьи имеют гораздо меньшее значение, чем убедительный юридический анализ ситуации, как материально-правовой, так и процессуальной ее стороны. Ясно также, как важно сослаться в подтверждение своих доводов на позицию вышестоящего суда (естественно, прежде всего — практику Верховного суда России) по сходному вопросу.

Сказанное не означает, однако, что судебная речь должна представлять собой сухое изложение событий и подлежащих применению правовых норм. Наши обвинители и защитники любят щегольнуть своим профессионализмом и, выражаясь словами классика, «всегда говорят о непонятном». Бесконечно повторяемые канцелярские слова и выражения: «вышеуказанный», «данный» («данная статья Кодекса», «данное доказательство», «данный свидетель показал» или еще пуще — «данный вред здоровью»), «злоупотребление алкогольными напитками» и т. п. — делают речь однообразной и невыразительной. К тому же ряду относится и профессиональный арготизм «вещдоки», слова «будучи» («будучи в нетрезвом состоянии…», «будучи ранее судимым…») и «область» («получил телесное повреждение в области лица…», «совершил злоупотребление в области своей профессиональной деятельности…») — примеров можно привести бесконечное множество. Известный всем с раннего детства синяк называют не иначе как кровоподтеком. Слово, необходимое в заключении судебно-медицинского эксперта, далеко не всегда уместно в устной речи. Все это обильно сдобрено сорными словами: популярное еще вчера «так сказать» уступило место почерпнутому из словаря нуворишей словечку «типа» («получил, типа, кровоподтек в области лица…») или «скажем так». Говорить надо, не опускаясь до уличных словечек, но и не загромождая свою речь обилием научных и квазинаучных терминов. В обыденной жизни мы говорим проще и убедительнее. Жена, выговаривая пьянице мужу, не скажет: «Прекрати злоупотреблять спиртными напитками!» Она скажет: «Бросай пить!» И будет права, потому что водку не употребляют, водку пьют, а потом закусывают. Обвинитель, цитируя заключение экспертизы, скажет «кровоподтек» — и будет прав: ведь так звучит солиднее. А защитнику лучше сказать «синяк», сведя разговор до мелкобытового уровня.

О сочувствии и внимании слушателей

Судебная речь должна отвечать требованиям точности и ясности изложения.

«Точность речи чаще всего связывают с точностью словоупотребления. Точность словоупотребления зависит от того, насколько говорящий знает предмет речи, насколько он эрудирован, умеет ли логически мыслить, знает ли законы русского языка, его правила.

Точность речи определяется знанием предмета, логикой мышления, умением выбирать нужные слова».

Так учат нас авторы пособия «Риторика для юристов» Л. А. Введенская и Л. Г. Павлова (Ростов-на-Дону: Феникс. С. 82).

Однако для убедительности речи мало, чтобы тебя поняли и тебе поверили, надо еще, чтобы сочувствовали. В судебной речи необходим анализ мотивов людских поступков, психологической основы поведения, бытового фона, часто задающего программу поведения человека. Именно этим и сильны речи русских юристов позапрошлого и отчасти прошлого века — А. Ф. Кони и его современников. Особенно А. Ф. Кони. В его речах психология поведения сама становится доказательством. Неслучайно мотив признается в уголовном праве одной из важнейших характеристик состава преступления. Не всегда, конечно, верна поговорка: «Понять — значит простить». Однако, как всякая поговорка, она отражает достаточно распространенную ситуацию.

Чтобы привлечь внимание слушателей, наши судебные ораторы чаще всего прибегают к усилению интонации, говорят эмоционально, «с напором», наивно считая, что их возмущение беззаконием «заразит» слушателей. Но возбудить слушателей таким образом удается очень редко. Фейерверк возмущений чаще производит впечатление бенгальского огня — и не светит и не греет. Запальчивость вредит оратору. Написанные сто лет тому назад слова уже знакомого нам П. Сергеича не утратили актуальности: «Чем добродушнее вы будете обходиться с противником, тем ему будет больнее… Несправедливость, пристрастие к противнику всегда вызывают раздражение против оратора у судей и у присяжных. Неопытные защитники забывают, что нужно спорить с доказательствами, а не с прокурором». Больше верят тому, кто спокоен: спокойствие — это внешнее проявление уверенности, а уверенность в глазах слушателей — аргумент в пользу доверия к оратору. Верят тому, кто уверен сам.

Слушатели должны воспринимать оратора как человека, хорошо владеющего темой, глубоко проникшего в проблему. При этом они должны понимать, что оратор говорит не все, что знает, что знания его глубоки и обширны — более глубоки и обширны, чем он открыл в своем выступлении.

Чтобы убедить слушателей, полезно показать путь, по которому оратор пришел к своим выводам, пройти эту дорогу вместе с ними. Тогда выводы оратора станут как бы собственными выводами слушателей.

Можно (и это едва ли не самый эффективный способ) вначале согласиться с противником, а затем подвергнуть сомнению тезис оппонента и далее опровергнуть его. По существу речь идет об известном логическом приеме reductio ad absurdum («доведение до абсурда»). Соглашаясь с отправной точкой рассуждения оппонента, оратор показывает неприемлемость, недопустимость тех выводов, которые противник сделал из этого утверждения. Не процессуальную, а логическую недопустимость, абсурдность. Лучше это сделать (хотя, по-видимому, не всегда) в вопросно- ответной форме. Вопросы придают речи динамизм, речь диалогизируется — оратор показывает готовность слушать оппонента.

Адвокат В. Н. Румянцев в речи по делу К., обвинявшегося в содействии призывникам в уклонении от призыва на военную службу, так своими вопросами поставил под сомнение обвинение:

«По мнению обвинения, объективная сторона действий К. состояла в том, что он направил акты исследования состояния здоровья призывников З., Д., У., Ц., И., Г. и М. в военные комиссариаты Камызякского и Приволжского районов, чем содействовал совершению преступления советами, указаниями, предоставлением информации, устранением препятствий, сокрытием преступника, средств совершения преступления, следов преступления и предметов, добытых преступным путем. В обвинительном заключении все свалено в кучу, переписано все, что сформулировано в качестве объективной стороны пособничества в п. 5 ст. 33 УК РФ.

Какими советами и указаниями К. содействовал этим призывникам?

Предоставлением какой информации содействовал К. этим призывникам?

Устранением каких препятствий К. содействовал этим призывникам?

Сокрытию каким образом, какого преступника и где содействовал К.?

Сокрытию каких средств совершения преступления содействовал К.?

Сокрытию каких следов совершения преступления и предметов, добытых преступным путем, содействовал К.?

На эти вопросы нет конкретных ответов ни в обвинительном заключении, ни в показаниях свидетелей, ни в материалах уголовного дела, ни в обвинительной речи прокурора».

Попробуйте ту же мысль изложить иначе, не задавая вопросов: «К. не содействовал призывникам, так как не предоставлял им никакой информации, не устранял никаких препятствий их противоправным действиям, не скрывал преступления, не скрывал средства и следы преступлений» — спокойные формулировки вовсе не так «цепляют», мысль почти не фиксируется в памяти слушателя.

О подготовке