Оглавление

Глава 1. Скрытый интерес

Альмина сидела на невысокой табуретке посреди двора, и её длинные, густые каштановые волосы струились вниз, почти касаясь нагретой солнцем земли. День клонился к вечеру, зной спадал, и тень от старого орехового дерева давала желанную прохладу. Она медленно, с привычной лёгкостью проводила деревянным гребнем по прядям, начиная от самых корней и до самых кончиков. Волосы, пшеничного оттенка с медным отливом, мягко поблескивали в лучах заходящего солнца.

Соседки, проходя мимо их сакли, всегда останавливали взгляд на Альмине, но не потому, что она была шумной или заметной. Напротив, её скромность была такой же глубокой и естественной, как цвет её удивительных глаз — светло-голубых, что было редкостью в этих краях и досталось ей в память о бабушке с гор. В свои девятнадцать лет Альмина была воплощением терпения и тихой гордости своего рода. Она не опускала глаза, когда с ней заговаривали старшие, но и не позволяла себе лишнего слова или взгляда.

В доме уже хлопотала нана, готовя ужин, а отец должен был вот-вот вернуться с вечерней молитвы из мечети. В этом распорядке, в этом покое и была жизнь Альмины. Но покой этот был обманчив, потому что в доме росла буря, и имя ей было Холум.

— Альмина, ну посмотри, какая она красивая! — раздался звонкий голос, и во двор вихрем влетела младшая сестра, Холум. Ей было пятнадцать, и, в отличие от старшей, её глаза цвета горького шоколада вечно горели озорством, а короткие, вечно растрепанные волосы выбивались из-под платка, который она терпеть не могла носить правильно.

В руках Холум держала какую-то яркую тряпицу, которую тут же принялась разворачивать перед лицом сестры.

— Это для моей куклы! Я ей новый наряд шью, — затараторила она. — Представляешь, я нашла этот лоскут в нанином сундуке. Думаю, она не заметит.

— Холум, — голос Альмины был тих, но твёрд. — Положи на место. Нана заметит. И не бегай так по двору, люди увидят.

— Пусть видят! — фыркнула Холум, подпрыгивая на одной ноге. — Я не ворую, я беру поносить. Ой, смотри! — она резко замерла и выглянула за калитку. — Зубайр идёт.

Сердце Альмины пропустило удар. Она не подняла головы, продолжая перебирать волосы, но пальцы её на мгновение сжали гребень сильнее. Зубайр, сын их соседки, был ровесником Холум, но в свои пятнадцать уже успел прослыть первым задирой и балагуром на улице. Высокий, худощавый, с вечно смеющимися глазами, он то помогал старикам, то таскал яблоки из чужих садов, и его звонкий смех частенько раздавался по всей округе.

Холум, прильнув к щели в заборе, захихикала.

— Идёт, насвистывает что-то. И штаны свои опять перепачкал, наверное, опять за голубями лазил. Эй, Зубайр! — вдруг крикнула она.

— Тихо ты, бесстыжая! — зашипела Альмина, дёрнув сестру за подол платья.

Но Холум уже высунула нос в щель.

— Зубайр, ты чего такой чумазый? Опять по стрижей из рогатки стрелял? Стыдно! Такой большой, а ума нет!

Зубайр остановился, услышав насмешливый голосок. Он обернулся к забору, за которым угадывался двор их семьи, и, ничуть не обидевшись, широко улыбнулся.

— А, Холум-хулиганка! — крикнул он в ответ. — Я не по стрижей, я по воробьям! А ты чего прячешься? Выходи, научу стрелять!

— Ещё чего! — фыркнула Холум, но глаза её горели азартом. — Моя сестра говорит, что девушке с парнями разговаривать — последнее дело. Так что иди мимо, Зубайр-пачкун, не отвлекай нас от дел!

Альмина от возмущения даже подняла голову. Её голубые глаза метали молнии.

— Холум, замолчи сейчас же! — прошептала она гневно. — Что ты несёшь? При чём здесь я?

— Так это ж я тебя прикрываю, — шепнула в ответ Холум, беззаботно пожав плечами. — Скажу, что это ты так велела, чтобы он не подходил.

Зубайр, услышав про сестру, на мгновение замер. Он, конечно, не видел Альмину, но знал, что она здесь, за этим старым забором. Его взгляд на долю секунды стал серьёзнее, но потом он снова рассмеялся.

— Ладно, Холум, передавай сестре большой привет! И скажи, что гребень у неё красивый. Я издалека видел, как солнце на волосах играет. Как река в горах блестит! — крикнул он и, насвистывая, зашагал дальше.

Холум зашлась беззвучным смехом, зажимая рот ладошкой. Она обернулась к сестре и скорчила уморительную рожицу, передразнивая Зубайра:

— «Как река в горах блестит!» Ой, не могу! Влюбился он в тебя, что ли, Альмина?

Краска стыда и смущения залила щёки Альмины. Она резко встала, подхватив тяжёлую косу и перекинув её через плечо.

— Дурочка ты ещё, Холум. Совсем ничего не понимаешь, — голос её дрогнул. — Не дело это — выкрикивать такое через забор. И про меня говорить. Не смей больше так.

— Да ладно тебе, — Холум подскочила к ней и обняла за талию. — Я же пошутила. Он просто дурак. А волосы у тебя и правда красивые. Прямо как у русалки, про которых в книжках пишут.

— Какие ещё русалки? — вздохнула Альмина, но гнев её уже утих. На Холум невозможно было долго сердиться. — Грех это. Пойдём лучше нане поможем, пока отец не пришёл.

Холум чмокнула сестру в плечо и, прижимая к себе злополучный лоскут, поскакала в дом. Альмина же задержалась во дворе. Солнце почти село, и сумерки мягко опускались на село. Она машинально поправила платок, плотнее укрыв голову, и посмотрела в сторону, куда ушёл Зубайр.

Ветер донёс запах чабреца и тёплой пыли. А в ушах всё ещё звучали его дерзкие, не положенные слова: «Как река в горах блестит». Альмина тряхнула головой, отгоняя наваждение, и тихо вошла в дом, где уже слышалась воркотня наны и звонкий щебет неисправимой Холум.

Глава 2. Запах черемши

Зубайр шёл по улице, сунув руки в карманы широких штанов, но привычной лёгкости в походке не было. Он то сбивался с шага, то начинал насвистывать и тут же замолкал, потому что мелодия вылетала из головы, стоило только мыслям свернуть не туда.

А мысли сворачивали постоянно. И вели они прямиком к забору дома соседей.

«И зачем я ляпнул про эту реку? — мысленно ругал он себя, краснея до корней волос. — Дурак! Какая река? При чём тут река? Она, наверное, подумала, что я совсем обезумел».

Он вспомнил, как мелькнула в щели забора её фигура, когда он проходил мимо. Он даже не разглядел лица, только тень, но почему-то именно сейчас, в сумерках, перед его глазами стояло не это, а то, что он видел издалека раньше: как она сидела во дворе с гребнем, как солнце путалось в её каштановых волосах, делая их похожими на дорогой шёлк. А глаза… Говорили, у Альмины глаза небесного цвета. В их селе, где у всех глаза были тёмными, как спелая вишня, это казалось чудом.

— Тьфу ты, — Зубайр сплюнул в пыль и ускорил шаг. — Делами надо заниматься, а не ерунду в голове держать.

Он почти бегом свернул к конюшне, которая стояла на отшибе, у самого подножия холма. Там его ждал старший брат, Руслан. Строгий, серьёзный, с густой чёрной бородой, он был для Зубайра примером во всём. И именно перед Русланом Зубайру меньше всего хотелось краснеть и мямлить о каких-то глупостях.

Жеребец, которого они привели из последней поездки в Осетию, был статью гордости. Высокий, тонконогий, с диковатым огоньком в глазах. Но после возвращения домой он начал прихрамывать на правую переднюю ногу. Руслан подозревал, что в копыто мог попасть камень или конь потянул сухожилие на горной тропе.

— Быстрее шевели ногами! — донёсся до Зубайра нетерпеливый окрик брата, едва тот показался у ворот. Руслан уже стоял возле конюшни, опершись на жердь изгороди. — Я тут стою, жду его, а он прохлаждается где-то!

— Иду я, иду, — буркнул Зубайр, ныряя под навес.

В конюшне пахло сеном, кожей и лошадиным потом. Жеребец, почуяв людей, тихо всхрапнул и переступил с ноги на ногу. Руслан тут же присел на корточки, жестом велев Зубайру держать коня под уздцы.

— Давай смотреть, — брат нахмурился, ощупывая ногу жеребца. — Тут жар чувствуется. Может, и правда растяжение. Надо примочки делать, покой обеспечить. Завтра с утра принесу трав. А ты после утренней молитвы проверишь, как он копыто ставит. Понял?

— Понял, — кивнул Зубайр, но голос его прозвучал глухо.

Руслан поднял голову и внимательно посмотрел на брата. Тот стоял, уставившись в одну точку, и, кажется, даже не моргал.

— Ты чего это? — Руслан выпрямился во весь свой немалый рост. — Случилось что?

— А? Нет. Ничего не случилось, — Зубайр дёрнулся, как от удара током, и снова густо покраснел. Хорошо, в конюшне было темно, и брат вряд ли мог разглядеть его лицо. — Я просто… о жеребце думаю. Как бы поправить.

— Думает он, — хмыкнул Руслан, но в голосе его послышалась усмешка. — Ладно, иди уже. Завтра чуть свет будь тут. И смотри, не проспи.

Зубайр выскочил из конюшни, как ошпаренный. Надо было возвращаться домой, но идти по прямой не хотелось. Он свернул в обход, через старую часть села, где стояли полуразвалившиеся сакли и густо росла крапива. Там было безлюдно, можно было спокойно собраться с мыслями.

Мысли, однако, собираться не желали. Вместо жеребца перед глазами снова встала Альмина. Как она сидела во дворе, как опускала глаза… Интересно, какой у неё голос? Он слышал только, как она шикала на Холум, но это было сердитое, приглушённое. А какой он на самом деле? Мягкий? Звонкий?

— Эй! — раздалось прямо перед ним. — Эге-гей!

Зубайр вздрогнул и чуть не споткнулся о собственные ноги. Прямо на него, вынырнув из высокой травы у плетня, двигалась странная фигура. Это был Хонк — сельский дурачок, которого все давно уже забыли, как звали на самом деле.

Хонк был тощим, как жердь, с вечно спутанной бородёнкой и безумными, но добрыми глазами. Прозвище своё он получил за то, что питался одной черемшой. Он мог есть её сырой, варёной, солёной, и запах чеснока преследовал его повсюду, въевшись в одежду, кожу и, казалось, даже в душу. Бабушки в селе говорили, что Хонк потому и умом тронулся, что черемши объелся в детстве.

Сейчас Хонк передвигался по улице как-то странно: он то делал два обычных шага, то вдруг подпрыгивал на месте, взмахивая руками, будто пытался взлететь.

Увидев Зубайра, Хонк резко замер на одной ноге, как цапля, и уставился на него выпученными глазами.

— А-а-а, Зубайр! — завопил он радостно. — Зубайр-байр-байр! А я тебя ищу!

— Чего тебе, Хонк? — настороженно спросил Зубайр, делая шаг в сторону, чтобы обойти дурачка.

Но Хонк, не опуская ноги, запрыгал к нему бачком.

— Я видел! Я всё видел! — затараторил он, тыча в Зубайра корявым пальцем. — Ты там стоял! У забора! А она там сидела! С расческой! — Хонк изобразил, как расчёсывает волосы, при этом чуть не свалился в крапиву. — А-ха-ха! Жених! Жених нашёлся!

Зубайра бросило в жар. Он оглянулся по сторонам — не дай Аллах, кто услышит эту чесночную трещотку!

— Тише ты, Хонк! — зашипел он. — Ничего я не стоял! Я мимо шёл! Иди своей дорогой!

— Мимо? — Хонк наклонил голову, как любопытная птица. — А чего тогда носом в забор уткнулся? Нюхал? — он шумно втянул воздух и тут же сам себе ответил: — Нет, у них не пахнет! У них бараниной пахнет! А у меня — вот! — Хонк с гордостью вытащил из-за пазухи огромный пучок черемши и помахал им перед лицом Зубайра. — Хочешь? Угощаю! Бесплатно! Для жениха ничего не жалко!

От пучка разило так, что у Зубайра защипало в носу и глаза начали слезиться.

— Убери, — прошипел он, отмахиваясь. — На кой мне твоя черемша?

— Как это на кой? — искренне удивился Хонк. — Ты поешь — и сразу умным станешь! Как я! — он гордо выпятил тощую грудь. — Понял тогда, что делать надо. Подойдёшь к забору и скажешь: «Альмина, выходи за меня! У меня черемши много! Будем вместе есть и счастливо жить!»

Зубайр закашлялся то ли от смеха, то ли от чесночного духа. Предложение Хонка было настолько диким и нелепым, что даже его собственное смущение показалось ему вдруг смешным.

— Слушай, Хонк, — выдавил он из себя, утирая выступившие от запаха слёзы. — Ты бы лучше своей черемшой коня накормил. Вон, у нас жеребец хромает. Может, чеснок ему поможет?

Хонк задумался. Это был сложный мыслительный процесс, отразившийся на его лице сменой нескольких гримас.

— Коня? — переспросил он. — А конь любит черемшу?

— А то! — соврал Зубайр, входя во вкус. — Лошади её обожают. Съест — и сразу скакать начнёт, как молодой!

Хонк посмотрел на свой пучок, потом на Зубайра, потом снова на пучок. В глазах его боролись жадность и желание помочь.

— Ладно, — наконец решился он. — Для коня не жалко. Но ты ему скажи, что это я, Хонк, передал. Пусть знает! — и с этими словами он сунул вязку черемши прямо в руки опешившему Зубайру.

— Да погоди ты… — начал было Зубайр, но Хонк уже не слушал.

Он снова встал на одну ногу и, подпрыгивая и взмахивая руками, двинулся дальше по улице, распевая во всё горло:

— Черемша-а-а! Кому черемшу-у-у! Женихам бесплатно-о-о!

Зубайр проводил его взглядом и посмотрел на пучок в своих руках. Запах был убойный. Он рассмеялся — сначала тихо, потом в голос. Ну и денёк сегодня выдался! То краснел перед забором, как девица, то стоит посреди улицы с черемшой для коня, которую ему вручил местный дурачок, принявший его за жениха.

— Жених, — фыркнул Зубайр, заворачивая черемшу в полу черкески, чтобы хоть немного сбить запах. — Нашёлся жених с черемшой.

Он пошёл домой, но настроение его переменилось. Тревога и смущение отступили, уступив место чему-то новому, тёплому и щекотному, как солнечный луч, пробившийся сквозь листву. И запах чеснока, как ни странно, этому ничуть не мешал.

Глава 3. У родника

Два дня назад в село приехали сваты.

Альмина узнала об этом ещё утром — Холум влетела в комнату с круглыми от возбуждения глазами.

— Альмина! Там всадники! Четыре человека! А впереди этот, боров — черкеска новая, кинжал серебром сверкает! Говорят, из соседнего села, из богатого рода! К нам едут!

Альмина замерла с гребнем в руках. Сердце её ухнуло куда-то вниз.

— К нам? Зачем?

— Глупая! — Холум всплеснула руками. — Свататься, конечно!

Весь день в доме стояла непривычная суета. Мать хлопотала у очага, отец надел новую папаху и вышел за ворота. А Альмина сидела в своей комнате, не поднимаясь на улицу, и слушала, как за стеной гудят мужские голоса, как произносят её имя, как обсуждают её судьбу.

Она не видела жениха — её не позвали. Так было заведено: сначала мужчины договариваются, потом показывают невесту. Но она знала, что это Адлан. Тот самый, что приезжал на свадьбу к родственникам два месяца назад и не сводил с неё масленых глаз.

Он ей не нравился. Совсем. Что-то было в нём такое… скользкое, наглое, будто он заранее знал, что она никуда не денется.