автордың кітабын онлайн тегін оқу  Фотограф

Татьяна Тиховская

Татьяна Тиховская

ФОТОГРАФ

Париж, 1931 год. Франция на пике колониального могущества, за которым неминуемо последует спад. Чтобы доказать всему миру и себе свое величие, правительство страны организует Международную Колониальную выставку — помпезную, лицемерную и однозначно шовинистическую.

Француз алжирского происхождения Ален — посредственный художник и гениальный фотограф — начинает замечать, что некоторые его модели умирают внезапной и странной смертью. Постепенно, как на позитиве, проявляется ужасная истина. И гибель во время эксперимента любимого кота — только пролог шокирующей развязки.

Пролог

Где-то истошно каркала ворона.

Тихое ясное утро обещало отличный погожий день.

Двое темнокожих работников в униформе шагали ухоженными дорожками Парижского зоопарка, спеша навести окончательный лоск перед открытием.

Парижане еще помнили, какой грандиозный успех при Наполеоне III имел их зоопарк. Просуществовал он, правда, недолго: во время осады французов пруссаками животных попросту съели. Но к открытию Международной Колониальной выставки 1931 года власти решили непременно зоопарк возродить.

Теперь это уже была не просто экспозиция экзотических животных, помещенных в клетки, а огромный парк, имитирующий естественную среду обитания для каждого вида. Даже крупных хищников ограждали не железные прутья, а рвы с водой. А копытным соорудили огромную скалу, на вершине которой устроили смотровую площадку для посетителей. Хочешь — любуйся панорамой Венсенского леса с огромной высоты, хочешь — наблюдай в бинокль за животными. Они больше не вызывали жалости, так как имели сытый холеный вид и не выглядели замученными неволей. Все, кроме одного вида. Кроме одного.

Стоит ли удивляться, что желающих попасть в зоопарк было довольно?

Собирая в контейнер мусор, оставшийся со вчерашнего дня, рабочие неспешно переговаривались:

— А наш-то своего не упустит. И так посетители валом валят, а он еще что удумал: можешь за один билет прийти в неделю два раза, но купи еще три — для дальнейших посещений. Хитер! Франки в его карман так и льются!

— А тебе что, хуже от этого? Нам с открытием выставки работы прибавилось, и деньжат тоже — грех жаловаться. В других странах депрессия, кризис, безработица — по крайней мере, так газеты пишут. А мы ничего, держимся.

Обитатели зоопарка уже давно проснулись. Раздавалась привычная для утра какофония звуков: фырканье, хрюканье, рев, хлопанье крыльев, птичий гомон. Но в этот многократно отрепетированный хор животных нестерпимым для уха диссонансом вклинивалось воронье карканье.

— И что она не прекратит вопить? В зубы к хищнику попала, не иначе.

— В зубах уже давно умолкла бы. Может, лапа в чем-то застряла?

— Так и будет голосить, пока не околеет. Пойдем, посмотрим, что с ней. А то ее вопль душу выворачивает.

Карканье доносилось со стороны хозяйственного участка, не предназначенного для посещения и отгороженного от не в меру ретивых посетителей вежливой табличкой «Вход только для служащих».

Свернув на узенькую гравийную дорожку, рабочие дошли до небольшой лужайки с кое-каким хозяйственным инвентарем, оставшимся от строительства. Середину лужайки занимал прямоугольный участок в несколько квадратных метров, посыпанный чистеньким песочком и непосвященному кажущийся удобным пятачком для отдыха. Однако на самом деле это была яма для получения гашеной извести — неизменного компонента строительных растворов.

Вблизи на низкой ветке липы сидела та самая горластая ворона. Увидев людей, она тяжело, как бы нехотя, поднялась на крыло, сделала небольшой круг над поляной и скрылась из глаз.

Посреди участка, контрастируя черным цветом с белизной песка, валялась какая-то ветошь. Один из рабочих инстинктивно ступил на песок, чтобы подо-брать тряпье.

— Эй, приятель, назад! — Остановил его окриком товарищ. — Ты что, рехнулся?! Получишь ожег, на кассу взаимопомощи не рассчитывай!

— Ох, спасибо, дружище! Я и подумать, как следует, не успел — представил, как хозяин разъярится, увидев мусор раньше нас. А достать, однако же, надо! А то нам не поздоровится.

— Яма небольшая. Давай возьмем стремянку, перекинем ее поперек — и спокойно доберемся до тряпья. И была же кому-то нужда его сюда бросать!

Несколько минут ушло на то, чтобы поднести стремянку — благо, она была тут же на полянке — и перекинуть ее через опасный зыбун.

Первой работники вытащили безнадежно испачканную фетровую шляпу. Она уже ни на что не годилась и отправилась в контейнер для мусора.

Затем с немалым трудом был извлечен обезображенный мужской труп.

Часть первая

1

Рука, державшая кисть, бессильно опустилась. Мазки никак не хотели ложиться так, как виделось их создателю — Алену. Ален опустился на невысокую скамеечку и еще какое-то время смотрел на холст. Нет, сегодня работа никак не ладилась. Он надел шляпу и отправился в свое любимое кафе на перекрестке улиц Рише и Тревиз.

Что такое парижское кафе начала ХХ века? Неизменная скатерть в красную клетку, грифельная доска для меню, теплая печь? Возможность перекусить, выпить вина, заказать горячий кофе? Да, верно. Но это далеко не все. Для привлечения клиентов хозяева кафе предоставляли возможность актерам выступать с самыми разнообразными номерами: музыкальными, цирковыми, эстрадными. Безвестные актеры, за гроши снимающие убогую комнатенку и репетирующие в неотапливаемом помещении, для выступления облачались в костюмы, расшитые перьями, мишурой и цветными стекляшками, которые в свете прожекторов казались подгулявшей публике искрящимися драгоценными камнями.

Не принято было выгонять посетителей. Зимой сюда заходили просто погреться. Кафе было пристанищем для пока еще неизвестных талантливых нищих, которых хозяин мог бесплатно покормить фирменным супчиком. Купив всего одну чашку кофе за целый день, можно было скоротать время с газетой, с альбомом и карандашом, за картами с друзьями или в компании подруги. За неимением последней здесь же подыскивали подругу на один день — или на одну ночь.

Странно ли, что в кафе находила прибежище самая разношерстая публика? Герцогини и куртизанки; повесы и министерские служащие; офицеры и репортеры; состоятельные дантисты и безвестные писатели… Многие французские интеллектуалы первых почитателей своего таланта находили именно в парижских кафе. Непризнанные поэты находили желающих послушать еще неопубликованные стихи. Безвестные писатели с неизменным «молескином» [1]писали здесь свои первые нетленники. Бедные художники проводили выставки своих работ. Зачастую за обед ценой в два франка они расплачивались собственными рисунками. Знать бы им, за сколько их работы будут уходить в частные коллекции спустя всего несколько десятков лет!

Со временем посетители объединялись по интересам. Завсегдатаи воспринимали кафе как продолжение собственной квартиры, а в результате проводили в нем больше времени, чем дома! Зато жена (если таковая имелась) всегда знала, где можно найти своего благоверного, если тот забывал дорогу домой.

Таким образом, парижское кафе было и прибежищем от непогоды, и постоянным местом общения, и средством от одиночества.

Ален был одинок. Одинок по нескольким причинам, хотя хватило бы и одной. Очень рано он лишился матери. Она умерла молодой, успев, однако, научить Алена своему родному языку, монотонным арабским песням и непреодолимой тоске по собственной родине — Алжиру.

Ален никогда там не был. Но по рассказам матери он хорошо представлял себе и многочисленную африканскую родню, и тысячелетиями не меняющийся вид Сахары, и буквально облепленные цветами деревья и кустарники оазисов, и необъятные гроздья фиников на самой верхушке высоченных пальм.

Отец Алена тоску по умершей жене решил лечить на чужбине, завербовавшись в одно из подразделений зуавов [2]. Его ждала служба в колониях под беспощадным солнцем Африки, нечеловеческие условия жизни и непомерные порции абсента, которыми он, как и все легионеры, пытался заглушить тоску по дому. Успел ли он пожалеть о своем опрометчивом решении? Неизвестно. Его жизнь оборвала обычная для тех мест малярия.

Ален остался на попечении бабушки и дедушки. Те с самого начала не одобряли брак сына с арабкой. И внук, даже после смерти сына, не стал желанным. Поэтому, выделив ему крохотную ренту и отдав в бездетную крестьянскую семью, о нем благополучно забыли.

Любящая мать при рождении сына выбрала ему имя «Ален» — красавец. Со временем оно стало не только неуместным, но даже звучало насмешкой. У Алена был мощный, как у деда, торс, но непропорционально узкие бедра и тоненькие ножки. Это уже в отца. Он был невысокого роста, тщедушный. Цвет кожи гораздо темнее, чем обычно бывает даже у арабов. Голова походила на треугольник — широкий лоб с шапкой жестких курчавых волос резко сужался к скошенному безвольному подбородку. Ален был далеко не красавец. Но с этим мужчине вполне можно бы смириться, если б не базедова болезнь.

Ни Ален, ни приемные родители не сразу догадались о недуге. Худобу мальчика, его некоторую меланхоличность объясняли тоской по родителям. Но когда у Алена непомерно выкатились глаза, стали отекать веки, сомнениям места не осталось — мальчик был неизлечимо болен. Врач приписал в течение нескольких лет пить горькую настойку из золы сожженных морских губок, ведь она содержит йод. Да, болезнь удалось приостановить, но уродство осталось навсегда.

Первую оплеуху по мужскому самолюбию Ален получил в пятнадцать лет — и урок запомнил на всю жизнь.

В их деревне кузнец сам растил дочку. За неимением сына, она частенько помогала, чем могла, отцу и со временем имела, как для девушки, недюжинную физическую силу. А вот насчет ее умственных способностей такого не скажешь. Девочка была если и не дурочкой, то, по крайней мере, до крайности наивной. Ее очень рано развившиеся женские формы, естественно, притягивали взгляды всех местных парней. Поначалу за переходящие границу дозволенного ухаживания ребята получали достаточно болезненные затрещины. Однако со временем девица сообразила, что за то богатство, которым она так мало дорожила, можно получить лишнюю ленточку, лакомство или несколько сантимов. И мало осталось деревенских парней, не обласканных местной Мессалиной. Апартаменты для приема клиентов располагались в сарайчике на сеновале, где девушка любила подремать в самое жаркое время дня.

Застенчивый Ален, наслушавшись хвастливых рассказов своих друзей об их мужских подвигах, тоже решился купить себе порцию женской ласки. За достаточно длинный период сомнений у него скопилась целая горсть мелких монет, среди которых случайно затесалась даже одна достоинством в два франка.

Однажды, зажав в потном кулаке накопленные деньги, Ален несмело приоткрыл скрипучую дверь на сеновал. Девушка спала, разморенная полуденным зноем. Ален замер, не в силах отвести взгляда от крутых бедер, обтянутых дешевым линялым ситцем.

Неизвестно, что разбудило девушку: обжигающий взгляд юноши или ползущая мошка, но она проснулась.

— Тебе чего? — спросила девушка сонным голосом.

Ален, не в силах произнести ни слова, подошел поближе и разжал ладонь с мелочью. Несколько монеток свалились на пол.

Девушка сфокусировала сонный взгляд на лице Алена, а потом принялась хохотать. Когда она выдохлась от смеха, с пренебрежением произнесла:

— Что, и ты туда же? А в зеркало не догадался на себя посмотреть? Ты же урод!

Ален опешил. Рука непроизвольно опустилась, монетки попадали на землю. Одна монетка в 2 сантима прилипла к вспотевшей ладони. Ален этого даже не заметил. Он как слепой выскочил из сарая и побежал к реке. Нет, он не собирался утопиться! Просто хотел уйти подальше от чужих глаз, чтобы никто не видел его пролившихся от жгучего стыда обильных слез.

К чести девушки следует заметить, что она никому ничего не рассказала. Возможно, не из-за излишней щепетильности, а просто потому, что для нее этот эпизод не представлял интереса. Как бы там ни было, деревенская молодежь, отнюдь не отличающаяся деликатностью, не начала дразнить Алена. Но он впервые всерьез задумался о своей внешности. Когда никто не видел, он подолгу стоял перед тусклым зеркалом, пытаясь понять, почему его отвергли. И только с этого времени Ален понял, что его внешность может вызывать у окружающих отвращение.

Вместе с этим открытием у Алена обострилось желание жениться на милой доброй девушке, завести семью, иметь много детей. Он понимал: ему необходимо, что называется, встать на ноги.

Нельзя сказать, что приемные родители плохо относились к Алену. Но он был хилым, болезненным. И выполнять обычную для крестьянина повседневную работу ему оказалось не под силу. Поэтому, достигнув совершеннолетия, Ален попрощался с приютившим его домом и отправился в Париж.

2

Париж начала ХХ века напоминал волчок. От центра по спирали располагались благополучные округа, заселенные состоятельными буржуа, способными заплатить немалую плату за право жить в новых красивых домах.

Неизвестно, что больше подвигло власти Франции кардинально перестроить Париж: прокатившаяся Европой эпидемия холеры или участившиеся демократические революции. По иронии судьбы эти события произошли чуть ли не в один год. Но как бы там ни было, средневековый перенаселенный Париж со смрадными сточными канавами исчез, а появился новый Париж — образец для других европейских столиц.

С легкой руки Жоржа Османа [3]на смену узким и живописным улочкам пришли широкие бульвары и площади современного города. Старые лачуги были безжалостно снесены, новые доходные дома заселили государственные служащие высоких рангов, старшие офицеры, дворянство, а осевшая гуща из бедноты теперь жалась к окраинам и пригородам, где жизнь была несравненно дешевле парижской.

Просторные радиальные улицы помогли покончить со зловонными миазмами — и с бунтарскими настроениями парижан. Единственное, с чем не справился неугомонный градостроитель — это с озеленением Парижа. Город теперь представлял собой каменный открытый короб, сплошь вымощенный булыжником, с широкой проезжей частью, но с узенькими каменными тротуарами, которые жались как можно ближе к стенам каменных же домов. Летом Париж изнывал от жары и страдал от пыли. Мостовые поливали водой из шлангов, но это давало только кратковременную передышку.

Ален покинул столицу маленьким перепуганным ребенком, а возвратился беспомощным ранимым юношей. Он был почти нищим. Вдобавок, его частенько из-за внешности принимали за чужестранца, хотя по закону он и считался французом. В конце концов, Ален снял крохотную комнатку в 20 округе — бедном районе, в основном заселенном иммигрантами.

Предусмотрительно выбрав для переселения весну, Ален имел в распоряжении довольно времени бесцельно побродить городом, прежде чем нужда заставит его подыскать себе занятие.

Молодости все интересно, а в Париже было на что посмотреть. Уж что что, а повеселиться парижане всегда любили и умели. Очень популярны были массовые гуляния, всевозможные многолюдные зрелища, где собирались все слои населения. А как мог Ален миновать Монмартр? Единственный в Париже район, освобожденный от налогов на алкоголь, притягивал к себе то, что мы привыкли называть богемой, а заодно и остальное не очень респектабельное сообщество. Вино лилось рекой: белое, красное, розовое. Ведь недаром же Франция считалась страной сплошных пьяниц! Справедливости ради стоит заметить, что многие известные художники, подвизавшиеся на этом поприще, создавали свои лучшие полотна в винном дурмане. И, кроме того, капризной изменчивой Музе иной раз помогал не только Бахус, но и Венера, богиня плотской любви и желания.

Что греха таить: в начале ХХ века продажная любовь процветала во всех европейских городах, и Париж уж никак не был аутсайдером.

Бесспорно, для многих женщин торговля своим телом была скольжением по наклонной, но для некоторых счастливиц — единственным шансом обрести свое счастье. Хотя этот шанс и был ничтожным, армия жриц любви не переставала пополняться добровольцами или завербованными несчастными жертвами сутенеров и бандерш [4]. Случалось, на этот путь толкали девушку собственные родители, придавленные нищетой и безысходностью. Иные женщины выходили на панель, оставшись без кормильца и с детьми на руках. Выбор у таких женщин был невелик: или умереть вместе с детьми от голода и холода в сыром подвале, или хоть как-то свести концы с концами, выйдя на панель.

В те времена для парижан поход «по девочкам» не считался чем-то предосудительным. Проституцию культивировали все классы без исключения. Едва ли не каждый более или менее состоятельный мужчина содержал постоянную любовницу, при этом не отказывая себе в удовольствии провести вечер с приглянувшейся гризеткой [5]. Темпераментные партнеры и партнерши ревновали своих мужей, жен, чужих мужей, чужих жен, своих и чужих любовников и любовниц. Любовные треугольники, четырехугольники, многоугольники разыгрывались как шахматные партии.

Куртизанки «высшей пробы» появлялись даже в обществе, и в Париже смотрели на это сквозь пальцы. Французская знать в большинстве вербовала себе любовниц из числа известных балерин и актрис.

Бедные, бедные мужчины! По силам ли им было миновать бордель, если таковые были повсюду? А мужчины ведь сделаны не из камня! Любовь продавалась везде — от шикарных домов терпимости до обветшалых меблированных комнат, от кафе до матросских кабаков. Залы для танцев существовали при многих кафе и зачастую выполняли функцию витрины с выложенным товаром.

Кроме того, любая белошвейка, цветочница или горничная могла торговать любовью не постоянно, а время от времени, чтобы немного подзаработать. Ареной любовных баталий, помимо самих борделей, становились комнаты на втором этаже кофеен, собственные квартирки шлюх и даже кареты извозчиков.

Женщины более или менее легкого поведения, которые сами искали клиентов, вышагивали улицами Парижа денно и нощно. Иной раз их авансы выражались достаточно безобидными фразами: «Добрый вечер, красавчик!», «Угости даму сигареткой!». А иногда первые же слова без обиняков содержали нужную информацию: «Если бы тот господин предложил мне 20 франков, я бы пошла с ним!».

Аналогичные предложения слышал и Ален. Поначалу, помня о полученном в юности уроке, Ален от обратившейся к нему женщины отскакивал, как нервозный жеребец. В таких случаях сердце у него вырывалось из груди от волнения, а желание давило на мозги почти осязаемо.

И однажды после посещения кафе, разогретый вином и видом полуодетых танцовщиц, Ален потерял невинность в объятиях такой вот жрицы любви. Его внешность никого не интересовала — только деньги.

3

Водяная лилия — символ чистоты, непорочности и высоких идеалов. Ее прекрасные цветки раскрываются утром и целомудренно закрываются вечером. Ее тычинки излучают нежнейший аромат, гостеприимно привлекая насекомых. Невозможно представить, что на безупречно чистых лепестках может появиться хотя бы маленькое грязное пятнышко. Сама мысль о таком кощунстве может привести в смятение этого чистого ангела в его очаровательной безмятежности. Максимум, что может изменить такую безукоризненную чистоту — едва заметные розовые блики на закате.

Взор лилии всегда обращен вверх, к солнцу, а не вниз, в мутную глубь водоема, куда уходит узловатый грязно-коричневый корень, круглосуточно сосущий болотную тину среди червей, пиявок и опарышей ради пропитания очаровательного венца, который может делать вид, что не знает источника своего праздного благополучия.

Франция XIX века — символ высокой моды, центр нового мира искусства и новаторства, Мекка влюбленных и художников. Она переживает небывалый подъем, ведь не случайно этот период войдет в историю Франции как «Прекрасная эпоха»! Париж становится культурным центром всей Европы.

Дух захватывает от достижений Франции в науке, литературе, искусстве. В Париж стремится авангард всего мира. Практически все выдающиеся личности XIX века хоть иногда посещают Париж. Здесь зарождаются самые бурные политические, культурные, художественные и социальные перевороты. Абсолютную монархию заменяет республика, республику — Вторая республика, Третья республика. Под знамена французских революций привлекает заманчивый лозунг: «Свобода, равенство и братство!».

И в это же время Франция упорно расширяет свои колониальные владения, беспощадно пресекая сопротивление местного населения при помощи зверств, которые нормальному человеку не вообразить.

Отправляя военную экспедицию за экспедицией, Франция присоединяет к своей континентальной части огромные владения в Африке, Азии и Океании. К концу XIX века Франция уже владеет третью Африки, Индокитаем, множеством островов в Карибском море.

Методы завоевания известны: обман, насилие, уничтожение непокорных. И просвещенная культурная Франция отнюдь не возражает! Напротив, известны высказывания очень знаменитых интеллектуалов, оставивших след в истории, о том, что с варварами можно и должно говорить только на языке силы.

Обещая жителям защиту, сохранение органов власти, религии, обычаев, гарантируя неприкосновенность их жен, собственности, обманом принуждая подписать непонятные туземным царькам договоры, французы за бесценок скупают у местных вождей землю — и тут же забывают о своих обещаниях. Сохранились свидетельства очевидцев массовых расстрелов сдавшихся на милость победителей коренных жителей. О нет, это не чудом выжившие раненые! Раненых не было по той простой причине, что в живых не оставляли никого.

А свидетельства черпаются от военных — тех немногих солдат, которых приводили в ужас массовые расстрелы. Некоторым из них до конца дней будут сниться застывшие глаза зверски замученных и невинно убитых.

После установления более или менее мирных отношений с местным населением, наступало время наводить собственные порядки. Местные жители с изумлением узнавали, что земля, которая кормила еще дедов-прадедов, вдруг становилась чужой собственностью; что выращенный ею урожай принадлежит пришельцам, а для собственного выживания необходимо целый день гнуть спину за мизерное вознаграждение. И это уже после отмены рабства. А до того новоявленные плантаторы пользовались трудом работников вообще даром, имея право совершенно законно засечь раба до смерти.

Если завоевание, скажем, аборигенов Океании или племен Экваториальной Африки можно хоть как-то прикрыть фиговым листом стремления нести варварам свет христианской веры во благо цивилизации, то о порабощении Алжира сами французы до сих пор стараются помалкивать. Как девушка о перенесенной вульгарной болезни.

Алжир был достаточно развитой страной с приличной для того времени торговлей и сельским хозяйством. Но 1830 год стал черной вехой в его истории.

Французские войска, дождавшись прихода эскадры, расположились на расстоянии пушечного выстрела от Касбы [6]. Несколько удачных выстрелов — и осажденные, поняв всю безнадежность своего сопротивления, сами подорвали пороховой склад. Сквозь бреши в стенах крепости ринулись французские солдаты. Касба пала. Пару дней — и французское войско вошло в столицу державы, три века державшей в повиновении побережье Средиземного моря.

Но город, даже главный город — это еще не весь Алжир. И его поражение совсем не означало покорение всей страны. Сразу за воротами столицы начиналась территория пока еще не покоренных племен. Для обращения их в свою веру началось безжалостное уничтожение коренного населения — всех, без разбора. Как вам нравится практика выдавать поощрение служащим колониальных французских войск по количеству отрезанных у алжирцев ушей или конечностей?! Завоеватели, с одобрения командования, оставляли за собой горы трупов невинных людей и тлеющую ненависть в сердцах немногих выживших. Офицеры не стеснялись признаваться, что, перебив местных мужчин, женщин грузят на корабли как стадо баранов и увозят на Полинезийские острова.

Даже при таких жестоких методах борьбы от завоевания столицы до порабощения всей страны потребовалось два десятка лет. Шутка ли! Каждый город, каждый поселок завоевывается буквально пядь за пядью. Особенно ожесточенно сражались кабильские племена, населявшие горные области. Независимость они ценили куда выше собственной жизни, и потому ненависть к навязываемому иностранному господству утраивала их силы. Но силы были неравные. «Выкуривайте, выкуривайте их как лис!» — натравливал на горных жителей своих офицеров командующий французской армии. Мужчины, женщины, дети задыхались в пещерах, но не сдавались.

Захватчики таки победили. И вот результат завоевания Алжира: колоссальное количество жертв с обеих сторон, почти полная потеря грамотности алжирцами, дотла разрушенная экономика, и — трепещи, Франция! — зреющая ответная жестокость.

Очень быстро французы привыкли считать Алжир своей вотчиной. В благодатную страну, расположенную на другом берегу теплого Средиземного моря, переселенцы из метрополии хлынули лавиной. Некоторые — те, кому Оранж [7]не был достаточно теплым, — коротали здесь слякотную зиму. А иные намеревались обосноваться тут навсегда. Для сотен тысяч французов все три департамента Алжира стали частью Франции, такие же привычные, как, скажем, Шампань или Прованс. Не случайно же в то время бытовала фраза: «Как Сена пересекает Париж, так Средиземное море пересекает Францию». Под этим лозунгом франкалжирцы жили до тех пор, пока им не пришлось бросить все и уехать. Вот так-то!

4

Но пока местные жители стараются не ссориться с приезжими французами. Власти всячески поощряют въезд в Алжир коренных французов. В городах активно ведется политика «офранцуживания». Несколько десятилетий французы даже пытаются проводить политику ассимиляции — правда, весьма непоследовательно и противоречиво. Такая двойственность вызвана нежеланием уступать кровью завоеванный венец поработителей — с одной стороны, и банальным отсутствием мужчин репродуктивного возраста — с другой.

В пылу многочисленных революций французы забыли о банальной истине: после окончания военных действий кто-то должен и хлеб сеять, и потомство воспроизводить.

Французские революции уж никак нельзя назвать бескровными! А тут еще и войны. Прибавим сюда умерших за эти годы от лишений и болезней. Вот и получаем: к концу эпохи Наполеона взрослых мужчин во Франции практически не осталось.

Тут можно бы заметить: нет худа без добра. В то время, когда другие страны лихорадило от безработицы, во Франции рабочих рук даже не хватало.

Но есть и другая сторона медали. В войнах гибли молоденькие юноши — как раз те, которые через пару-тройку лет предоставили бы стране — рабочие руки, а француженкам — свою любовь со всеми вытекающими. Но, увы! Из-за гибели молодых мужчин Франция уже с конца ХIХ столетия переживает демографический упадок: численность населения Франции не менялась на протяжении шести десятков лет.

Не хочется прослыть циником, но, возможно, помимо гибели большинства мужчин, была еще одна причина снижения рождаемости: нежелание заводить потомство. Не случайно же французам приписывают шуточный афоризм: «Детей не люблю, но сам процесс!..».

Понятно, что при таком положении дел удержать колонии, коренные обитатели которых отнюдь не испытывали проблем с рождаемостью, было затруднительно. Поэтому правительство Франции решило искусственно увеличить численность французов, позволив к таковым причислять, при незначительных ограничениях, детей иммигрантов.

Это, конечно же, была полумера! Хотя законодательно французы иностранного происхождения и становились полноправными гражданами, на деле они были самой уязвимой группой французского общества. Удостоверения личности оказывалось недостаточно, дабы тебя считали французом. И дискриминация проявлялась буквально во всем.

Алжир стоит несколько особняком по сравнению с другими колониями. Он и колонией то не считался, а частью Франции. Миграция французов в Алжир была весьма интенсивная. Вначале сюда прибывали крестьяне. После поражения Франции во франко-прусской войне [8]за крестьянами последовали жители из отошедших Германии Эльзаса и Лотарингии. А позднее, с открытием месторождений нефти, к ним добавились нефтяники и шахтеры. Попадались также русские белоэмигранты, бежавшие из России после Гражданской войны. Как видим, публика подобралась достаточно пестрая.

Как и в большинстве французских колоний, в Алжире все население делилось на две части. Первая — это французы, по всем канонам полноправные граждане. А вторая — франкоподданные якобы французской национальности, но без полноценных гражданских прав.

Алжирские французы напоминали особую нацию. Потомков французских переселенцев в колониях называли «пье-нуар», «черноногие», так как они, в отличие от босоногих туземцев, носили кожаную обувь. Большинство «черноногих» высоко ценили свое европейское происхождение, забыв, что уже несколько поколений их прародителей выросло на алжирской земле.

Арабов они презирали едва ли не больше, чем жители метрополии. Хотя в будущем часть из них во время освободительной войны встанет на сторону местного населения — и тем самым ускорит свое же выселение из страны, которая для них была единственной родиной.

В отличие от пассивных французов метрополии, «черноногие» были энергичны, инициативны, не боялись риска, имели твердые взгляды, за которые готовы были отдать жизнь. Не зря же некоторые предприимчивые молодые француженки, которым надоели любвеобильные, но слабохарактерные местные женихи, ехали в арабские страны, чтобы найти там нормального мужа.

Если об Алжире молодые французы могли более или менее составить собственное мнение, то об остальных колониях в умах молодежи складывалось впечатление, как о чем-то неведомом, непонятном, внушающем ужас и отвращение. Это становилось проблемой для Франции: такое отношение мешало вербовать добровольцев для работы на окраинах империи.

Проиграв войну пруссакам, Франция должна была как-то реабилитировать себя и перед Европой, и перед своим собственным народом; доказать, что она по-прежнему является великой державой. А величие это было круто замешано на колониальном господстве.

Искушенные политики чувствовали, что для Франции грядут не лучшие времена: в ряде колоний Южной Африки ширились антифранцузские настроения, в Алжире тоже было не спокойно. Исподволь начинали сбываться пророческие слова Наполеона Бонапарта: «В длительной перспективе дух всегда побеждает меч».

На самом деле пройдет еще несколько десятков лет, прежде чем колониальная система Франции начнет рушиться, как карточный домик.

Но все это еще только будет. А пока… Пока Франция не мыслит себя без заморских территорий. В политическом и обывательском лексиконе частенько звучит выражение: «Франция пяти частей света». На отдаленные форпосты «заморской Франции», где легче начать карьеру, небогатые буржуа отправляют своих отпрысков. Сюда же конвоируют неблагонадежных. В те же колонии спроваживают неугодных, отстраненных за какие-то маленькие грешки в большой политике. Так как же без колоний?!

Рядовые французы того времени все еще убеждены в незыблемости существующего строя. Но политики в своих кругах начинают бить тревогу: риск потерять аграрные и сырьевые придатки уж очень велик! А тут еще Германия, опоздавшая к первому разделу заморских земель, щелкает зубами. Как молодой голодный хищник.

Чтобы поменять потребительскую психологию молодежи метрополии, надо было срочно что-то предпринять, сохраняя при этом хотя бы видимость спокойствия.

Французские власти решают провести грандиозную колониальную выставку. Цель — убедить французов, особенно молодежь, в необходимости колонизаторской деятельности правительства. И дату проведения выставки выбрали далеко не случайную — приурочили к 100-летию присоединения (читай: завоевания) Алжира.

Генеральным комиссаром выставки стал маршал Лиотэ [9], персона небезызвестная в политических кругах. Собрав вокруг себя проверенных единомышленников с богатым опытом работы в колониях, он принялся за дело. Не удовлетворившись финансированием из государственной казны, Лиотэ настоял на значительных пожертвованиях финансовых групп. Немалую дань заплатили также хозяева кафе и ресторанов. И никто не отказался — работа на территории выставки сулила огромные барыши.

Изменив традицию проводить выставки на Марсовом поле [10], Лиотэ выбрал Венсенский лесопарк, что на восточной окраине Парижа.

Масштаб выставки был огромен. Это была самая захватывающая колониальная фантасмагория, когда-либо организованная на Западе! Франция изо всех сил старалась показать, что она все еще крепко стоит на ногах. Фасад колониальной старушки загримировали отменно, хотя многие внутренние органы, — увы! — свой век уже отслужили.

Каждой колонии обширного «французского мира» был предоставлен отдельный павильон, где помимо всего прочего можно было полакомиться экзотическими блюдами колониальной кухни. Десятки временных музеев и постоянных зданий демонстрировали колониальные достижения Франции. Дабы поразить воображение посетителей, в Венсенском лесопарке как по волшебству выросли в натуральную величину макеты храмов, мечетей, средневековых крепостей. По небольшому озерцу можно было прокатиться на настоящих африканских пирогах…

В результате гибель одного безвестного парижанина была обставлена с умопомрачительной роскошью.

5

Вряд ли Гюстав Эйфель предполагал, что созданная им в качестве входной арки на территорию выставки металлическая конструкция станет визитной карточкой Парижа. А парижане и вовсе считали, что угловатое, похожее на обглоданный скелет безобразное сооружение изуродует грациозный утонченный стиль изысканного Парижа. Против необычного проекта выступали не только обычные граждане, а и серьезные писатели, художники, архитекторы.

Как бы там ни было, в 1889 году над Парижем возвысилась та самая 300-метровая Эйфелева башня, приглашая посетителей на Всемирную выставку. Она была не такая помпезная, как выставка 1931 года. И особой роскошью не отличалась. Но уже имела заметный привкус колониального снобизма.

Надо отдать должное коммерсантам и промышленникам: это по их инициативе к участию в выставке привлекли другие страны, в отличие от предыдущих закрытых узкоспециализированных торговых ярмарок. Цели этой выставки были прагматичные и относительно скромные: посмотреть чужие промышленные достижения, продемонстрировать свои, заручиться знакомством с потенциальными партнерами. А заодно уж и простых парижан потешить еще одним зрелищем, на которые те были весьма падки.

Организаторы на увеселительные мероприятия не поскупились: балы, премьеры, открытие кабаре «Мулен Руж»…

Про «Мулен Руж» и без меня сказано довольно. Не хочу прослыть занудой. А вот о том, что в том же 1889 в Париже было показано первое шоу с восточными танцовщицами, известно гораздо меньше. Популярность арабского танца куда скромнее, чем задорного неистового канкана актрис из «Мулен Руж».

В чем же причина? В том, чем приходилось платить за зрелище. Нет, речь идет не о кошельке, а о расплате на более тонком уровне — на уровне души.

С самого основания «Мулен Руж» французский канкан задумывался как легкодоступное удовольствие для мужчин. Целый рой молоденьких, темпераментных, веселых танцовщиц синхронно выбрасывают ножки выше головы. (Каторжный труд у станка для достижения такой невероятной гибкости, естественно, скрыт за кулисами). Немного воображения — и перед глазами зрителей предстают все анатомические подробности девушек, чуть ли не до содержания желудка. Танцовщицы были пикантны, чувственны, бесстыдны и начисто лишены загадочности. Мужчины от мала до велика получают массу удовольствия от зрелища — и никакого ущерба ни для кармана, ни для здоровья, ни для сердца. Кончается танец, и кончается власть над мужчинами. Можно вернуться к трапезе, к деловому разговору. И не приходится пускаться наутек, чтобы избежать женских чар.

Совсем другое дело арабский танец. Возникнув в мусульманских семьях как тренинг для самого важного события в жизни женщины — родов, он со временем превратился в красивейший ритуал и выплеснулся на улицу.

Основа танца — изумительная пластика всего тела танцовщицы и длинные распущенные волосы. Костюм обильно украшен сверкающими камнями. Воздушные полупрозрачные ткани многослойной юбки, вуаль, а в некоторых танцах — огромная шаль оставляют нескромные взгляды на самом пороге пристойности.

С колонизацией Африки танец преодолел не только глухие заборы, но и глубокое море. Французские хореографы были просто потрясены искусством арабских танцовщиц.

Но даже когда европейские антрепренеры в угоду публике сделали костюм арабской танцовщицы куда более откровенным, она все равно казалась укутанной невидимым коконом целомудренного достоинства.

Когда красавица начинает танцевать, зрители замирают, заворожено следя за изумительными движениями всех частей тела танцовщицы. Добавьте сюда щемящую арабскую музыку, приглушенный свет… Зрелище заставляло ум рыдать, а сердце кровоточить. Какой же мужчина выдержит такое испытание день за днем? Вот посетители выставки и направляются в «Мулен Руж»!

Спроси мы у посетителей, понравилась ли им выставка, ответ однозначно был бы: «Да!». Они бесспорно были поражены, но не техникой, не Эйфелевой башней, даже не блеском арабских танцовщиц, а «живыми экспонатами», представителями различных племен французских колоний, которых разместили в зоопарке за решеткой… Рядом с приматами.

Привезенные из колоний аборигены должны были на виду у всех работать, есть, спать. Женщины на глазах у зевак кормили грудью маленьких детей.

О том, что это унижает человеческое достоинство, похоже, никто не вспоминал. Африканцы, спившиеся индейцы, жители других колоний, кто они были для просвещенной Франции? Дикари, всего лишь дикари. Мало кто из французов считал их равными.

Возле вольеров с аборигенами всегда толпилось уйма народу. Люди по эту сторону решетки людям по ту сторону бросали игрушки, еду… Как в зверинце. И кто же из них больший дикарь?!

Успех затеи превзошел все ожидания. И посему на следующую выставку, 1900 года, экспозицию «Человеческого зоопарка» расширили.

Дабы пощекотать нервы посетителям, организаторы решили показать и «дикарей», вовсе не способных превращаться в цивилизованных французских граждан — эдаких кровожадных свирепых монстров.

Выбор пал на людоедов из Новой Каледонии.

Острова Новой Каледонии — уютный уголок в Тихом океане, с белым, мягким как тальк прибрежным песком, с приятным тропическим климатом. Острова райского блаженства и вечной весны.

Да, случаи людоедства на островах Новой Каледонии когда-то случались. Впрочем, как и на всех континентах, если хорошенько порыться в истории.

Желание поесть человеческого мяса было причиной частых войн между различными племенами. Но борьба заканчивалась убийством нескольких человек. Случаи же гибели белых людей от рук каннибалов весьма и весьма преувеличены. А, например, версия о том, что Джеймса Кука съели жители Гавайских островов — не более чем поэтическая легенда. Расчленили тело на сувениры — такой грешок был. А сдачу по первому же требованию англичан вернули. В плетеной корзине.

Если все же вычислить цифру жертв каннибализма, она покажется смехотворно низкой по сравнению с количеством мирных жителей Алжира, убитых бесцельно с бессмысленной жестокостью. А смертная казнь на гильотине, усовершенствованная и просуществовавшая во Франции едва ли не до наших дней?! Тоже, скажу вам, зрелище не для слабонервных.

О Франция, Франция! И все же, не смотря ни на что, тебя нельзя не любить!

В 1853 во имя Наполеона III острова Новой Каледонии становятся очередной французской территорией. Франция вошла туда на мягких лапах, которые очень скоро превратились в слоновьи копыта.

Даже самые первые законы лишали канаков [11] элементарных человеческих прав. Местные жители должны были платить налоги, их могли привлекать к работе на администрацию или переселенцев. А с 1897 их собрали в резервациях, площадь которых все время сокращалась ради выделения земель все прибывающим переселенцам. Их стало особенно много, когда французы нашли здесь никель. Началась миграция из стран Азии, эти переселенцы шли работать шахтерами. Попадались даже русские, бежавшие через Владивосток из большевистской России.

Аборигены получали за свою работу сущие гроши. Поэтому нередки были случаи, когда молодые парни вербовались на французские корабли взамен умерших матросов. За один рейс канаки на фоне практически нищих соплеменников становились состоятельными гражданами. Если возвращались живыми, конечно, ведь эпидемии, уносившие жизни французских матросов, не щадила и канаков.

Таким новобранцем оказался и Мишель. Это его французское имя, а местного не знал никто, кроме его матери.

По убеждениям племен канаков имя является самой важной ценностью человека. Тайна имени служит охранной грамотой: враги не могут убить канака, не узнав его имени. Поэтому дальновидные мамы весьма охотно дают своим детям наряду с местными французские имена, которые и записывают в официальные документы, а настоящее более не поминают.

К берегам родного острова Мишеля причалил французский барк, на борту которого едва ли осталась половина команды. Кроме довольно обычных для таких далеких путешествий цинги и малярии, матросов начала косить оспа. Капитан был в отчаянии, поэтому для вербовки назначил жалование вдвое выше обычного. Этот факт оказался решающим для Мишеля.

Путешествие от Новой Каледонии до Европы занимало около пяти месяцев. Мишель благополучно пережил целый ряд приключений: встречу с пиратами, бури и шторм, голод и отсутствие воды, пока запасы провизии не пополнили на Канарских островах.

Но его жизнь чуть не унесла изнурительная дизентерия.

У Мишеля были все шансы не выжить после болезни и отправиться кормить акул в водах Тихого океана или одного из морей, что лежали на пути их нелегкого путешествия. Ему посчастливилось не умереть, но по приходу в Беджая [12]он был так плох, что капитан предпочел с ним расстаться. Так Мишель очутился в Алжире — без денег, без близких, обессиленный длительной болезнью.

Однако его заприметил один местный араб, отец шести дочерей. За каждую в приданое он должен был дать хотя бы клочок земли. Сыновей в семье не было. Оценив безвыходное положение и крепкие бицепсы Мишеля, дальновидный старик предложил ему взять в жены свою старшую дочь. Ей исполнилось 18, она давно пересидела в девушках, и усилия матери откормить дочь и придать ей «товарный вид» не увенчивались успехом. Кто разберет, в кого пошла эта девочка — маленькая, худенькая и не темнее испанки. Возможно, дали о себе знать дремавшие гены испанских конкистадоров, несколько веков назад промышлявших в водах Средиземного моря. В те годы свято соблюдалась традиция не брать на борт женщин. Но, сойдя на берег, одуревшие от желания моряки галантностью, деньгами или насилием добивались от местных девушек любви или ее суррогата.

Мишель, получив жену, не получил приданого, лишившись таким образом возможности уйти от тестя и жить своим домом. Но у него на родине земельные участки брачных пар оставались в общине, поэтому ему даже в голову не пришло настоять на каких-либо имущественных правах. Он стал работать на полях тестя, заменив, таким образом, батрака бесплатным работником. Работал охотно, много, так что старик в душе радовался, что не ошибся в выборе.

В природе все стремится к равновесию. Возможно, поэтому у Мишеля один за другим родились пятеро крепеньких темнокожих сыновей — в противовес дочерям тестя, — и только последним ребенком получилась девочка — почти такая же светлая, как мать и вобравшая в себя все лучшие черты от родителей, как многие дети смешанной крови. Назвали дочь Джуманой. Это она со временем станет матерью Алена.