Оглавление

ТЫ МОЯ САМАЯ СВЕЖЕНЬКАЯ. КРУГОСВЕТКА. КИТАЙ.

ПРОЛОГ

Солнце вставало над Атлантидой пятьсот двадцать третье утро подряд. Делало это исправно, по графику и с лёгким чувством профессиональной усталости. Остров давно сбился со счёта, но продолжал светиться — из вежливости, из туристических обязательств и потому что в рекламном буклете было написано «вечное солнце». Отель стоял. Пальмы шелестели. Русалки в лагуне репетировали утренний концерт — начали с романса, но уже через несколько куплетов перешли на одесский шансон. Нацисты с метлами методично подметали дорожки, падая через каждые три взмаха. Падали аккуратно, дисциплинированно и почти строем. Один упал особенно красиво и получил одобрительный кивок старшего по падениям. В общем, утро было спокойное. Подозрительно спокойное.

Ася сидела на балконе с чашкой кофе и чувствовала себя подозрительно спокойно.

— Сёма, — сказала она, не оборачиваясь. — У меня плохое предчувствие.

— Таки да? — отозвался Сёма из номера. Он пытался завязать бантик на локте, но бантик сегодня капризничал и хотел быть на коленке. — Какое именно? У нас их целая коллекция.

— Хорошее. Слишком хорошее. Третий день без происшествий. Никто не утонул, не развалился, не организовал новую религию.

— А нацисты?

— Падают по расписанию. Метлы чистые. Даже форшмак…

— Кстати о форшмаке.

Из коридора донеслось характерное шлёпанье. Форшмак — официально признанная личность, с паспортом, печатью и сомнительной репутацией — влетел в комнату, размахивая сельдереем.

— ТРЕВОГА! Я ТОЛЬКО ЧТО ВИДЕЛ, КАК ТВОИ РОДИТЕЛИ…

Он осёкся, потому что в дверях стояли они.

Костя вошёл первым. Точнее, сначала вошла Эби, а за ней — части Кости, которые пока держались вместе. Он улыбался своей обычной кривоватой улыбкой — челюсть держалась на честном слове, семейной поддержке и капле божественного клея.

— Доброе утро, дочка! — сказал он. И потерял руку. Рука упала на пол, немного подумала и залезла под кресло.

— О, она сегодня самостоятельная.

Эби закатила глаза, вытащила руку за палец и протянула обратно.

— Костик, сколько можно? Мы же договаривались: в гостях не разваливаться.

— Я стараюсь, — пожал он плечами. Одно плечо отвалилось. Он быстро приставил его обратно. — Это нервы. Всё-таки к дочери ехали.

За ними вошли мама Сара и папа Изя. Мама Сара тащила сковородку, сумку с продуктами и выражение лица «я здесь всё проверю». Папа Изя нёс себя с достоинством мумии, пережившей трёх фараонов, две революции и одну одесскую коммуналку. Бинты были намотаны идеально — сказывалась тысячелетняя практика. В руках он держал газету «Одесские вести» трёхмесячной давности и делал вид, что только что её читал.

— Здравствуйте, дети! — прогремела мама Сара, и сковородка в её руках одобрительно звякнула. — Мы тут мимо проходили. Дай, думаем, зайдём проверить, как вы тут без нас.

— Мама, вы живёте в соседнем крыле.

— Тем более! — парировала она. — А то мало ли. Вдруг вы тут без нас уже революцию устроили.

— У нас тихо, мам. Курорт.

— Тишина — это подозрительно, — заметил папа Изя. — В Одессе, когда тихо, значит или все спят, или уже ограбили.

Они перебрались в ресторан. За соседним столиком русалки допивали сок через трубочки, чтобы чешуя не намокала. У входа нацисты стояли в почётном карауле, периодически падая, но с достоинством поднимаясь обратно. Ася смотрела на родителей и чувствовала, как в голове созревает план. Опасный. Абсурдный. Идеальный.

— Сёма. Смотри на них.

— Смотрю.

— Они здесь уже двадцать лет.

— Я в курсе.

— Они никогда не выезжали за пределы острова.

— Кроме Замрича.

— Замрич не считается. Это дом. Им нужно приключение. Настоящее. С самолётами, отелями, чужими странами и культурным шоком.

Сёма медленно повернул голову.

— Ты хочешь отправить их в кругосветку?

— Да.

— Четырёх?

— Да.

— Со сковородкой, запасными конечностями и тысячелетними бинтами?

— Да.

Сёма посмотрел на Костю, который пытался поймать своё ухо, пока Эби приклеивала ему руку. Посмотрел на маму Сару, объяснявшую официанту-русалке, что бычки должны жариться, а не плавать. Посмотрел на папу Изю, читающего газету вверх ногами.

— А знаешь… это гениально.

И именно в этот момент мир решил вмешаться.

Дверь тихо приоткрылась. В комнату вошёл Костян. В руках у него был якорь, светящийся ровным спокойным светом. Все замолчали. С Костяном не спорили. С ним вообще мало говорили. Он просто был. Костян поставил якорь в центр комнаты.

— Якорь, — сказал он.

— Что? — не поняла Ася.

— Возьмите.

— Зачем?

Костян посмотрел спокойно.

— Когда мир начнёт качаться — держитесь за него.

Костя кивнул, хотя ничего не понял. С Костяном всегда так — понимаешь потом. Когда уже поздно, но правильно. Якорь мигнул ярче и погас.

— Спасибо, — тихо сказала Эби.

Костян кивнул и исчез так же тихо, как появился.

Через три дня чемоданы были собраны. Мама Сара упаковала три сковородки разного калибра, набор специй из сорока шести позиций, две бутылки домашнего соуса «на всякий случай», портативную тёрку, фотографии внуков, запасную тёрку — потому что первая может подвести — и список стран, где она собиралась объяснить людям, как правильно жарить рыбу. Папа Изя взял газету — ту самую, трёхмесячную, теперь уже как философский талисман. К ней добавились веер от японского призрака, молитвенные флажки из Индии, шляпа неизвестного происхождения и маленький складной табурет, потому что «мир большой, а сидеть где-то надо». Эби взяла запасной глаз Кости, три флакона божественного клея, чёрные очки и инструкцию «что делать, если Костя потеряет более 60% себя». Костя взял себя. Не всего — целиком он в чемодан не помещался. Поэтому в багаже оказались запасная челюсть, левое колено, два уха, расписание потерь конечностей, список «где я мог это оставить» и вера в лучшее. Форшмак взял себя в стеклянной банке с надписью «хрупкое, но свободное», запасной сельдерей, список требований на десяти страницах и отдельный список требований к кенгуру.

— Почему кенгуру? — спросил Сёма.

— Я готовлюсь к международному диалогу! — гордо заявил форшмак.

У двери собрались все жители Атлантиды. Нацисты выстроились в почётный караул — двое упали, но быстро поднялись. Русалки пели прощальную песню: начали романсом, закончили одесским шансоном. Ася обняла маму Сару.

— Мам, только обещай: не организовывать там культ сковороды.

— А если они сами попросят?

— Не попросят.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что там другая кухня. Дим-самы, суши, карри…

— Звучит как вызов, — сказала мама Сара.

Папа Изя подошёл к Сёме.

— Сынок… береги бантик. Он хоть и своенравный, но родной.

Бантик на локте Сёмы всхлипнул.

— Вернусь — расскажешь, как съездили. Я в газете потом почитаю.

— Пап, это китайские газеты.

— Я свою уже три месяца не понимаю, — философски сказал папа Изя. — Привык.

Они подошли к порталу — той самой двери с табличкой «Не хлопать». Ася открыла её. За дверью был Гонконг. Неоновый, шумный, пахнущий уткой по-пекински, жареными каштанами, морем и деньгами. Улицы гудели, реклама мигала, где-то одновременно сигналили двадцать машин и один философ. Костя шагнул первым.

— Эби, смотри! Тут всё светится!

И потерял руку.

Рука упала прямо под ноги прохожему китайцу. Тот спокойно остановился, внимательно осмотрел находку, аккуратно поднял её двумя пальцами, словно это был редкий морской деликатес, поклонился и протянул обратно.

— Ваше, — сказал он по-английски.

Костя посмотрел на руку. Рука посмотрела на Костю.

— Мне здесь нравится, — сказал Костя.

Эби вздохнула, приклеила руку и вошла следом. За ней прошла мама Сара со сковородкой, папа Изя с газетой и форшмак в банке, который уже стучал стеклом по такси и требовал везти его к самой вкусной утке. Таксист посмотрел на банку, на людей, снова на банку и философски сказал:

— В Гонконге я уже видел всё.

Дверь закрылась. На табличке «Не хлопать» на секунду загорелась новая надпись: «СЧАСТЛИВОГО ПУТИ. ЕСЛИ ЧТО — СОБЕРЁМ ПО ЧАСТЯМ».

Ася и Сёма стояли на пороге и смотрели вслед.

— Думаешь, справятся? — спросила Ася.

Сёма посмотрел на исчезнувшую в неоне семью, на бантик на локте и на тихо светящийся якорь.

— Таки да, — сказал он. — Мир пока не знает, что его ждёт.

Бантик согласно кивнул.

Где-то в Гонконге форшмак уже начинал международный конфликт с уткой. Начиналось большое путешествие. И если всё пойдёт хорошо, мир отделается только лёгким культурным шоком.

ГЛАВА 1

Дверь захлопнулась. Атлантида осталась где-то там, за спиной — вместе с пальмами, русалками и нацистами, которые, скорее всего, уже упали ещё пару раз для поддержания дисциплины. Перед ними был Гонконг. Он не просто шумел — он орал. Мигал рекламой, сигналил машинами, переливался неоном так, будто весь город одновременно пытался продать лапшу, телефоны, страховку жизни и немного просветления по скидке. Люди неслись мимо с такой скоростью, будто опаздывали на собственную судьбу.

Костя стоял посреди тротуара и хлопал глазами. Одним. Второй он держал в руке — на всякий случай, чтобы не убежал раньше времени и не начал самостоятельную экскурсию по Азии. Вокруг гудело, мигало, переливалось. Иероглифы светились розовым, зелёным и золотым. Где-то орала утка. Где-то сигналили машины. Где-то сигналили сразу двадцать машин и один философ.

— Эби, — сказал Костя. — Мне кажется, я оглох.

— Ты не оглох, — спокойно ответила Эби, оглядываясь по сторонам. — Ты просто ещё не привык.

— А глаза?

— Глаза на месте. Оба.

Костя посмотрел на руку, в которой держал глаз. Рука посмотрела на Костю. Глаз тоже посмотрел. Получился маленький семейный совет. Потом рука немного подумала, развернулась и уверенно показала пальцем на огромную вывеску с жареной уткой.

Очень уверенно.

— Она хочет есть, — перевёл Костя.

— Она всегда хочет есть, — вздохнула Эби. — У неё характер.

Мама Сара уже стояла с закрытыми глазами и втягивала воздух с видом человека, который слушает симфонию.

— Чую утку, — объявила она. — Жареную. Хрустящую. Имбирь. Кунжут. Слива. И повар слегка пересолил.

— Мама, мы стоим на улице, — осторожно заметила Эби.

— Опыт, — спокойно ответила мама Сара. — В одесской коммуналке, если ты не умеешь находить еду по запаху через три стены, ты долго не живёшь.

Она ещё раз вдохнула.

— И ещё там рис.

— Мама…

— Хороший рис.

Папа Изя стоял рядом и держал газету. Ту самую. Трёхмесячную. Он поднёс её к глазам, потом повернул налево, потом направо, потом вверх ногами, потом снова вниз.

— Здесь всё не так, — сказал он.

— Что именно? — спросила Эби.

— Буквы.

Он ткнул пальцем в светящиеся иероглифы на огромной вывеске.

— У нас буквы понятные. А тут… — он прищурился. — Тут или я ослеп, или они пишут как доктор после ночного дежурства.

— Это китайский, пап.

— А, — кивнул папа Изя. — Ну тогда ладно.

Он аккуратно сложил газету и убрал её в карман. Видимо, решил, что через пару месяцев и эти закорючки станут родными.

Из такси, которое стояло неподалёку (водитель уже некоторое время смотрел на компанию и пытался понять, вызывал ли он их, или это коллективная галлюцинация), донёсся стук.

Тук-тук-тук.

— Эй! — раздалось из банки. — Меня кто-нибудь выпустит или я так и буду тут сидеть, пока вы будете обсуждать мировую письменность?

Эби открыла банку. Форшмак вылез, отряхнулся, расправил сельдерей как дипломатический жезл и внимательно осмотрел улицу.

— Ну, — сказал он. — Где тут международный конфликт?

— Какой конфликт? — спросил Костя.

— Любой. Я готов. Я личность. У меня паспорт. Мне нужен дипломатический статус. И утка.

— Утка?

Форшмак ткнул сельдереем в огромную вывеску.

— Вон та. Я чую. Она там плавает в соусе и думает, что она главная. А я тут, между прочим, представитель цивилизации.

Таксист высунулся из окна.

— Вы едете или просто стоите красиво? — спросил он по-английски с таким акцентом, что даже папа Изя понял.

— В ресторан, — сказала мама Сара. — К самой вкусной утке.

— Их тут тысяча, — заметил таксист.

— Значит, будем пробовать тысячу, — спокойно ответила мама Сара.

И в этот момент Костя потерял руку.

Не ту, которую держал.

Другую.

Которая была прикручена.

Она просто взяла и отвалилась.

Упала на асфальт.

Полежала секунду.

Подумала.

И покатилась.

Сначала медленно.

Потом быстрее.

Потом, видимо, решила, что свобода — серьёзная вещь, и резко ускорилась.

— Эй! — крикнул Костя. — Ты куда?!

Рука ловко объехала бабушку с тележкой, перепрыгнула через лужу, обогнула велосипедиста и скрылась за углом с видом человека, который наконец нашёл смысл жизни.

— Я сейчас, — спокойно сказала Эби.

И исчезла.

Вампирская скорость — это когд