Денис Ганиман

Голос Уручи

Повесть

Шрифты предоставлены компанией «ПараТайп»

Редактор Мария Александровна Ларкина

Иллюстратор Анастасия Александровна Нестратова

© Денис Ганиман, 2018

© Анастасия Александровна Нестратова, иллюстрации, 2018

В далёком будущем Земли Уэн, житель Второго мира, однажды открывает в себе талант слышать и чувствовать больше, чем обычные люди. Судьба преподносит герою шанс попасть в Логос — академию, где обучаются такие же одарённые, как и он сам. Юноша обретает друзей и встречает могущественного врага, в противостоянии с которым Уэн узнаёт цену своим способностям. Ему предстоит сделать сложный выбор, последствия которого непредсказуемы и необратимы…

16+

ISBN 978-5-4490-5047-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Оглавление

1. Голос Уручи
2. ГЛАВА ПЕРВАЯ
3. ГЛАВА ВТОРАЯ
4. ГЛАВА ТРЕТЬЯ
5. ЭПИЛОГ
6. РЕЦЕНЗИЯ НА ПРОИЗВЕДЕНИЕ ДЕНИСА ГАНИМАНА «ГОЛОС УРУЧИ»

Моему дорогому отцу
Вадиму Олеговичу Ганиману
в знак сыновней любви.

P.S.

От огонька костру!

ГЛАВА ПЕРВАЯ

…Ему даже показалось

что и сам он — всего лишь слово,

которое обронил солнечный свет.

Урсула К. Ле Гуин.

Волшебник Земноморья

Когда-то я мог читать души людей так же легко, как ты сейчас бежишь глазами по этим строкам. Моя история началась в мире, полном сказок и мифов, а затем судьба отворила дверь в земли разума и технологий, но обо всём по порядку. Думаю, начать лучше с того, что непросто быть изгоем родного племени, ещё сложнее иметь особенный дар, непредсказуемый и опасный даже для своего хозяина…

Меня зовут Уэн. Родился я в одном из островных поселений к северо-востоку от Антарктиды. По сути, наш остров является спящим вулканом, извергавшим пламя лишь в пору своей далёкой юности. Многие жители Второго мира[1] считают этот одинокий кусочек суши, окружённый водами океана, настоящим раем. Гора, возвышающаяся в центре острова, притягивает дождевые облака, а почва, сотни лет назад удобрённая пеплом, годится для земледелия и скотоводства как нельзя лучше. У подножия вулкана всегда можно найти целебные родники и горячие источники. Помню, как я часами мог бродить в окрестных лесах, собирая дикие ягоды и орехи, чувствуя живое клокочущее тепло под ногами. Поначалу мне, конечно, не позволяли уходить далеко от деревни, но с пяти лет я считался вполне самостоятельным ребёнком, очень смышлёным и проворным для своего возраста. И так как я постоянно норовил улизнуть из дома, а в случае, если мне отказывали, принимался шуметь, топать пухлыми ножками и гоняться за курами, однажды няньки прекратили попытки занять этого несносного ребёнка хоть чем-нибудь и дали свободу моему безудержному стремлению к познанию себя и природы.

Настоящих родителей я почти не помню. Их не стало, когда мне только-только исполнилось три года. К сожалению, такова участь многих семей, занимающихся ловлей рыбы в открытом океане. Мне говорили, что в тот день внезапно налетел шторм, неистовый и беспощадный, словно гнев самого Энэки. И, честно сказать, я очень долго злился на повелителя вод, не понимая, почему он отнял у меня родных. Детское сознание сумело сохранить лишь туманные воспоминания о любящих объятиях матери. Мне кажется, что её одежда пахла луговыми цветами, а голос был нежнее шелеста морских волн. Об отце помню ещё меньше. Наверное, он был высокий и очень сильный.

Старейшина моего поселения, которое на других островах с почтением зовут Нао[2], был добрым человеком, но строгим. Они с женой решили усыновить меня, потому как все их дети уже давно выросли и покинули деревню, да и сердца стариков не могли остаться безучастными к трагедии, произошедшей с их соплеменниками. Черноглазый и седовласый Сэдэ заботился обо мне, как умел. Большую часть времени он проводил в полях или на советах Нао, иногда отправлялся с визитом в ближайшие поселения, так что особого внимания или расположения от него получать не приходилось. Иногда я даже думал, что ему вообще нет до меня никакого дела, но устроить хорошую взбучку за мои шалости он каким-то непостижимым образом успевал. А вот Каори, о, моя добрая и внимательная Каори, проводила со мной всё свободное от домашних хлопот время. Она учила меня письму и чтению, одевала, кормила, давала советы и выслушивала мои бесчисленные выдуманные истории, которые, казалось, я брал откуда-то из воздуха. Её светлое лицо, усеянное паутинкой глубоких морщин, и тонкие руки, так искусно сплетавшие сети для рыбаков, я не смогу забыть. Каори источала удивительное спокойствие, а любовь виделась мне во всём, к чему бы она ни прикасалась. И жители Нао тоже относились к ней с глубоким почтением, особенно женщины, что обращались к мудрой Каори по душевным вопросам.

Мы любили вместе гулять в долине ручьёв, пролегающей у северной границы деревни. Когда выдавались особенно тёплые летние дни, а вечера тянулись долго, не желая уступать ночи, Каори уводила меня к старой иве, у могучих корней которой били ключи ледяной, сладковатой воды. В один из таких дней мы как обычно добрались до раскидистого дерева, уже ставшего для нас священным, испили из ручья, утолив жажду, и уселись на тёплой сухой земле, опершись спинами о шершавый ствол, прогретый июльским солнцем. Обычно молчаливая Каори ласково обняла меня и, заглянув необычайно ясными глазами в мои, вдруг спросила:

— Мальчик мой, хочешь, я расскажу тебе одну старинную сказку о временах, которые не помнят даже мудрые люди из города Ао[3]?

Голос её звучал взволнованно, и потому немного дрожал, словно ивовые листья на ветру. Я радостно кивнул, подтянул ноги, обхватив колени руками, и уставился в алое за­рево горизонта. Прежде переливистые трели птиц вдруг стихли, а Каори неспешно и как-то нараспев начала свой рассказ:

— Так давно, что не упомнят вороны, не споют киты, и мореходы не прочтут по звёздам, великая Уручи[4] была другой. Можешь верить, а можешь не верить, дорогой Уэн, но нигде на всём белом свете не нашёл бы ты земли, потому что всюду разливалась синева океана. Однажды в наш мир пришли боги, Мать и Отец, имена им Инанна и Энэки. С собой привели они души первых людей, племя свободное, доброе и очень счастливое. Звали их аанти — большие рыбы. Многие верят, что дельфины похожи на первых людей, тех, которые были ближе всего к повелителю вод.

Каори вдруг замолчала, загадочно улыбаясь. Она дала мне время всё хорошенько обдумать, послушать говорливое журчание ручейков, подышать прохладой вечернего тумана, а затем продолжила:

— Небесные светила сменяли друг друга в танце дня и ночи, шли годы, столетия, аанти могли не заметить и тысячу лет. Они жили долго, очень долго, пока их не покидала жажда странствий. Когда это случалось, плавники больших рыб зарастали полипами, водорослями, теряли прежнюю силу и гибкость. Тела их обычно грубели и становились невыносимо тяжёлыми. И если кто-то из аанти решал, что больше не хочет плыть, Инанна звала его на мелководье, где он мог обрести вечный сон, превратившись в коралловый риф.

Эту сказку я слышал впервые, и любопытство взяло верх. Мне жутко не хотелось прерывать Каори, но, преодолев смущение, я спросил:

— Мати[5], почему тогда суши не было, а теперь есть? И как так получилось, что мы больше не дельфины?

Старушка весело рассмеялась, помолодев лет на десять, прижала меня к себе чуть сильнее и поцеловала в темечко.

— Ох, да, Уэн, светлая же у тебя голова, хотя кудрявая, да чернее смоли! Не торопи рассказчицу, я ведь уже не молода, за быстротой твоих мыслей мне не поспеть. Помнишь, что вечно повторяет Сэдэ? «Всему свой срок — запомни урок».

После этих слов я смутился ещё больше, а добрый и тихий смех Каори зажёг румянец на моих щеках. Но я понимал, что вопрос задал правильный.

— Среди аанти были те, кто желал большего, чем скитание в глубинных течениях или спокойных водах. Им было мало дома, который создал Энэки. Тогда некоторые аанти отрастили крылья. Выпрыгивая из океана, они могли долго парить над искрящейся в дневном свете водой, но затем снова падали вниз. И потому тоска поселилась в сердцах больших рыб. Заметив это, Инанна попросила своего мужа помочь ей изменить облик мира так, чтобы души первых людей были радостны и свободны от печали, как прежде. Энэки, обладая провидческим даром, предупредил жену, что сердца аанти прекрасны, но голодны, и пока этот голод спит, Уручи будет в безопасности. Он знал, что перемены, о которых просила Инанна, однажды сыграют свою роль в судьбе человеческого племени, наделив людей жаждой, какую ничто утолить будет не в силах.

Солнце уже давно утонуло в почерневших волнах, а небо зажглось искрами ярких звёзд. Мати достала из льняной сумки лёгкое вязаное одеяло, которым мы с радостью укрылись, озябшие и проголодавшиеся. Следом из той же сумки Каори взяла две пшеничные лепёшки, сваренное яйцо и кусок сыра. Мы поужинали, не торопя ночь, наслаждаясь стрекотанием сверчков и серенадами лягушек, а затем сказка зазвучала вновь. Мне же совсем не хотелось спать. Казалось, что мати доверяет мне какой-то секрет, отворяя дверь в другой, позабытый всеми мир.

— Вместе Инанна и Энэки подняли из бескрайних вод великую сушу и острова. В любви сотворили они птиц и зверей, одели землю в леса, травы и цветы. Увенчали пики гор снежными шапками и пустили пресные источники венками рек по телу Уручи. Великая Мать призвала к себе крылатых аанти. Вдохнув в них старинное волшебство, Инанна подарила людям ноги и руки. И всё их существо изменила так, чтобы аанти счастливо жилось среди её детей. И тогда вознесли они Матери хвалебные песни — самые первые и самые чистые, и, обретя уста, нарекли себя анталанти[6]. В тот же миг разверзлась морская пучина, и, объятый пеной и солью, к людям вышел могучий Энэки. Громоподобный голос его с рёвом обрушился на анталанти, вселяя в них божественный трепет: «Внемлите слову моему, о, возжелавшие большего! Инанна дала вам новый дом, в котором вы гости супротив детей и творений её. Вкушайте же всякий плод и всякую пищу, рождённую сушей. Вкусив плоть зверей или птиц, предадите мою возлюбленную, и вернусь я во гневе, и утратите вы благословение предков, и время вам станет судьёй».

Эту часть истории мне понимать было сложнее, но я помню, как меня захватило чувство надвигавшейся угрозы. Глаза мои отчего-то наполнились слезами, и я горько заплакал. Мне было жаль анталанти, так же, как родителей, которых забрал повелитель вод. Каори сразу поняла, в чём дело, и, замолчав, позволила мне выплакаться, а когда я успокоился, продолжила так, словно тянула печальную песню:

— В свете Инанны, под её покровительством и ведомый её наставлениями, род анталанти множился и процветал. Они возводили прекрасные города, разбивали цветущие сады, научились земледелию. Но однажды Энэки захотел испытать людей. Он убедил супругу позволить анталанти жить некоторое время без её советов, доверившись той мудрости, что они успели постичь. Поначалу племя бесхвостых рыб ничуть не беспокоилось о том, что Мать всего живого предпочла тишину и больше не отвечала их песням и молитвам. Шли годы, многие традиции забылись, святилища опустели, и по всей земле лишь изредка слышались отголоски первых песен. Затем Энэки послал холодные ветры в земли анталанти, и потому целых пять лет зимы были суровыми, а урожаи скудными. Люди молили богиню о помощи, но ответа не получали. И тогда, мучимые голодом, анталанти подняли луки и стали охотниками, и тут и там зазвенела мелодия тетивы.

Меня всего трясло от страха перед грядущим гневом Энэки, но, вжавшись в объятия Каори, я обрёл силы, чтобы дослушать рассказ.

— Уручи страдала. Некогда прозрачные воды её рек и озёр обагрила кровь. Вслед за луками анталанти подняли копья, мечи и щиты и стали воевать между собой. Что же двигало ими? Нарушив запрет Энэки, люди пробудили древнюю тьму, которую неведомая сила поместила в их души. Ярость и жажда битвы одурманили некогда ясные умы бесхвостых рыб. Они выжигали леса, загоняли диких зверей и отстреливали птиц, продвигая свои воинства навстречу леденящему зову стали. И тогда, в разгаре одного из самых страшных сражений, сотрясая землю, из океана вышел великан Энэки. В волосах его сверкали молнии, а движения рук порождали смерчи. Увидав повелителя вод, прозрели люди, но было уже слишком поздно. Не промолвил ни слова Энэки и с мощью, подвластной лишь богу, ударил о земную твердь ногой. И раскололась суша, обнажив огненную пасть. И поднялись волны, достающие гребнями до небес. И пепельный мрак затмил солнце.

В тот злополучный час Энэки мог бы уничтожить всех анталанти, но вмешалась Инанна. Мать скорбела о деяниях людей, но любовь к ним, как и любовь к Уручи, была слишком сильна, чтобы позволить супругу разрушить всё то, что когда-то они вместе создали. Инанна усмирила гнев Энэки, закрыла пламенную бездну, очистила небосвод и перенесла выживших людей на редкие острова, уцелевшие после великого потопа. Она спела бесхвостым рыбам одну из тех песен, что они посвятили богине, когда покинули море. Пение Инанны исцелило сердца анталанти, напомнив человечеству о том, кто и что они такое на самом деле. Вручив людям дар новой жизни, богиня растратила последние силы и ушла далеко на юг, где, погрузившись в объятия океана, уснула, окаменев и превратившись в большую сушу, которая сегодня зовётся Антарктида.

Закончив историю, Каори тяжело выдохнула, в очередной раз подшутив над тем, что она такая же старая, как та ива, под сенью которой мы просидели весь вечер и всю ночь. Уже светало. Молочная дымка тумана таяла в утренней прохладе, с берега доносились сонливые крики чаек. Сражаясь с дрёмой, я недовольно нахмурил брови и, раздувая ноздри, заявил:

— Мати, Инанна хорошая, а Энэки злой, я его не люблю и никогда не буду. Он забрал моих маму и папу.

Немного помолчав, старушка ответила робко и задумчиво:

— Уэн, я не знаю, почему великий Отец поступил так с твоими родителями, но я знаю, что он любит нас, тебя и меня, всех Нао’нар[7] и жителей островов, и господ с большой суши. Энэки посылает нам дожди, по его воле из земли бьют родники, а с гор змейками стекают реки. Он закрывает палящее солнце облаками в знойные дни и гонит стаи рыб к нашим берегам. Да, его трудно понять, малыш, но без повелителя вод Уручи погибла бы, а вместе с нею и мы.

— Мати, а как ты думаешь, мама и папа могли превратиться в дельфинов?

Голос Каори стал ещё тише. С глубокой тоской она посмотрела вдаль и почти прошептала:

— Да, мой милый, конечно, могли. Говорят, что хоть мы и утратили благословение предков, и век наш стал совсем уж коротким, самые чистые человеческие души, уходя в воды теней, примыкают к стаям аанти, как было это ещё до времён первых песен. А я помню твоих родных, Уэн, они были чудесными людьми и любили тебя больше всего на свете.

Затем я уснул, а, очнувшись, когда огненный диск уже высоко взошёл над горизонтом, обнаружил, что лежу в своей комнате, заботливо укрытый шерстяным одеялом из сумки Каори.

Эта история — одно из моих самых ярких детских воспоминаний, о котором мне важно рассказать вам, чтобы объяснить, как же разительно отличалась островная жизнь в Нао от грядущей жизни среди людей Первого мира[8].

Сказки Каори наполнили мою вселенную особым смыслом и одухотворённостью, которую осознать в полной мере, конечно, я смог лишь значительно позже.

Я заслушивался её песнями, легендами, притчами, которыми она чаще всего делилась со мной и нашими соплеменниками в зимнюю пору, сидя у домашнего очага, или ранней осенью, когда на Ситтар[9] побережье острова озарялось огнями священных костров. Было что-то волшебное даже в том, как она сплетала слова и образы, оживляя призраков прошлого, знакомя их с людьми в настоящем и протягивая нить повествования далеко за границы зримого будущего.

Через таких проводников культуры и знаний сохранялась преемственность поколений. Недаром сказители пользуются особым почтением у Нао’нар, а Каори была поистине великим сказителем. Благодаря её искусству и любви, я рос в мире, где небеса говорили с землёй, где боги и духи являлись смертным во снах, а вулкан Агда был истинным хозяином острова, мудрым и терпеливым. И эта чарующая одушевлённость природы увлекала меня в ольховые рощи и дубовые леса, где я танцевал среди теней, слушая тишину и читая знаки. Иногда казалось, что огненное сердце Агды отвечало моим песням, отзываясь пульсирующим жаром, игриво кусающим босые ступни того синеглазого наивного мальчишки, каким я был когда-то.

Каори была мне матерью и духовным проводником, но не меньшую роль в моём становлении и взрослении сыграл сухой на эмоции и немногословный старик Сэдэ. Теперь-то я понимаю, что Сэдэ любил и принимал меня так же, как своих детей. Думаю, это титул старейшины племени не позволял ему проявлять «слабость» даже в отношении самых близких людей, поэтому для всех он казался отстранённым, а порой и слегка надменным. Сэдэ постоянно был чем-то занят, и, будучи ребёнком, я обижался на него, не догадываясь о том, что этот поджарый невысокий мужчина, от которого исходила аура твёрдости и неприступности, переживал за меня столь же искренне, что и его супруга Каори.

К одиннадцати годам я заметно вытянулся, но из-за того, что любимым моим занятием по-прежнему были долгие прогулки вглубь острова, тело моё стало похоже на ветвь тростника: такое же тонкое и узловатое. Питался я хорошо, об этом заботилась Каори, а ещё она всегда давала мне в дорогу большой ломоть козьего сыра, немного вяленой рыбы, хлеба и пару щепоток соли. Так что наплечный мешок всегда пополнялся провизией, чему я радовался всем сердцем, ну, или животом, который недовольным своим урчанием частенько отвлекал меня от исследования родной суши. Помню, Каори приговаривала: «Слушай землю, сынок, но и себя слушать не забывай: как проголодаешься, обязательно поешь, а если замёрзнешь, возвращайся домой, не жди заката». И я слушал, а как не последовать совету моей мудрой Каори, тем более, что её кушанья я любил так же сильно, как и свои путешествия.

Однажды я был знатно измотан крутым подъёмом на Агду и, спустившись к горячим источникам, лишённый последних сил, решил отдохнуть. Входить в воду не стал, но расположился у одной из чаш. И как только я прилёг на обогретую спящим вулканом землю, незаметно для самого себя соскользнул в глубокий сон. Мне снилось, что у подножия горы открылся проход — широкая расщелина, поглощающая дневной свет. Я сделал всего несколько шагов ей навстречу, но вдруг понял, что уже спускаюсь куда-то во тьме на ощупь по лестнице с огромными скользкими ступенями. Неожиданно пространство вокруг меня задрожало, и я услышал низкий, утробный звук, чем-то напоминающий пение китов, проплывающих иногда неподалеку от острова. Стало жарко, нестерпимо жарко, меня с ног до головы окатило горячей воздушной струёй. Казалось, что я нахожусь в глотке у исполинского зверя, который меня вот-вот проглотит. И, кто знает, может, это и случилось бы, если б не чья-то цепкая рука, выхватившая моё сознание из мрачного сновидения. Открыв глаза, я увидел над собой взволнованное лицо Сэдэ. Старик сжимал моё плечо и тряс меня с непривычной силой.

— Проснись, Уэн, проснись! Тебе не время пока говорить с Агдой! Проснись же!

Заметив, что я пришёл в себя, Сэдэ помог мне подняться. Отчего-то всё тело резко налилось свинцовой тяжестью, которую мне никак не удавалось сбросить.

— Уэн, умывайся, мы должны идти. Ты нас всех перепугал. Ночь опустилась на море уже давно.

И, правда, медленно погрузив руки в тёплую, пузырящуюся воду и, плеснув её немного себе на лицо, я окончательно вернулся в реальность и понял, что всё вокруг залито лунным светом.

— С-с… Сэдэ, — произносить слова тоже было непросто, — а что со мной случилось?

Старик пожал плечами и взял меня под руку.

— Ты говорил с Пепельным Сердцем, парень. Но об этом позже, сейчас нужно вернуться домой. Каори ждёт.

Сухой и довольно строгий ответ старейшины меня вполне устроил. Держась друг за друга, мы отправились в сторону Нао, не проронив больше ни слова.

Был поздний час, но Каори, конечно же, не спала. Горел очаг, освещая просторную гостиную. Мы потихоньку вошли в дом, я оставил походную сумку у порога и проследовал за Сэдэ к источнику животворного света, который понемногу освобождал меня от неестественного оцепенения. Мати сначала бросилась целовать, обнимать и что-то торопливо приговаривать, но, догадавшись, что я её почти не понимаю и даже не могу толком поднять руки, чтобы ответить на объятия, затихла, усадила меня в кресло и подала чашу с круто заваренным чаем из листьев гинги. Сделав пару глотков, я почувствовал, что моё задеревеневшее тело, наконец, расслабилось, и пусть я не обрёл способность внятно изъясняться, но зато слышать и понимать происходящее вокруг мог достаточно хорошо.

Пряный отвар, который мне дала Каори, обладает чудесным свойством: он заставляет кровь течь по венам быстрее, облегчает дыхание, унимает жар и, как верят островитяне, дарит крепкое здоровье и долголетие. Гинга — священное дерево. Говорят, что оно росло в древних землях ещё до того, как аанти вышли из океана. А меня Каори частенько посылала в заветную рощицу на западном берегу, чтобы я пополнял её припасы целебных листьев. Обычно за снадобьем приходили молодые женщины, у которых хворали дети, или рыбаки, «обласканные» ледяными ветрами и дождями во время долгой зимней рыбалки. Но теперь и мне самому понадобилась помощь гинги.

Каори прервала тишину первая, обратившись к мужу ласково, как она могла называть его только дома, в кругу семьи:

— Сэ, что с мальчиком?

— Он уснул у подножия Агды. Каори, я думаю, что, возможно, Уэн говорил с вулканом.

Мати уставилась на старейшину, широко раскрыв глаза.

— Ты хочешь сказать, что его благословил Энэки?

Сэдэ нервно почесал затылок и сел за стол.

— Скорее всего, так и есть.

— Сэ, но как мы могли не заметить? Дар у детей просыпается на второй или третий год после рождения, а Уэну скоро будет двенадцать.

— Не знаю, дорогая, но я коснулся его мыслей, и мне открылось, что он слышит зов Пепельного Сердца.

Волнение куда-то исчезло с лица Каори, она широко улыбнулась и протянула руки супругу.

— Значит, он совсем как ты?

— Думаю да, но в таком случае за ним могут явиться из Ао, — старик печально обнял жену.

— Разве это плохо, Сэ? Ты ведь тоже плавал к большой земле учиться у мудрых людей.

— Верно, но времена были другие. На последнем совете верховных старейшин мне сказали, что небесные лодки прилетали из Ао и забирали одарённых детей с Хаши, Туллу, Нэкки и даже Оканны. Послы Антарктиды уверяли племена, что после обучения дети вернутся домой, но вот уже два года прошло, а небесные лодки ни разу не появлялись на горизонте. Вожди разгневаны, и если совет не выяснит, в чём тут дело до конца осени, они пойдут войной на южных господ.

Каори побледнела и крепче прижалась к мужу.

— Как война? Что ты такое говоришь? Почему они не возвращают наших детей?

— Пока не знаю, но выясню. Скоро Ситтар, а значит Глаттис уже движется к нашим берегам. Я потребую ответов у правителей плавучего города.

Последние поленья в очаге догорели, и густой сумрак хлынул в дом волной затаившейся угрозы. Мне вдруг стало очень холодно, в глазах помутнело, и показалось, что врата Агды вот-вот затянут меня в подземную пропасть. Но Каори зажгла свечи, и тьма отступила, расплывшись по стенам танцующими чёрными пятнами. Они с Сэдэ помогли мне добраться до кровати, едва коснувшись которой, я провалился в тяжёлый горячечный сон. Дальше ничего не помню. Мати сказала, что два дня я провел в бреду, меня бил озноб, и покормить беднягу ей совсем не удалось. Но когда эта странная болезнь исчезла, так же неожиданно, как и появилась, ко мне вернулся аппетит, и в целом ничто не беспокоило, кроме слабости, охватившей всё тело. Каори заботливо поила меня куриной похлебкой и отваром гинги.

Временная беспомощность почему-то напомнила о годах, когда я ещё малышом донимал своих нянек Сивву и Кальву тем, что неустанно стремился сбежать от них в сад, разбитый за домом. Когда я подрос, Каори перестала ходить на работы в поля, и потребность в молодых «надсмотрщицах» отпала. И потом, очень скоро Сивва вышла замуж и родила ребенка, а Кальва решила уплыть на остров Туллу, где её знаниям травницы и повитухи были очень рады. Вспомнив о былых своих шалостях, я попытался «сбежать» с пропахшей потом и болезнью кровати, но Каори, предвидев моё намерение, как это получалось у неё и шестью годами ранее, уговорила меня не подниматься ещё некоторое время, чтобы как следует восстановить силы.

Снаружи хлестал проливной дождь, подгоняемый резкими порывами ветра. Утро, охваченное серыми тонами и редкими вспышками молний, только нарождалось, когда Сэдэ вдруг вошёл в мою комнату. Я не спал уже час или около того, стараясь успокоить тревожные мысли, роившиеся в голове, словно дикие осы. Телом я был здоров, но в душе моей поднимался шторм неопределённости, куда более яростный, чем гнев стихии, ревевшей за окном. Старейшина подал мне кружку свежего молока и аккуратно присел у моих ног.

— Выпей, это придаст тебе сил, — заботливо прошептал Сэдэ, видимо, стараясь не разбудить мирно спавшую в соседней комнате Каори.

Я с удовольствием принялся за содержимое изящно вырезанного деревянного сосуда, незамысловатый орнамент которого отражал историю племени Нао. Подобных вещиц, иногда носивших сакральное значение, у главы поселения было в избытке. Сколько себя помню, всегда любил рассматривать чашки, ложки и вазы, которые в знак благодарности за мудрое правление местные жители приносили в дар Сэдэ. Покончив с угощением, я немного помолчал, но, не выдержав долгой паузы, спросил:

— Что такое Пепельное Сердце?

— Это сердце Агды. — Ответ старика прозвучал стремительно и коротко. — Думаю, куда больше тебя интересует, как ты смог услышать зов вулкана, верно, парень?

Казалось, чёрные глаза Сэдэ видят меня насквозь. Смущённый такой проницательностью старейшины, я молча кивнул. На мгновение бесновавшийся ветер затих, но затем вспоротое грозой небо обрушилось громом и ливнями на людские дома с новой силой.

— Знаешь, Уэн, можно было бы рассказать тебе обо всём языком мудрецов Ао, с которыми я прожил полтора года в мои юные годы, отправившись к ним сразу после обряда посвящения. Однако тебя воспитала Каори, моя возлюбленная жена, и потому я буду говорить с тобой словами величайшей сказительницы архипелага.

Сэдэ бросил на меня испытующий взгляд, улыбнулся и спокойно продолжил полушёпотом:

— Наш мир обладает живой душой, и зовём мы её Уручи. Огненное сердце Уручи спрятано очень глубоко, глубже морского дна, дальше сумеречных вод, там, где заканчивается власть Энэки и начинается царство Инанны. Помнишь ли ты последнее деяние богини перед тем, как она покинула спасённых анталанти?

— Конечно, помню! — выпалил я, едва дослушав вопрос старейшины. — Она спела людям их священные песни, обладавшие даром исцеления.

— Да-да-да, — задумчиво протянул Сэдэ. — После великая Мать подарила свой голос Уручи, но об этом знают немногие люди, и теперь ты один из них, парень. Жители Антарктиды не верят в наши легенды и не следуют нашим традициям, а потому им невдомёк, что такое голос богини и куда он исчез. Но кто писал сказки, Уэн? Чья мудрость струится благословением Энэки через послания предков?

Заворожённый рассказом Сэдэ и обезоруженный его открытостью, какую прежде он не проявлял в отношении меня, я не нашёл, что ответить старику, испытав стыд и опасаясь, что своим молчанием разочарую старейшину. А сам Сэдэ, похоже, предвидел всё наперёд. Он немного подвинулся к изголовью и накрыл сухой ладонью, испещрённой лабиринтами морщин, мои похолодевшие от волнения руки, сплётшиеся пальцами в замок.

— Писали их одарённые… Те, кому часть своей силы подарил владыка всех вод. Одни умели слушать и слышать сокрытое в безмолвии. Другие — видеть то, что даже взору сокола недоступно. Третьим дано было чувствовать пульсацию жизни в природе и в человеке. Редчайшие способности и непомерная ответственность, Уэн.

Старик встал и неслышно подошёл к усеянному струйками дождя окну.

— У каждой горы есть корни, как у твоих зубов или деревьев в роще ольховин, — на лице Сэдэ вновь промелькнула улыбка, — но корни холмов и вулканов безмерно глубоки и стары, словно кости самой Земли. Эти корни вгрызаются во мрак, словно черви в спелый плод. Во владениях Инанны они соединяются с душой мира, и потому, обладая даром слушающих, такие люди, как мы с тобой, способны ощущать зов Уручи.

— Душа мира, — медленно повторил я. — Значит, это правда, и наш остров действительно разговаривал со мной, подавал знаки.

— Будь аккуратней в своих суждениях, Уэн. Правда у каждого своя. Мы смотрим на мир глазами островитян. Ао’нар[10] считают нас дикарями, объясняя мир словами науки. Но истина только одна, и она всегда далека и почти недостижима, словно мечта, словно призрак, скользящий в утреннем тумане. А потому не закрывай свой разум перед неизведанным и тем, что поначалу может напугать, мой мальчик. Смотри глубже, слушай внимательней… и с этого дня учись всё хранить в тайне.

— Хорошо. Ты обучишь меня?

— Нет, твой дар принадлежит тебе одному. Каори верит, что наши способности — благословение повелителя вод, божественное благословение, понимаешь? Куда мне до богов? Энэки не лишён голоса, в отличие от Инанны. Спрашивай, и найдёшь ответы.

— Но как я пойму, что всё делаю правильно? — Мой голос слегка задрожал от волнения, а голос Сэдэ, напротив, звучал уверенно и ровно.

— Ты не сможешь делать всё правильно, Уэн. Ошибайся, учись отличать действительность от иллюзий. Ошибки закалят твой ум, научат доверять интуиции. Как, по-твоему, стаи огнехвосток понимают, что зима скоро сменится весной? Они возвращаются в наши леса незадолго до прихода тепла, и так каждый год. А дельфины… кто научил их загонять рыбу на отмель? Кто указывает им путь в бескрайних водах? Никто. Их дар заключён в том, кем и чем они являются. Все дети Инанны ведомы лишь тем знанием, что живёт в них, жило в их предках и никогда не утратит силы. А человек может больше, значительно больше. Особенно ты и тебе подобные. Поэтому вы так важны людям Первого мира, мы важны — старик тяжело вздохнул.

— Одарённых забирают в Ао?

— Да, обычно нас обучают быть посредниками между двумя мирами, изучают потенциал наших возможностей, а затем возвращают домой, но теперь всё иначе.

За стеной послышались тихие шаги Каори. Взгляд Сэдэ переменился, он поспешил к двери, на прощание ласково взглянув на меня.

— Отдыхай, парень, скоро наступит сухая осень, а с ней начнётся праздник последних костров. Думаю, Каори понадобится твоя помощь, она всё реже приглашает людей к очагу, и долгие рассказы даются ей непросто. А ты молод, вынослив и помнишь каждую её историю.

Сэдэ ушёл, оставив вопросов не меньше, чем ответов, но отчего-то мне стало спокойнее. Близился Ситтар — светлое, волшебное время песен, танцев и легенд. Мысли об этом прогнали страхи, слова старейшины о возможной войне забылись, видимо, потому что я не совсем понимал, что это такое. Появление Глаттиса тоже всегда было радостным событием, поэтому сердце моё наполнилось трепетным ожиданием чуда, вытеснившим тревогу. А за окошком, как будто вторя моим чувствам, перестал лить дождь, и комната озарилась на миг золотисто-алым сиянием рассвета.

С приходом сухой осени небо налилось прохладной синевой, словно бы впитавшей в себя жизненные соки пожухшей травы. Клёны сыпали багряной листвой, долина ручьёв, наконец, затихла, спрятав свои воды в медленно остывавшей земле. Игривые рсулуны[11] сбивались в стаи над береговой линией, готовясь к долгому перелёту на большую сушу. Морская волна окрасилась песчаным цветом, и с юга подули последние тёплые ветры. Одинокий пик Агды, прихваченный серебристой дымкой, словно таял в густом воздухе, сливаясь с молочно-серыми облаками. Ночь набирала силу так же стремительно, как терял её день. Поздний урожай был собран, а люди Нао суетливо перемещались по деревне в заботах о скором празднике священных огней.

Наконец наступил первый день Ситтар. Хотя основное действо происходит в ночное время, хлопоты по заключительным приготовлениям не заставляли себя ждать. В этот раз я сам собрал походную сумку, приготовил завтрак и вымыл полы, потому что Каори и Сэдэ ещё не проснулись, да и я считал себя уже достаточно взрослым, чтобы самостоятельно вести некоторые домашние дела. Мати нуждалась в долгом сне, ведь обряды первой церемониальной ночи по обычаю отводит старшая сказительница деревни. Выйдя за порог, сначала я зашёл в Дом луны, оставив у алтаря подношение духам предков, а затем направился на Песенную площадь, где на моё удивление никого не оказалось, хотя на птицеферме уже вовсю горланили петухи. Усевшись у одной из белых колонн, окаймлявших внутреннее пространство площади, с болезненной грустью я уставился на полянку для игр.

После учёбы и других забот ребятня всегда собиралась в том месте, чтобы поиграть в Ясаш или Граху. Я же, оставаясь поодаль, ревниво наблюдал за тем, как они бегают, дурачатся, веселятся — в общем, делают всё то, что положено детям. Меня никогда не звали принять участие в подобного рода развлечениях, с одной стороны, потому что я был приёмным сыном старейшины, а с другой, потому что все вокруг знали о моей «дурной крови». Так на островах говорят про тех, кто рождается в смешанных семьях, где один из родителей — выходец из Первого мира.

Курчавые волосы — ещё полбеды, а вот синие глаза — уже настоящая катастрофа. Нао’нар верят, что в синеве таких глаз обитает частица мистической воли Энэки. Если долго не отводить взгляда от человека, избранного повелителем вод, твоя душа может навсегда сгинуть в морской пучине. Всего лишь суеверие, и многие взрослые прекрасно это понимали, но даже они неохотно вели со мной беседу, что уж говорить про моих сверстников. Ребята постарше просто избегали встреч со мной, а местная детвора вечно подшучивала и поддразнивала: «Дурная кровь! Сын Энэки идёт! В глаза не смотри, а то проклянёт!» После и они бросались врассыпную, а я снова оставался один. Ну, хотя бы камнями не закидывали, уже большое им за то спасибо.

Нервно фыркнув, словно одичавший пес, я постарался отогнать хмурые мысли. Нет, в такой торжественный день нельзя было грустить! Широко расправив плечи и наполнив лёгкие утренним воздухом, я потихоньку запел гимн солнцу, которому меня обучила когда-то Каори. Подобно нараставшему дневному свету, слова мои становились всё громче и громче, пока эхом не разнеслись по всей деревне. И вот уже кто-то сонливо начал подпевать мне из окошка одного из домов, что у гончарной мастерской, а дальше к нам присоединились голоса из хижин за рыночной площадью. Большая честь — пробуждать спящих, возвращая их души в неподвижные тела, освобождая соплеменников от чар «временного забвения», которое иначе зовётся «апак’аний»[12]. Только в такие минуты я ощущал связь с людьми Нао, наше пение сливалось в единый поток, мы вместе произносили священные слова, повинуясь общему мотиву.

Когда у столпов показался чей-то лениво покачивающийся силуэт, я сомкнул уста и с чувством выполненного долга закинул на плечо сумку. Очень скоро жители должны были собраться на Песенной площади, чтобы восславить начало нового дня. Не желая быть замеченным, я быстро миновал Пруд радужной рыбы, затем Кольцо совета и растворился в тени яблоневых садов. Путь к хижине целителей неблизкий, а успеть нужно было до полудня, чтобы встретиться с травницей Кхетой, заготовившей для жертвенных подношений пламени пряные травы и коренья.

Кхета выбрала Путь отшельницы, покинув Нао после смерти мужа. Дети, конечно, старались навещать одинокую старушку, даже приводили к ней внуков, но душа её уже очень давно принадлежала лесу и тому ветхому домику на светлой опушке, где Кхета выращивала лекарственные растения, необходимые для припарок, мазей и всяческих настоек.

Миновав кукурузные поля, когда я уже почти добрался до пастбищ, на меня вдруг нахлынуло знакомое ощущение, с которым в прошлый раз я столкнулся у южного подножия вулкана. Было немного страшно, мне отнюдь не хотелось упасть без сознания и проваляться затем в кровати двое суток в ужасном оцепенении. Тогда, правда, я спал у горячих источников, теперь же мой дух был свободен от апак’аний. На что это похоже? Пожалуй, свои переживания сравнить я могу с медленно подкрадывающимся ударом волны. Да, если представить, что ты стоишь на берегу, повернувшись к морю спиной, и вдруг чувствуешь, что из-под твоих ног уходит вода, ты увязаешь в песке по колени, а позади уже ревёт огромная волна, поднявшая камни, водоросли, осколки рифа, и готовая обрушить всё это «богатство» на твою несчастную голову, вот тогда можно приблизительно понять моё состояние, отзывавшееся странной пульсацией в теле.

Было непросто сохранять спокойствие, но когда то наваждение исчезло, я ощутил неописуемую лёгкость в голове, руках и ногах. Мне казалось, что ветер вот-вот оторвёт меня от земли и унесёт высоко к облакам или даже выше. Глаза мои были закрыты, но отчего-то мне всё виделось со стороны, нет — откуда-то сверху. Уста мои вытянулись и затвердели, а в горле зародилось желание издать ликующую волну пронзительного звука. А затем всё пропало, исчезло, стихло, и в этой неестественной тишине я сумел различить птичий клёкот. Облегчённо выдохнув, я поднял глаза к небу, где в тёплых воздушных потоках парил белогрудый коршун.

Сэдэ сказал бы, что меня настиг дар Энэки, а значит, я должен был обратиться к божеству через мысленную связь с посланцем небес, задав какой-нибудь вопрос. Но я этого не сделал, мне только хотелось продолжить своё путешествие и поспеть к жилищу Кхеты вовремя. Отдышавшись, я поблагодарил коршуна и поспешил к уже видневшейся за пастбищем окраине леса.

Вынырнув из лесной сени, я оказался в том самом месте, куда меня вёл долг названного сына Каори и Сэдэ. Кхеты не было дома. Видимо, она ушла в рощу дубовой ветви, чтобы поговорить с Уручи. Так она объясняла мне, что хочет побыть вдалеке от всего мирского, предавшись воспоминаниям о былой жизни и позволив больным ногам хоть немного расходиться. Иногда я, когда задерживался в хижине целителей допоздна, видел Кхету, возвращавшуюся после таких походов с корзинкой грибов, желудей или мешочком речной глины. В её длинных дымчато-серых волосах всегда путались листочки, пушинки скрипун-травы и репейные колючки.

Войдя в пустое жилище, я произнёс про себя благословение дому и принялся за поиски заготовок. Отыскать травы было несложно: их густой и сладковатый аромат привёл меня к плетёному сундуку в маленькой тёмной комнатушке в южном крыле хижины. Кхета тщательно высушила и бережно завернула в ткань связки аниса, многоколосника, мяты, иссопа, душицы и, конечно же, в отдельном мешке ждали своего часа измельчённые листья гинги. С большой благодарностью к труду целительницы я оставил на кухонном столе свежую голову сыра, коробочку пшённой муки и два заранее отваренных початка кукурузы.

В Нао я успел вернуться засветло. Вечер, не торопясь, разливался приглушёнными тенями по тропинкам, заборам и садовым деревьям. Посчитав, что времени ещё предостаточно, я остановился у пруда, чтобы полюбоваться танцем радужных карпов. С малых лет я очень любил приходить сюда и подолгу наблюдать за сверкающими спинами рыб, которые представлялись мне живыми звёздами, покинувшими простор надземного океана и зачем-то поселившимися в чаше тёмной воды, что находится между Кольцом совета и Песенной площадью.

Однажды Каори рассказала мне историю об охотнике, некогда жившем на далёком острове Оканна. Сурадха, так его звали, был сильным и ловким. Его стрелы летели далеко, разрезая ветер, и всегда находили цель. Став мужчиной, он взял себе в жёны прекрасную вышивальщицу Ансу. Как того требовал обычай, после танцев Арунни[13], которые устраиваются в честь весеннего равноденствия, Ансу и Сурадха поселились в одной из летних хижин в южной части острова. Вскоре Ансу понесла дитя, и ей был сон, что дух радуги сбежал от дождевых струй и спрятался в её животе. Тогда она попросила мужа принести для неё из деревни самые яркие нити, какие только он сумеет выторговать у тамошних мастериц. Пока Сурадха выполнял поручение возлюбленной, в их жилище явилась провидица Инуш. И было предсказано Ансу, что Энэки позавидует красоте её ребёнка, если тот родится человеком с душой радуги, и заберёт младенца в Царство вечной тьмы, откуда смертным нет пути назад. Долго плакала Ансу, а когда вернулся Сурадха, она рассказала о беде, пришедшей в их дом. Тогда молодой охотник взял лук, колчан, наполненный стрелами, и направил стопы в священный лес. Он сел у корней огромного ясеня и воззвал к Инанне, умоляя спасти его жену и ещё нерождённое чадо от гнева повелителя вод. Сурадха клялся, что закопает свой лук, и рука его впредь не коснётся тетивы. Инанна не проронила ни слова, но в ту ночь Ансу вновь был сон, в котором всё, что она вышивала, сходило с полотна живым и одухотворённым, словно по волшебству. Сурадха, как и пообещал, оставил охоту, а его жена начала вышивать искуснейшую картину, на которой постепенно появлялись невиданные узоры, водяные лилии, озёрная гладь и стайка разноцветных рыб. С последним стежком картина вдруг исчезла, а вместе с ней Ансу и Сурадха. Жители Оканны так и не поняли, что стало с охотником и вышивальщицей, но шептались тайком, что на месте их хижины будто бы появилось глубокое озеро, в котором плавают божественной красоты карпы, каких на всём белом свете не сыщешь. И было их три: два больших, а один совсем крохотный.

Каори говаривала, что эту легенду и несколько рыбин привезли на наш остров, когда они с Сэдэ были примерно моего возраста. Мне же куда больше нравилась собственная, выдуманная история о звёздах, сошедших с неба.

Ход моих размышлений и воспоминаний оборвал взволнованный голос Сиввы. Легконогая женщина неслышно подошла со спины. Печальные глаза её смотрели на меня с какой-то несвойственной Сивве грустью.

— Уэн, что же ты… Я тебя весь день ищу. Каори неважно себя чувствует, но она никому не сообщила. Говорит, что не хочет причинять кому-то неудобства в ночь Ситтар. Да и я бы ничего не узнала, если бы не решила проведать её по дороге в Хижину паруса.

Кровь прилила к вискам, сердце заколотилось как бешеное, меня охватило незнакомое прежде чувство всепоглощающей тревоги. Не до конца понимая, что происходит, не веря своим ушам, я всё же нашел силы, чтобы поблагодарить Сивву, и молча проследовал за ней к Дому старейшины.

Ворвавшись в дверь, как штормовой ветер, я вбежал по лестнице и, замерев на мгновение, постарался унять дрожь, успокоиться. Тихонько постучав, я вошёл в комнату, освещённую робким пламенем уже догоравшей свечи. Старушка приподнялась в кровати, отправив Сивву к родным, чтобы та успела покормить детей и облачиться в праздничные одеяния. Я осторожно обнял Каори, которая показалась мне очень хрупкой и беззащитной, однако сама сказительница держалась с достоинством и всем видом старалась показать, что она в порядке.

— Твои руки тебя выдают, мой мальчик: они холодны и дрожат, словно у рыбака, вытягивающего сети из ледяной воды. Не бойся, дорогой, мы все однажды отправимся в сумеречную страну предков, но разве могу я оставить тебя, Сэ и племя в такую дивную ночь, правда?

В глазах Каори отражалось тусклое пламя, дышала она теперь иначе, тяжело, а голос её, всё ещё звучный и нежный, схватила сипящая хрипотца. Еле сдерживая ком в горле, я спросил:

— Что произошло, мати? Что мне сделать?

Она негромко рассмеялась и, прокашлявшись, заявила, как тогда в долине ручьев, у плакучей ивы:

— Просто я очень старая, Уэн. Кости мои тяжелеют день ото дня, тянут к земле, просят тепла даже летом, а взамен бессовестно ноют о том, когда быть непогоде. Да, вот так, со мною приключилась старость, и, поверь, ничего тут не поделаешь. Лучше скажи, ты принёс всё необходимое?

Её добрый смех развеял тревогу, и я поверил, что всё опять хорошо, и будто ничто никогда не сможет нас разлучить.

— Да, конечно, травы в сумке. Кхета в этот раз превзошла саму себя!

— Вот и славно. Мне понадобится твоя помощь сегодня, Уэн. Я слышала, как ты утром исполнял гимн Арунни. Знаешь, под такое дивное пение ненароком могла бы проснуться даже Инанна. Как думаешь, справишься с Песнью огнехвостой стаи?

Наверное, в тот момент я выглядел нелепо, потому что челюсть моя от удивления отвисла, а глаза округлились, как у испуганной овечки.

— Выступать перед всем племенем? Но, Каори, они ведь ни за что не станут меня слушать! Я для них никто, дурная кровь, ходячее проклятье.

— Что ты такое говоришь, ручеёк мой синеглазый?!

— Вот именно! — возразил я, — глаза Энэки, не смотри в них, а то сгинет твоя душа, не воротишь. Так они повторяют вслух, каждый раз повстречавшись со мной, и думают то же, я знаю, я слышал их мысли, прямо как Сэдэ.

Старушка горько вздохнула, бережно взяла меня за руку, не отводя взгляда, и продолжила:

— Сейчас я собираюсь сделать то, за что в древности меня запросто могли бы отправить в долгое плавание без еды, воды, да заранее наряженной в поминальный венок. Я назову тебе имена твоих настоящих родителей и плевать я хотела на то, что могут подумать на сей счёт остальные. Мне иногда кажется, что люди в Нао вообще думать разучились. Ты уже достаточно взрослый, мой мальчик, и это будет наш с тобой секрет.

Теперь моя челюсть, скорее всего, отвисла ещё больше, потому что каждый житель нашего острова знает и чтит незыблемое правило забытых имён, которое запрещает упоминать об ушедших предках за пределами сакральных мест и вне специально проводимых для того обрядов.

— Твоего отца звали Иос, дорогой мой. Статный и выносливый мужчина, на своей лодке он ходил к самым далёким островам, какие известны Нао’нар. Помню, вместе с Сэдэ они однажды добрались до берегов Антарктиды! А имя твоей матери было Маэ, и не нашлось бы женщины более чуткой, заботливой и красивой, чем она. Иос родился и вырос здесь. Маэ он повстречал на острове Нэкки, куда ему поручили доставить сундучок отборного жемчуга для поддержания дружественных отношений с западными вождями. Там же, получив благословение старейшин, влюблённые и обручились. Некоторое время спустя, твои родители решили встать на Путь паруса, и тогда я вновь увидела знакомую лодку на горизонте. Представляешь, а ведь они оба были темноволосыми и черноокими. Маэ, правда, рассказывала, что дед твой родом из Ао, так что и кудри, и глаза тебе достались от него, а не от повелителя вод. Однако отрицать то, что Энэки наделил тебя особым даром, не стоит. Непростой, но чудесный дар — слушать своё сердце и слышать намерения чужих сердец.

Выждав короткую паузу, Каори продолжила с особым чувством, рассматривая меня так, как если бы видела в первый раз или же в последний:

— Сбереги их имена, Уэн, сбереги себя. Неужели ты думаешь, что Инанна не приняла тебя, как своего, на этом острове? Вспомни, как радуются тебе холмы и рощи. Вспомни, как весело ветер звенит, ударяя в бамбуковые стебли, когда ты проходишь мимо реки Наад. Вспомни иву, ручьи, затаившийся жар под землей, Гнездовья рсулун! Это всё — ты, твои предки, Сэдэ, Кхета, Сивва и я, каждый твой соплеменник. Мы ведь ходим одними тропами. А Энэки… Энэки тебя не проклял, нет. В твоих глазах — его моря и океаны, но что толку страшиться волны, ни разу не взобравшись на её гребень? Не вычерпаешь уже этой синевы, не убежит она со слезой, не почернеет, словно вуалевое полотно безлунной ночи. Нет, Уэн, в этой синеве — твоя судьба.

Эти слова отозвались во мне настоящим всплеском вдохновения. Преисполненный решительностью и благодарностью Каори, я отшвырнул свои страхи, как смятую тряпицу.

— Я исполню гимн.

— Хорошо, потому что мне бы это вряд ли удалось: голос не столь чист, и крыло уж не так крепко. — Я помог старушке подняться. — Наши костюмы вон в том сундуке.

Каори надела длинную накидку в пол из вороньих перьев, а мне достались маска и лёгкий плащик, украшенные совиным пухом и пёрышками огнехвостки. Полумрак, играя со зрением, на секунду заставил меня поверить, будто в комнате стояли не мы, а две гигантские птицы, готовые вот-вот обратиться в незримых духов священной ночи.

Свеча погасла. Уже в полной темноте мы спустились по лестнице и вышли в небольшой дворик, обращённый в сторону Малого кольца[14]. Стояла ясная, наполненная тихими звуками ночь. За Прудом виднелось взывавшее к нам пламя церемониального костра. Уже слышалось глухое громыхание барабанов, и Нао’нар постепенно стягивались к условленному месту.

— Каори, а где сейчас Сэдэ? Он ведь обычно сопровождает нас до Песенной площади.

С каждым шагом сказительница преображалась, её человеческое естество отступало во мрак, являя Ворона, древнего и могучего, созерцавшего вехи мира и помнящего все легенды со времён сотворения.

— Старейшина и старшие мужья сейчас у Берегов долгого танца. Им нужно провести совет племён и постараться охладить пыл вождей запада. Наша же цель — разжечь пламя в душах Нао’нар, столпом искристой музыки уходящее до небес.

Новость о том, что вожди прибыли на остров, меня немного обеспокоила, но отступать было некуда. Я решил последовать примеру Каори и понемногу стал превращаться в юного рсулуна, почти как та колдунья Инуш, покинувшая вышивальщицу Ансу, скользнув в окно маленькой краснопёрой птичкой.

Перед тем, как Каори вошла в круг живого света, я ловко подбежал к костру, разложил мешочки с травами в положенном традициями порядке и также незаметно нырнул во тьму, спрятавшись за одной из колонн.

Радостным ликованием её приветствовали все от мала до велика. Громко и нарочито пискливо зазвучали флейты. Барабаны задребезжали, как грозовые тучи. Дети визжали что есть мочи, а взрослые отбивали ритм, стуча пятками по земле. Каори шла ровной, уверенной поступью. Её чёрное одеяние, сверкавшее изумрудно-сизыми отблесками, внушало Нао’нар торжественный трепет. Сказительница, не торопясь, подняла руку, и толпа утихла. Зачерпнув из раскрытого мешка горсть пряных листьев гинги, Каори бросила её в огонь, и воздух наполнился дурманящим запахом заветной рощицы. Повисшую над Площадью тишину развенчал крик недовольных чаек, раздавшийся где-то за рыбацкими хижинами. Племя устроилось ближе к костру. Мерный шум прилива растворился в дыхании Каори, наконец приступившей к самой первой легенде, с которой всегда начинается Ситтар:

— Так давно, что не упомнят вороны, не споют киты, и мореходы не прочтут по звёздам…

Меня поражала плавность её движений, возрождённая мелодичность голоса, энергия и особая стать, точно вернувшаяся к сказительнице из лет её цветущей молодости. Заворожённые историями и актёрским мастерством, многие смотрели на Каори, разинув от удивления рты. В слова её вплетались бамбуковые ноты каэнов, беспорядочный шелест трещоток, с которыми обычно управлялась детвора. Флейты, барабаны, бубны созвучием своим помогали рассказчице поднимать из морских глубин острова, оживлять тени далёких предков, поворачивать вспять течения рек и гнать солнечный диск по надземному океану, без числа зажигая небесный румянец рассветов.

Ночь говорила с людьми на языке мифов, стирая и без того тонкую грань реальности, измельчая волокна осязаемого мира, который теперь таял в дурмане трав, подбрасываемых сказительницей в пламя. Ненасытный дух огня протягивал оранжево-алые языки к жертвенным корзинам, а Нао’нар охотно сыпали ему в пасть кофейные зерна, рис и отборный табак, подносили полные кувшины архи[15]. Жадно давясь яствами, дух грозно ворчал, шипел, изрыгал клубы серебристого дыма.

Наблюдая за жертвоприношением, я вдруг поймал себя на том, что не могу оторваться от пламени. Голова сильно кружилась, очертания колонн и людей плыли, тянулись, исчезая в густеющей тьме. Раскалённые угли мерцали красным свечением, пульсируя, затягивая меня в необъяснимое эфемерное пространство, где ничто не оставалось статичным. Всё вращалось, двигалось, меняло формы, и в тот момент, когда мне стало совсем уж дурно, я заметил что-то. Там, в самом сердце искрящегося вихря, промелькнул чей-то силуэт, и заструился негромкий, почти невесомый смех. Я протянул руку перед собой, и тогда в ладонь мою опустилась пышная прядь кудрявых волос. Мне отчего-то вспомнились поля, облитые багрянцем вечерней зари, и бесшумный полёт коршуна, а затем видение прекратилось.

«Кто она?» — эта мысль не покидала меня ещё очень долго, пока торжественная часть Ситтар не подошла к концу. Последнее слово сказительницы осветило слушателей старинным благословением, настало время огнехвостой стае отправиться к Берегу долгого танца. Я с удивлением обнаружил, что Кхета пришла на праздник и что теперь она стояла рядом с мати, негромко обсуждая необходимость предписанного Каори покоя. Целительница выглядела напряженной и обеспокоенной чем-то, но Каори ничего не хотела слышать. Она прервала Кхету, подошла ко мне, заключив в спокойные материнские объятия и, ласково заглянув в мои глаза, мягко и немного печально улыбнулась.

— Они ждут тебя, Уэн. Спой для них Песнь рсулун, песнь радости, веселья и надежды на то, что тепло вернётся после грядущей зимы, а урожай будет щедрым. Я горжусь тобой, мой мальчик, и очень люблю.

Я захотел сказать ей так много, но в тот же миг на меня с визгом и трещоточным бренчанием набросились дети. Цепляясь за плащ, они всем скопом потащили юного рсулуна к уже остывавшему костровищу. Дети верят чудесам, а потому, может быть, они не узнали или не захотели узнавать во мне человека, отпрыска Энэки. Племя терпеливо ожидало продолжения Ситтар, Нао’нар смотрели открыто и дружелюбно, казалось, что они, наконец, приняли меня как своего. Окружённый столь редким вниманием, я не сумел сдержать восторга и запел не ровно, не особо красиво, но зато с чувством. Очень скоро ко мне присоединились остальные, и, оставив Площадь, вместе мы пошли через рисовые поля на северо-восток, минуя узкий каменный мост над бамбуковой речкой Наад.

Когда мы добрались до песчаного пляжа, со стороны залива подул ветер, по-осеннему прохладный, но ещё не колючий. Деревья и камни мирно дремали, залитые лунным сиянием, вдали бледно светилась вершина Агды. Музыканты играли веселее, потому что теперь им позволительно было исполнять любые мотивы. Архи, вино и рисовое пиво потекли рекой, заполняя пустые чаши. Все вокруг танцевали, кто-то у костров, кто-то с ребятнёй, были и одиночки, избравшие танец волн. За последними я всегда наблюдал с особым интересом. В танце человека и стихии определённо есть магия, не та, что в сказках или выдумках, но другая, связующая жизнь и смерть, вечное и мимолетное. Когда танцовщик идёт по мокрому песку, уступая волне, или же следует за ней, пока та набирает силу, мне думается, нет, я почти уверен, что Инанна и Энэки обращают на такого человека взор, пробуждая в нём нечто неуловимо прекрасное. Такая же магия заключена в непрестанной речи горных родников и белоснежном мареве густого зимнего тумана. Она похожа на молчаливый разговор, не нуждающийся в собеседнике или словах, и в этом разговоре нет ничего, кроме наполненной смыслом тишины.

В ту ночь, завершив свой танец у чёрных вод, наряженных в бурлящую пену, ко мне подошёл юноша. Озябший, кутаясь в серый льняной плащ, он приветливо улыбнулся и очертил рукой, обращённой ладонью вверх, горизонтальную дугу, показав жест, который в нашем племени символизирует доверие. Признаться, даже после песни рсулун я не ожидал, что кто-то захочет со мной говорить один на один. Сперва растерявшись, я всё же преодолел неловкость и ответил ему тем же доверительным жестом. Получилось это у меня весьма скомкано и резко, но иначе я тогда не умел. В широко раскрытых глазах юноши плясал малахитовый отблеск костра. Он встал по левое плечо от меня, повернувшись лицом к огню, и спросил так просто и непринуждённо, что снова заставил меня потупиться от смущения:

— Что ты увидел в пламени?

Сэдэ предупреждал, что стоит помалкивать о моих способностях и обо всём, что с ними связано, но этому молодому человеку, от которого исходило ощущение искреннего добродушия, я не смог бы солгать.

— Не знаю. Всё слишком неясно. Кажется, это была девушка. А как ты вообще…

Переминаясь с ноги на ногу, видимо, в безуспешных попытках согреться, он вдруг замер и уже серьёзнее произнёс голосом, в котором слышалось что-то до боли знакомое:

— Ты ведь приёмный сын старейшины и первой сказительницы? Уэн, кажется, — он внимательно посмотрел на мое праздничное одеяние рсулуна. — Сними маску, пожалуйста, я не боюсь твоих глаз, а людям до нас уже нет никакого дела. «В голове вино, в ногах танец», — вроде бы, так говаривают Хаши’нар про наш народ, а?

И не успел я ничего ответить, как в подтверждение его словам за ближайшим костром раздался громкий хмельной смех, сопровождаемый хлопками и сбивающимся гудением каэнов. Доверившись своему собеседнику, я торопливо снял маску, свернул и спрятал в карман.

— Ну вот, так-то лучше, теперь я знаю, что ты это точно ты, а не хитрый дух, наряженный в здоровенную огнехвостку, — его голос звучал свободно и слегка шутливо, — меня зовут Авви, я ныряльщик из Хижины синего жемчуга, что у восточного подножия вулкана.

Уголки моего рта невольно дрогнули, осветив лицо подобием улыбки, и я неслышно засмеялся, впервые в присутствии ровесника. По мере того, как Авви продолжал размышлять вслух, я проникался к нему всё большей симпатией и, в конце концов, понял, что мы могли бы стать друзьями.

— Значит, огненный дух показал тебе образ прекрасной девушки — ныряльщик лукаво прищурился — Да, я тоже часто слышу дивный голос, нежным напевом летящий над волнами. Этот голос зовёт меня, просит уплыть, но я пока не знаю куда. Было бы неплохо обзавестись лодкой и отправиться в настоящее путешествие. Однажды я выловлю со дна достаточно раковин с диким жемчугом и после обряда инициации обязательно явлюсь в Дом паруса за своей первой посудиной, вот это будет день!

— Да-а-а, будет здорово! — мечтательно протянул я.

Внезапно умолкли барабаны, прекратились пляски, воздух неспокойно зазвенел. Авви ткнул меня локтем в плечо и кивнул в сторону дальних костров. В полумраке зачинающегося утра по направлению к деревне двигался небольшой отряд крепких мужчин и поджарых стариков, одетых скорее воинственно, чем празднично.

— Уэн, похоже, совет племён окончен. Мне пора возвращаться к своим. Если захочешь повидаться, приходи в Хижину ныряльщиков или Дом одинокой тетивы, я отведу тебя на ферму, покажу наше ремесло.

Авви присоединился к компании ребят, терпеливо выжидавших, когда вновь заиграет музыка. Возглавлял вождей Сэдэ. Заметив меня, он покинул процессию и поспешил в мою сторону. Таким я прежде его не видел. Обычно сдержанный и строгий, сейчас он казался утратившим всякое самообладание. Мысли его путались, а побледневшие губы дрожали. Старейшина был не в состоянии вымолвить ни единого слова. Тогда я заглянул в сознание Сэдэ и отыскал там пропавший голос.

— Я больше не слышу её, Уэн, не слышу. Каори, моя любимая Каори, тебя больше нет.

Страх, горечь, отчаяние, боль, гнев — всё смешалось внутри. Я старался бежать, но меня душили слёзы. Ноги слабели и постоянно спотыкались, но я не позволял себе падать, я должен был увидеть её, как можно скорее. Переступить порог дома оказалось ужасно трудно. У входной двери нас встретила Кхета.

— Мне жаль, Сэдэ. Твоя жена…

— Я знаю. Как?

— Ситтар отнял у Каори последние силы. Я помогла ей вернуться и уложила в постель. Каори уснула, я же осталась рядом, чтобы петь целебные песни, но вскоре её дыхание остановилось — травница горько вздохнула. — Лёгкая смерть, воистину, боги любили эту добрую женщину.

Сэдэ, едва сдерживаясь, поблагодарил Кхету, и мы поднялись по лестнице в комнату, где старик, наконец, мог дать волю чувствам.

Бесцветные лучи рассвета проникали в дом, но мне были безразличны и свет, и щебетание птиц за окном. Давясь слезами, я прижал к себе холодную руку Каори и просидел так, пока, измученный долгой ночью и горем, не уснул. Мне снилась наша одинокая ива, долина и тайные тропки, о которых знали только я и мати. Пробираясь через высокий камыш, я вдруг очутился у горячих источников. В горе вновь открылась та расщелина, в бездну которой вошла Каори. Я бросился за ней, но угодил в зыбучие пески; время безжалостно растянулось. Проход в Агду закрылся, породив чудовищный грохот, вышвырнувший меня из воспалённой реальности сна.

Второй день Ситтар был облачён в траур. Согласно обычаю, Нао’нар собрались на западном побережье, чтобы с должными почестями проводить душу Каори в странствие к водам теней. Мастер из Дома весла подготовил одну из своих лодок, а мужчины племени доставили её к положенному месту. На подстилку из хвороста и белых цветов мы с Сэдэ бережно возложили тело Каори, завёрнутое в саван. Никто не спешил. Старшие женщины несли жасминовое масло и осушали ритуальные сосуды, выливая их содержимое в лодку. Тоскливо запела флейта, а следом и люди затянули прощальный мотив:

Энэки, Энэки, уносится вдаль

Имя, рождённое морем.

Энэки, поют твои волны — печаль,

И манят то счастьем, то горем.

Мне было нестерпимо больно вновь отдавать любимого человека жестокому богу, причинившему столько несчастья моей семье. Тогда я возненавидел его ещё сильнее и себя за то, что моё тело хранит эту проклятую метку, эти синие глаза — два мутных от слёз зеркала чернеющей морской бездны, в которой исчезает всё: родители, счастье, Каори…

Энэки, Энэки, уходят ладьи,

Паруса — крылатые птицы.

Энэки, ответь, что ждёт впереди,

И где океана границы?

Энэки, Энэки, тебе отдаю

Последнее самое слово.

Энэки, до встречи там, на краю,

Где стану аанти я снова.

На этих словах мы с Сэдэ подняли парус призрачно-белой лодки и, войдя в холодную воду по грудь, позволили восточным потокам ветра подхватить её и нести прочь от смертных берегов к далёкой стране сумеречного океана. Вернувшись к племени, я сел на песок и молча проводил взглядом ладью, постепенно превратившуюся в крохотную точку. Линия горизонта растаяла в дымке низких облаков, серые пятна Хаши и Туллу пропали одно за другим. Чайки бесшумно скользили над волнами, а женщины всё продолжали петь, выворачивая мою душу, вынимая из груди сердце. В попытках скрыть слёзы я закрыл лицо руками. Ладони и пальцы мои пахли жасмином.

Инанна, Инанна, богиня земли,

Имя, рождённое сушей.

Инанна, прошу, ты мне помоги,

Прощальную песню послушай.

Инанна, Инанна, молчат острова,

Поля и леса умолкают.

Инанна, ответь, зачем же судьба

Так рано родных забирает?

За каких-то двенадцать лет жизни я не раз исполнял эту песнь, и последний куплет её всегда казался неправильным, даже бесчеловечным. Предать забвению имя — всё равно, что выкорчевать дерево с его корнями, лишить человека истории, памяти, любой связи с прошлым. Пустота… вот что останется. Время отнимет всё, сотрет твой след так же, как неустанные языки приливных вод наступающей волной слизывают запутанные дорожки следов, оставленных людьми, птицами, зверями. И теперь за скорбными строками, взывавшими к земной богине, мне предстояло отречься от имени, в котором было так много от меня самого.

Инанна, Инанна, в ответ тишина,

Уста закрываю навеки.

Инанна, коль голоса ты лишена,

Отдай мою память Энэки.

Нестройный многоголосый хор Нао’нар стих, а вместе с ним и мелодия флейты. Мгновение спустя, каждый в племени произнёс имя Каори трижды, но лишь для того, чтобы забыть, чтобы впредь их уста оставались немы, когда мыслей коснутся её забота, любовь и все рассказанные легенды острова.

Многие уже вернулись в деревню, и берег совсем опустел. Сэдэ тоже не было видно, а я всё сидел на песке в тщетных попытках проститься с Каори, когда вдруг появился Авви. Он сел рядом и, задумчиво вглядываясь в надвигавшийся с моря туман, сказал мне то, чего я никак не мог ожидать от юноши его лет:

— Не нужно этого делать, Уэн. Если ты не хочешь, чтобы ветер отнял её у тебя, молчи и не смей забывать. Слышал меня?

Я кивнул. В его голосе звенела уверенность летящей стрелы, но руки отчего-то дрожали.

— Тебе повезло. Она ведь была твоей матерью, самой настоящей, пусть не по крови, но всё же. Я своих предков не знаю. Сказительница однажды пришла в наши хижины и попросила старших братьев Дома сходить на ферму и добыть там для неё с десяток диких жемчужин, пообещав, что взамен приготовит нам сытный ужин. Я был ещё мал тогда, и потому остался с ней. Этот вечер стал самым волшебным в моей жизни. Представляешь, на кухне оживали ложки, кружки, даже кочерга и та, оказывается, запасла для нас пару историй.

В груди потеплело, и я не смог не улыбнуться. В этом была вся Каори.

— Пока мы пекли кукурузные лепёшки, варили похлёбку из водорослей и рыбных хлопьев, та, которую ты звал мати, рассказала мне, что я родом из Оканны, что родителей не стало из-за ужасной болезни, унёсшей жизни многих островитян. Она помнила их, Уэн, помнила каждого. Твоя мати назвала мне имена моих матери и отца. Это был наш секрет, я поклялся, что никто, кроме меня и сказительницы, не узнает об этом. Но теперь всё по-другому, она оставила нас, и обратный путь её душе закрыт. А в тебе, Уэн, я вижу её черты, даже в том, как ты говоришь и смотришь на мир. И тебе мне хочется верить.

— Мы с ней хранили похожую тайну, Авви. Спасибо.

Подождав в тишине какое-то время, мы поспешили уйти в Нао, пока ледяное марево тумана не подкралось слишком близко.

Прощание с Каори

[1] Второй мир — социальный класс людей, отказавшихся от основных благ технологического прогресса

[2] Нао (с единого языка «Эка») означает — честный, достойный, верный

[3] Ао — столица Планетарной Федерации, основанная в Антарктиде

[4] Уручи (с яз. «Эка») — Земля или планета

[5] Мати (с яз. «Эка») — мама

[6] Анталанти (с яз. «Эка») — большие бесхвостые рыбы

[7] Племена Второго мира часто называют себя так же, как и собственные поселения (для сравнения: Нао — деревня, нао — племя)

[8] Первый мир — социальный класс людей, избравших техногенный путь развития и образ жизни

[9] Ситтар (с яз. «Эка» — костёр) — так называется праздник сбора урожая/праздник последних костров в племени Нао

[10] Нар (с яз. «Эка») — народ, люди, т. е. Ао’нар — народ Ао

[11] Рсулуна (с яз. «Эка») рсу — огонь, искра; луна — хвост; рсулуна/огнехвостка — священная птица праздника Ситтар

[12] Апак’аний (с яз. «Эка») апак — смерть, недостаток, исчезновение; аний — временный, изменчивый, непостоянный

[13] Арунни (с яз. «Эка») — солнце

[14] Малое кольцо (Дом луны) — небольшой храм, располагающийся к югу от Пруда радужной рыбы

[15] Архи — молочная водка

ГЛАВА ВТОРАЯ

На следующее утро прибыл Глаттис. Сверкающий и высоко уходящий кольцами городского купола в небо, он вошёл в наши воды с юга и остался на почтительном расстоянии дрейфовать величественным айсбергом в море. Эта плавучая громада всегда напоминала мне глыбу льда, светящуюся изнутри. Особенно хорошо его свечение можно было разглядеть в ночное время, когда стены Глаттиса переливались мириадами разноцветных огоньков, подобно исполинскому телу медузы.

Покинув Дом совета, вожди созвали племя на Песенной площади. Мрачные предводители пяти островов в окружении не менее мрачных воинов. Конечно же, последние таковыми не являлись, ведь народы Второго мира вели бои так давно, что попросту разучились сражаться, но вид у тех мужчин, безусловно, был грозный. Они расписали лица глиной, облачились в тяжёлые кожаные туники и теперь стояли меж колонн, гордо задрав носы и крепко сжимая свои гарпуны и луки.

Сэдэ обратился к народу. Выглядел он уставшим, но звучал мужественно и твёрдо. Его лица коснулась хищная тень коршуна, кружившего над нами. В сердцах я уже прозвал эту птицу Стражем острова. Он видел много, во всяком случае, куда больше моего, а крылья дарили ему свободу, но отчего-то наш благородный защитник, каждый раз улетая, непременно возвращался.

— О, племя Нао! Сегодня вожди встретятся с людьми Глаттиса. Мы потребуем завершить обучение наших детей в столице и вернуть их домой.

Толпа загудела, послышались радостные возгласы, всхлипывания рыдающих матерей и слова одобрения.

— Я выступлю посредником между советом пяти островов и посланниками водного города. Как бывший ученик столицы и старейшина я считаю свою кандидатуру подходящей для проведения переговоров. Если у кого-то имеются возражения, прошу предъявить их на суд богов, вождей и соплеменников.

Гул стих. Повисло единодушное молчание. Все знали, что говорить так же искусно на языке мудрых людей, как они сами, сможет только Сэдэ.

— Ваше молчание было услышано!

Со стороны моря протрубил сигнальный горн, оповещая о скором прибытии жителей Глаттиса. Перепуганные бакланы и чайки взметнулись в небо. Старик всё также непоколебимо продолжал:

— Следует помнить, что война никому не нужна, а потому необходимо сделать всё возможное для её предотвращения. — Сэдэ тяжело взглянул на вождей, дав понять, что не станет подыгрывать их жажде конфликта, имея на это полное право.

Когда с речью было покончено, старейшина, совет и охрана отправились встречать мудрых господ. Я же незаметно пробрался между хижинами за гончарной мастерской и спрятался в кустах у южного Дома омовения, чтобы наблюдать за тем, что происходило дальше.

Белокожие и по большей части светловолосые люди Глаттиса стояли на тонких серебристых платформах, плавно паривших над водой по направлению к берегу. Создавалось ощущение, что будто они не люди вовсе, а призраки. Серая однотонная одежда, особая стать, и глаза, зелёные, серые, голубые — всё выдавало в них принадлежность к другому миру.

Первым на пристань сошёл мужчина средних лет, хотя угадать точный возраст жителей плавучего города было почти невозможно. В племени говорили, что мудрые господа живут вдвое, а то и втрое дольше островитян. Он был высокий, подтянутый и смотрел, в общем-то, дружелюбно, но с чувством некоего превосходства. Мужчина продемонстрировал знание наших обычаев, показав жест приветствия, а затем обратился к Сэдэ. Их голоса я слышал плохо, а потому где-то интуитивно, где-то при помощи своих способностей догадывался, о чём шла речь.

— Благословенье Энэки тебе, сын острова!

— Благословенье Инанны тебе, сын морей и далёкой столицы! Свет Ао с тобою!

— Моё имя Тенебрис. Я назначенный представитель и посол Глаттиса. Если мы не ошиблись, сегодня последний день Ситтар. Примите наши дары в честь праздника!

Левитирующая платформа остановилась рядом с послом, доставив крупный полупрозрачный контейнер с медикаментами к месту назначения.

— Моё имя Сэдэ. Я старейшина Нао и буду говорить от лица вождей. Мы рады этим щедрым дарам, но праздник покинул наш остров, уступив место скорби.

— Соболезную, старейшина. Если ты не против, Сэдэ из племени Нао, наши медики хотели бы осмотреть твоих людей и при необходимости оказать помощь. Специалисты по межъязыковым коммуникациям также запрашивают разрешение на сбор данных о…

— Посол! — Неожиданно резко прозвучал напряженный голос Сэдэ. — Я думаю, сейчас нам следует обсудить нечто более важное. Я требую вхождения в аурис нунтис[1].

— Да будет так, — достаточно сдержанно произнёс Тенебрис, не скрывая, однако, своего недовольства — я псионик-телепат[2], как и ты, Сэдэ. Если тебе нужна аудиенция, я готов приступить к переговорам.

Мужчины молча сели напротив друг друга, закрыв глаза и выпрямив спины. Прошло пять минут, десять… Со стороны могло показаться, что ничего не происходило, но на самом же деле эти двое вели оживлённый разговор, недоступный обычным людям. Теперь мне стало значительно сложнее разбираться в образовавшемся меж ними потоке слов, мыслей, а ещё… Дар Сэдэ был развит не хуже способностей его собеседника, что весьма удивляло и настораживало Тенебриса. Каждый создавал невидимые, но так явно осязаемые мной поля напряжения, скрывавшие то, что знать другому было не нужно. Не многое я мог разобрать, но речь, вроде бы шла о детях, каком-то конфликте и небесных лодках.

Ослабив контроль, чтобы перевести дух, я вдруг услышал гневную мысль, пульсировавшую воспалённым нервом за спиной у старейшины. Кто-то из сопровождавшей Сэдэ охраны был переполнен ненавистью настолько, что решился убить посла из Глаттиса, который сидел вблизи от злоумышленника неподвижный и безоружный. Мешкать было нельзя, я выпрыгнул из кустов и помчался к пристани. С другой стороны Дома омовения вдруг промелькнула чья-то тень. Авви незаметно оказался впереди и закричал, что было мочи: «Брат, остановись! Менна, нет, стой!» Ловкий и быстрый, он влетел, как ветер, в отряд воинов и вцепился руками в Менну, который уже успел завести гарпун для разящего удара. Жители Глаттиса растерянно наблюдали за происходящим, но не вмешивались. Наши воины и вовсе повели себя странно, расступившись и не обращая внимания на попытку Авви остановить кровопролитие. Менна являлся одним из братьев общины ныряльщиков, а стало быть, Авви мог узнать о его замысле в Хижине синего жемчуга или в Доме одинокой тетивы. Объятый ненавистью и страхом Менна сдавил горло моего друга в удушающей хватке. Шанса против взрослого мужчины, закалённого морем и тяжёлым трудом, у Авви не было, но бился он отчаянно. Когда я добежал до них, Авви уже лишился последних сил и обмяк, потеряв сознание. Менна отбросил безжизненное тело брата в сторону и развернулся, чтобы пронзить гарпуном Тенебриса. Весь этот ужас пронёсся перед моими глазами, и время на секунду застыло: мати нет, Авви убит, соплеменник предал своего старейшину. И тогда вся боль, копившаяся долгие годы, боль утраты и почти животная ярость вырвались наружу взрывом псионической энергии. Я хотел, чтобы Менна страдал, чтобы все они корчились в агонии, сжигавшей меня изнутри. В тот день я впервые обнаружил, на что способна разрушительная сторона дара Энэки. Мне рассказывали потом, что это было похоже на чудовищно громкий, давящий звук, ревущий в голове. Я стоял у бездыханного тела Авви, а люди вокруг кричали, рвали на себе одежду, падали на бревенчатый настил пристани и в судорогах скатывались в воду. Только Тенебрис и Сэдэ, словно укрывшиеся под незримым щитом, оставались всё так же спокойны и неподвижны. Менна выронил гарпун и рухнул без чувств, приняв на себя основной удар. Длилось это недолго. Вдруг я мысленно услышал слабый голос друга: «Уэн, хватит, им очень больно». Вмиг всё исчезло, я бросился на колени, прижал к себе Авви — он неровно и тихо дышал.

— О, Авви, ты дышишь?! Живой? Неужто живой?!

— Да, живой. Ещё бы. Я просто отдохнуть прилёг, — прохрипел юноша, откашливаясь и жадно глотая воздух.

Сэдэ и посол Глаттиса медленно вышли из транса. Аурис нунтис даётся не каждому одарённому, да и последствия длительного пребывания в нём бывают серьёзными. Но эти двое были настоящими мастерами, и для них всё прошло относительно гладко. Первым заговорил старейшина:

— Как видишь, Тенебрис, у меня не было причин обманывать тебя. Люди разгневаны, и миру меж нами не бывать, если вы не вернёте детей их матерям. И чем скорее, тем лучше. Два года неведения, посол, — это несправедливо долгий срок.

— Знаю, старейшина. Я месяцами добивался ответа на запрос об информировании островитян от правительства столицы. Вас должны были предупредить о надвигающейся лунной угрозе и причине, по которой детей архипелага решили оставить в Ао под защитой тех, кого вы называете мудрыми господами.

— Челноков не было, вестников тоже, но ты здесь. Покажи вождям и моему племени то, ради чего вы на самом деле прибыли, и, возможно, это усмирит их гнев.

Затем каждый помог своим людям оправиться от псионной атаки, а когда с этим было покончено, Сэдэ и Авви поставил на ноги. Старик с силой надавил костяшками пальцев на точки жизни, как он сам их называл, и Авви вдруг задышал полной грудью.

— Ты мог убить их, Уэн, — шёпотом начал Сэдэ, не желая быть услышанным кем-нибудь ещё. — Не догадывался, что в тебе столько силы… Обычно одарённому нужны годы практики и дисциплины, чтобы научиться передавать ментальную энергию хотя бы одному человеку, а ты без всякой подготовки сумел стольких поразить телепатической волной. И если бы мы с Тенебрисом вовремя не поставили псионную защиту, многие бы не выдержали.

Я не нашёл, что ему ответить. Все эти новые слова, которые прежде Сэдэ не использовал, но хранил в памяти, были мне теперь знакомы и доступны. У меня даже сложилось ощущение, что с помощью дара старик намеренно вкладывает в каждое слово смысл и сопутствующие понятия. Но вот только зачем и почему сейчас?

Глубоко в душе я радовался, что остановил Менну и спас того чужеземца, но стыд сковал горло, а страх сдавил виски: «Мог убить… мог навредить Сэдэ или Авви». Старик, потирая колени, поднялся.

— Раньше тебя не принимали, сынок, отныне будут бояться, но всё же вы, ребята, предотвратили трагедию. Если бы глупый Менна успел метнуть в посла копье, и даже если бы рана оказалась не смертельной, война началась бы уже сегодня.

— Я не стану бояться! — громко заявил Авви.

Сэдэ улыбнулся и похлопал юношу по плечу.

— Хорошо, что вы сдружились, сыны Агды. Непростое ведь сейчас время, и немало испытаний готовит нам будущее. Держитесь этой дружбы и впредь. А теперь нам следует сопроводить людей Глаттиса в Кольцо совета.

В деревне стояла полная тишина. Женщины, дети, старики молча стягивались к месту, куда пришли бледнокожие господа. Все хотели выслушать посла из плавучего города. За каменными стенами, в погасшем очаге вновь зажглось пламя. Тенебрис вышел к огню.

— Племена архипелага, услышьте меня, ибо мной движет добрая воля! Антарктида, приютившая на время ваших детей, не враг вам! Правители Ао заботятся о нашей общей безопасности!

Люди ответили шумно и бурно, разразившись гулом, словно встревоженный рой пчёл. На трибунах поднялся один из вождей.

— О какой безопасности ты говоришь, проклятье Энэки, если мы не знаем: живы наши дети или нет?

Проклятье Энэки… Надо же! Впервые за двенадцать лет так обратились не ко мне. Тенебрис протянул в открытых ладонях две серебряные сферы размером с куриное яйцо. Посол подбросил их к основанию крыши, но те не упали, а зависли в воздухе. Толпа замолкла, замерев от удивления, а Тенебрис спокойно продолжил:

— То, что я покажу вам, вовсе не магия — это наука. Хотя есть ли между ними разница — тот ещё вопрос! Бывает, что чудеса случаются в обоих мирах. Можете спросить почтенных людей, обучавшихся в столице десятилетия назад. — Взгляд Тенебриса пал на Сэдэ.

Сферы начали вращаться вокруг своей оси, постепенно набирая обороты. Металлическая поверхность вспыхнула фиолетовым сиянием, а в землю ударили яркие лучи голографической проекции. Тенебрис начал издалека, пытаясь объяснить моим соплеменникам устройство Первого мира. Разумеется, почти никто не понимал его слов, но объёмные проекции, созданные голосферами, приковали к себе внимание каждого.

— Первый мир устроен сложно. Он огромен и высокотехнологичен. Нам подвластно воздушное пространство и подводные глубины. Наши корабли, которые вы зовёте небесными лодками, летают над пиками гор и вулканов — ни одной птице не угнаться за ними!

В трёхмерной проекции вдруг появился челнок класса «земля-космос». Отражая солнечные лучи холодными отблесками, он промчался над великой сушей, замедлившись только у границы Ао.

— А вот и столица — центр культуры и знаний, мечта, воплощённая в жизнь, благодаря открытию, совершённому предками в прошлом, когда всё человечество стояло на краю погибели! Здесь ваших детей знакомят с передовыми достижениями науки. Они живут в комфорте и последовательно интегрируются в общество Первого мира. Сегодня мы не можем вернуть сыновей и дочерей архипелага по причине назревающего конфликта между Планетарной Федерацией и лунным государством Селениумом…

— Ты, наверное, дуришь нас, о мудрый господин? — речь посла неожиданно оборвала Кхета. — Все знают с малых лет, что луна — это глаз бога, а Энэки следит им за каждой живой тварью! Так что же, не хочешь ли ты сказать, что прямо на оке повелителя вод стоит целая деревня тебе подобных?

— Нет смысла во лжи! Всё верно! — не растерялся Тенебрис. — Договориться с вашим богом было непросто… Повышенный радиационный фон, слабая гравитация, метеоритные дожди и другие проблемы, о которых даже подумать страшно, — с такими трудностями столкнулись первые поселенцы лунной исследовательской станции почти две сотни лет назад.

Говорил он искренне или, по крайней мере, умело создавал впечатление искреннего оратора, но для племён его слова были в большинстве своём похожи на бред сумасшедшего.

Челнок резко сменил курс и, взлетев стрелой в бесконечную синь надземного океана, прорвался дальше, в чёрную тишину открытого космоса. Никто и не понял тогда, что опоясанный кольцом льда голубой шар, от которого постепенно отдалялся челнок, был нашей планетой. Никто не знал даже слова «планета»! А я прежде встречал этот образ во снах, правда, не мог его до конца осмыслить, но теперь картинка начинала складываться.

Когда в лучах голосфер показался Селениум, посол как-то переменился: звучать он стал гораздо ниже, громче и отчего-то понятнее:

— К моему глубочайшему сожалению, два века существенно отразились на потомках тех героев-первопроходцев, заложивших фундамент Селениума… Запомните этот город! Населяющие его существа отделились от нашего мира, чтобы в стенах Селениума проводить омерзительные опыты над человеческой природой. Их учёные внедрились в саму суть того, кем и чем являемся мы. Только представьте, они, словно чудовища из старинных легенд, рыщут в поисках наших детей затем, чтобы изувечить и забрать их в своё лунное логово. Вот он, ваш истинный враг!

Покрасневший от напряжения Тенебрис отошёл в сторону, а на его месте выросла голограмма пугающе странного человека. Увеличенные глаза, тонкое длинное тело, серый цвет кожи. Безволосый, угловатый, в чёрной приталенной одежде он был поразительно похож на паука — не хватало только клыкастых хелицер.

Толпа ахнула, и повсюду разлетелся испуганный шёпот. Одни отчаянно не хотели верить в то, что всё это реально и на самом деле существует за пределами великих вод. Другие были заворожены магией голосфер и уже понемногу прислушивались к словам посла, сетуя на паукоподобных злых духов, поселившихся в глазу Энэки, словно какие-нибудь паразиты. Третьи и вовсе ничего понять не могли, а мне в тот момент непривычно легко давалось чтение разумов, и каждая идея, каждое зерно мысли, оттенки любых значений и смыслов — всё это стройным потоком входило в мою голову, рисуя в воображении мир, ранее чуждый и неизвестный. Только вокруг Сэдэ и Тенебриса носилось нечто, напоминавшее вихрь. Преодолеть их защиту не выходило, и со временем я оставил попытки.

— А наши дети? — снова вступила травница. — Что с ними будет? Я спрашиваю тебя от лица женщин Нао. — Кхета пронзила взглядом посла.

— Уверяю, они в полной безопасности и, более того, миссия нашей делегации — доставить на острова визуальное послание, подтверждающее, что я говорю правду. Изначально планировалось прибыть на Глаттисе не только в Агду, но также в Хаши, Туллу, Нэкки, и Оканну. Как известно, здесь присутствуют сегодня великие вожди архипелага, а потому для меня и моих людей большая честь вручить голосферы, хранящие то, что вы сейчас увидите.

Двое мужчин вышли вперёд и поднесли вождям устройства голографической проекции, как те, что уже вращались и сверкали под крышей Кольца совета. Голограмма «монстра» исчезла, следом над огнём пролетел челнок и вернул нас в Ао. Мы попали в белое здание с тонкими стенами и высокими потолками, внутри было много прохладного мягкого света. Из арки, ведущей в соседнее помещение, залитое более ярким свечением, к нам вышли юноши и девушки в тех же серых одеждах, что носят в плавучем городе. Они улыбались, махали руками, прыгали и что-то радостно говорили наперебой. «Красивые лица, счастливые…» — подумал я и перевёл взгляд на соплеменников. Старики обнимались, а женщины плакали, громко всхлипывая, но то не были слёзы горя — семьи, наконец, увидели своих детей, живыми, здоровыми и повзрослевшими. Даже сердца воинов оттаяли, а суровые лица их посветлели.

Доверчивый народ Второго мира… Как же быстро их гнев сменился на милость. Весь вечер того дня и всю ночь в Кольце совета не гасили очаг и не отпускали посланников Глаттиса, забрасывая их бесконечными вопросами. Люди уходили и возвращались с пищей, одеялами, тёплой одеждой. Мудрые господа отвечали, как умели, но часто возникали недопонимания из-за огромной, почти непреодолимой пропасти меж нашими культурами. Однако теперь объяснения Тенебриса звучали для племён словно сказки, которых так не хватало в последнюю ночь Ситтар. Речи посла казались колодцем живительной влаги, и мы жадно черпали его воду, стараясь не думать о том, что могло таиться на дне. Доверять «колдовству» мудрых господ было непросто, но мог ли кто-то предвидеть лучший исход? И лишь ментальные барьеры Сэдэ, которые он продолжал держать, не ослабляя контроль, тревожным эхом отзывались в душе и мыслях.

Когда утро нового дня всё же ворвалось в Дом совета, подобно волне, разбившейся о скалы, люди плавучего города деактивировали голосферы, оставили на распоряжение вождей контейнер с медикаментами и отправились к берегу, откуда уже доносились трубные звуки горна. Те, кто ещё держался на ногах, по традиции провожали гостей. Выйдя к морю, я поднял голову вверх, в надежде обнаружить там парящего Стража, но коршун, похоже, был занят более важными делами.

Со стороны плавучего города к нам приближалась настоящая небесная лодка. Мне доводилось их видеть и прежде, но не так близко: носовая часть челнока выдаётся вперёд, кабину пилота можно рассмотреть через экранированный иллюминатор. Кормовая часть продолговатой цилиндрической формы, а с боков выдвижные дугообразные крылья или, как их назвал посол, «двигатели». Поразительная машина! Похожа ли она на птиц? Не думаю — ничего подобного в живой природе я не встречал.

Плавно опустившись на песок, челнок задвинул крылья, дверь кормового отсека открылась, внутри никого не было.

— Похоже, пора домой, — разминая уставшие плечи, начал Тенебрис. — Не хочешь с нами, парень? Твои способности поражают… во всех смыслах, если ты понимаешь, о чём я. — Посол лукаво подмигнул и ухмыльнулся, явно сдерживая смех.

— Не могу и не уверен, что готов покинуть остров. — Ответил я, жадно вцепившись глазами в корабль мудрых господ, размышляя о том, как было бы здорово лететь над океаном. — И нет ничего смешного в том, что случилось вчера на пристани. Я мог навредить людям и вашим тоже.

— Именно по этой причине я и зову тебя с нами в Глаттис. Псионические способности — бремя, которое не каждому по силам. Чем раньше ты начнёшь обучение, тем скорее узнаешь предел своих возможностей. Кто-то из древних сказал однажды: «Врождённые дарования подобны диким растениям и нуждаются в выращивании с помощью учёных занятий».[3] Сейчас ты похож скорее на чертополох, затесавшийся между камней, такой же колючий и невзрачный. В плавучем городе или столице тебе могли бы дать время, инструменты и знания для развития навыков умелого пользователя псионной энергии. Там ты бы пустил корни и превратился из чертополоха в могучее дерево, набирая опыт день за днём, становясь крепче и выше. Кто знает, при должном усердии ты бы мог дотянуться до звёзд.

Складные речи его обладали удивительной способностью убеждать любого собеседника, что уж говорить про двенадцатилетнего мальчишку. Но эта спокойная змеиная улыбка, не сходившая с лица Тенебриса, и телепатический заслон, скрывавший его истинные помыслы, не позволили мне поддаться словесным чарам посла. Не так-то просто было заслужить моё доверие.

— Да, я хочу войти в небесную лодку, и в Первом мире меня научат управлять даром Энэки, но сначала мне нужно стать мужчиной. Согласно заветам предков, я не имею права улететь сейчас, не пройдя обряд посвящения. — Опустив глаза и скрестив руки, я пнул ногой разбитую ракушку и продолжил. — Здесь меня тоже учат каждый день, и один урок я отлично усвоил: жители Нао сторонятся меня, избегают, зовут сыном морского бога, никто ни разу не сыграл со мной в граху или ясаш. Мне больно с этим жить, но они хотя бы честны и не утаивают мыслей, пусть даже самых неприятных. А за вас говорят лишь уста.

Теперь я смотрел ему в глаза прямо, не уступая и не разводя скрещённых рук.

— А ты умён не по годам, Уэн, сын архипелага. — Задумчиво и осторожно протянул Тенебрис. — Такие, как ты, нужны Первому миру. Давай договоримся: раз в год я буду присылать челнок, думаю, моих полномочий должно хватить, и если ты поймёшь, что готов, передай экипажу это.

Посол протянул мне пластинку с мерцающим изображением спирали, разделяющей человеческое тело на две идеально симметричные половины.

— Это твой пропуск в столицу. Не упусти шанс и не потеряй ключ, понял?

Голос Тенебриса на этот раз показался мне открытым и добродушным. В ответ я кивнул и спрятал пластинку во внутренний карман туники.

Когда бледнокожие господа взошли на борт корабля, сердце тревожно заколотилось. Мне не хватало воздуха, а мозг подавал сигналы, схожие с теми, которые он посылает телу в момент выхода из апак’аний. Неожиданно налетевшая слабость чуть не сбила меня с ног, но я удержался. Из-за спины бесшумно появилась девушка, которую я уже видел во время жертвенных подношений пламени в первую ночь Ситтар. Она стремительно вбежала в шаттл и, пройдя сквозь членов экипажа, растворилась, оставшись незамеченной, словно бесплотный дух. Дверь корабля закрылась, небесная лодка поднялась над сушей, раздувая двигателями песок и разноцветную гальку. Ещё миг, и челнок, быстро уменьшавшийся в размерах, уже виднелся точкой, а затем и вовсе исчез где-то за городским куполом Глаттиса.

Истощённый Сэдэ, наконец, опустил телепатический барьер и обратился ко мне мысленно, чего раньше никогда не делал:

— Ты и вправду хочешь к ним, сынок? Не знаю, перенесу ли я…

— Хочу. На острове у меня есть только ты и Авви, а там целый мир, где никто не будет называть меня проклятием Энэки. Я здесь чужой.

— Не правда, мальчик мой, не правда… Тебя знает и любит каждая травинка на этом острове. Тебя избрала Уручи. Её голос ты слышишь, касаясь разумом Пепельного Сердца.

— Её голос пугает меня, Сэ. Вся эта тьма и боль. Мне страшно, очень страшно.

— Знаю, дорогой, знаю… Но вы накрепко связаны друг с другом.

— А ещё я скучаю по мати.

— Я тоже, Уэн, я тоже.

[1] Аурис нунтис (с яз. «Эка») — особое состояние телепатического диалога, доступное определённому классу псиоников.

[2] Псионик — человек, обладающий врождёнными способностями к получению и передаче информации разумом без участия органов чувств.

[3] Фрэнсис Бэкон — английский философ, историк, политик

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Следующие три года жизни прошли в странствиях по острову, в работе и молчаливых раздумьях. После того случая на пристани, когда мой дар вырвался наружу и чуть не погубил вождей, воинов и посланников Глаттиса, отношение Нао’нар ко мне изменилось. Они теперь не поднимали глаз, если я проходил мимо, а говорить со мной, отпустив все предрассудки, могли только Авви и Сэдэ. Даже травница Кхета поддалась страху и суевериям. Но стоит ли её судить? Думается, старость рано или поздно лишает людей здравомыслия, и единственным утешением для них становится вера. Какой бы она ни была: вера в камень, невидимые сапоги или чудотворную куколку, сплетённую в ночь на полнолуние. В конце-то концов, сказки всегда приходят на помощь, когда становится одиноко и страшно.

После того, как мальчику исполняется тринадцать лет, он обязан работать наравне со старшими. Я бы запросто мог трудиться в полях или в гончарном цеху, но людям это, мягко говоря, не нравилось, а потому Сэдэ поручил мне ходить за скотиной. Не стану отрицать, овцы — глупый народ, но простой и щедрый на шерсть. Бродить по холмам и долине ручьёв я привык, а потому очень скоро полюбил эту неспешную, но весьма ответственную работу. К тому же, Страж, частенько пролетавший над теми местами, был добрым моим помощником.

Однажды овечка по кличке Хромая отбилась от стада, когда мы проходили неподалёку от гинговой рощи. И все мои попытки отыскать пропажу окончились полнейшим крахом, пока коршун не позвал меня, и его глаза не стали моими глазами. Я понимал, что стою ногами на земле, но подо мной проносились кусты, деревья, ручейки. Страж повернул в сторону бамбуковых зарослей, и за одним из крутых холмов я вдруг заметил Хромую, которая мирно грелась на солнышке и жевала сладкую траву глиноцветку. Когда ко мне вернулось человеческое зрение, я сразу же поспешил к месторождению красной глины, о котором знает каждый целитель острова. К счастью, Хромая была там и, заприметив своего пастуха, сразу поняла, что план побега провалился, и пора возвращаться в стадо. Прихрамывая и недовольно задрав хвост, она побрела обратно.

Зимовал я в доме старейшины, а по теплу уходил на север, в заброшенную летнюю хижину, чтобы не создавать никому лишних проблем. Авви днями и ночами пропадал в братстве ныряльщиков. Работы у него хватало, а потому виделись мы редко. Поручая стадо второму пастуху, я мог отдохнуть от овец неделю, а порой и две. Тогда, предоставленный самому себе, я отправлялся в ольховые рощи. Не знаю, отчего я так люблю эти деревья, но среди их высоких стройных стволов, усеянных природными узорами, мне было спокойно. Витает в сени ольховин что-то древнее, позабытое. Слушая, как шелестят их кроны, наблюдая за цветением бурых серёжек, за тем, как солнечное золото зажигает молодую зелень, начинаешь верить, что сама Инанна когда-то ступала по здешним тропам. А ветер, влюблённый в богиню, шептал мне о временах первых песен, оживляя голоса бесхвостого племени, их историю и мои воспоминания о доброй женщине, знавшей все сказки архипелага.

Волшебства, которым дышало детство, с каждым днём становилось всё меньше. Моё присутствие на острове подрывало авторитет Сэдэ. Глупого Менну и его товарищей этот факт и вовсе выводил из себя. Они бы и рады были как-нибудь насолить мне, да только страх воздвиг меж нами стену, служившую мне щитом. Во всяком случае, так я думал. Однажды прознав, что Авви мой друг, они его сильно избили, даже вопреки тому, что он был братом общины.

Я мог простить подлецам их мысли, мог простить сплетни, которые они распускали в деревне, но только не это. Псионные способности позволяли мне чувствовать Авви даже на расстоянии. В ночь, когда всё случилось, он пытался отговорить их, убедить, что я обычный человек, что я никому не причиню зла. Менна, конечно, не стал слушать и набросился на Авви, который значительно подрос и возмужал со времён покушения на посла из Глаттиса. Крепкотелый юноша вполне мог дать отпор одному сопернику, но тех было четверо.

Бежал на помощь я быстрее лесного кота: даже не помню, как миновал горячие источники и чащу за Гнездовьями рсулун. Ворвавшись в Хижину ныряльщиков, я увидел Авви, лежавшего на полу в деревянных обломках стола, разбитого в пылу драки. Лицо и тело покрывали глубокие ссадины, сил подняться у Авви не было. Услышав меня, из соседней комнаты вышел Менна, а следом подоспели его приятели. Словно звери, загнанные в угол, они забыли про страх и, обнажив охотничьи ножи, попытались было использовать их против меня, но я тут же оглушил всех ментальной вспышкой. Блохи, я бы мог уничтожить каждого, сдавив их мозги так, что остались бы они полоумными на всю дальнейшую жизнь, но Авви, будь он в сознании, не допустил бы такого. За годы отшельничества я научился лучше понимать и контролировать свой дар, а потому смог тогда внушить этим негодяям простую мысль: «Тронете его ещё раз, убью».

Авви я поднял и отвёл в свою летнюю хижину, куда пришёл Сэдэ, уловив мой мысленный зов о помощи. Вместе мы промыли его раны и уложили спать. Я смотрел на тяжело сопевшего друга, а мои кости, так же, как и его, ныли от боли, лицо горело от побоев, и мышцы выворачивала судорога, но больнее всего было сердцу. Менна всё же добрался до меня, жестоко избив человека, что я полюбил, как родного брата, которого у меня никогда не было. Наутро я твёрдо решил, что покину племя сразу после нашей с Авви инициации. Ничего на этом острове для меня не осталось, кроме горькой памяти и постоянных опасений за жизни близких людей.

Так уж вышло, что Авви родился весной, а потому совет старейшин выбрал для его обряда последний день танцев Арунни. Я, будучи рождённым ранней осенью, прошёл инициацию в преддверии Ситтар. Вдаваться в подробности того, что происходило во время инициации, я не могу, потому что поклялся именем и статусом мужчины хранить всё в тайне. Скажу лишь, что было непросто, а в испытаниях пришлось столкнуться лицом к лицу с тем, что являлось полной противоположностью наших характеров и сильных сторон.

Последнее лето на острове пережить было сложнее, чем все предыдущие. Мне хотелось убежать, уплыть, оставить прошлое позади и начать новую жизнь там, за великой водой, в обители мудрых господ. Прежний дом казался тюрьмой, я любил и проклинал себя, свой дар и племя. Внутри разгорался конфликт, решение которому всё никак не находилось. Временное облегчение приносили нечастые встречи с Авви, Сэ и сны, в которых ко мне приходила рыжеволосая девушка. Тщетно я пытался коснуться её, заговорить — она сразу же таяла в воздухе, ускользая и возвращая меня к реальности.

Осенью, когда сезон ловли жемчуга был закрыт, Авви перебрался жить в Дом старейшины. Сэдэ был не против. «Два заботливых сына на заре жизни — счастье для старика», — любил повторять он, тоскуя по родным детям, которые его совсем забросили. Мы помогали по дому, готовили, работали в саду, а вечерами собирались в гостиной у большого очага, грелись, пили чай и рассказывали друг другу всякие истории. Кто о чем, я вот, например, частенько вспоминал приключения Хромой. Пожалуй, не было ни дня, чтобы она не отыскала неприятностей на свой пушистый хвост. Авви с восхищением рассказывал о дельфинах. Сэдэ говорил о молодости, погружаясь в лабиринты памяти так глубоко, что иной раз терялся, забывая порой, где он — там или же здесь, с нами. Сила и ясный разум как-то уж слишком быстро покидали старика. Он почти не ел и много спал, подолгу не выходя из комнаты. Что-то терзало старейшину, но Сэ молчал, предпочитая делиться чем-нибудь отвлечённым.

Заботиться о нём помогала Сивва. Добрая женщина, простая, но очень искренняя, и руки у неё ласковые, знающие толк в целительском ремесле. Удивительно, как детство перекликается с почтенным возрастом. Одинаково уязвим, беспомощен ребёнок, ещё не познавший жизни, и старец, истесавший кости об эту самую жизнь. И вот Сивва, когда-то навещавшая дом, чтобы приглядывать за мной, теперь с той же опекой ухаживала за Сэдэ. Она ничего не боялась и не упускала шанса порасспрашивать меня, например, о том, сколько ярочек в стаде, за которым я ходил, как правильно стричь тонкорунных овец, и о других житейских мелочах. Отвечал я довольно скупо, но всегда был благодарен Сивве, её внутреннему свету и той особой теплоте, на какую способно лишь материнское сердце. Последняя осень, но зато сколько радостных моментов она принесла. Дома всегда было больше двух людей, а на кухне постоянно что-то шипело, кипело, парилось, жарилось. В общем, что ни день, то маленький пир, а как-то раз мы устроили настоящий праздник. Авви исполнял гимны моря, острова, неба, вспомнил пару рыбачьих песен. Сивва рассказала историю об охотнике и вышивальщице, дополнив её новыми деталями и выдумав развязку, которую никто не ожидал услышать. Я кружился, кривлялся и дурачился, прыгая вокруг очага и стараясь как можно правдоподобнее изобразить духа огня, чтобы он благословил наш импровизированный концерт. Сидя в большом кресле, обложенном овечьими шкурами, Сэдэ заливался смехом, как малое дитя — в его влажных от слёз глазах впервые за долгое время зажглась искорка счастья. После, когда все разошлись по комнатам, старик подкинул дубовое полешко в очаг и пригласил меня сесть рядом с ним, погреться у огня.

— Уэн, какой славный был вечер, — довольно кивая головой, начал Сэдэ. — Давно я так не смеялся. Спасибо тебе, спасибо всем вам, что вдохнули в моё одряхлевшее тело жизнь. Знаю, Авви и Сивва нас не слышат, но оно и к лучшему, нам нужно поговорить наедине.

— Всё хорошо, Сэ?

— Сэ-э… — задумчиво повторил он. — Ты зовёшь меня, прямо как она… Простишь ли старику слабость, сынок? Позволишь хотя бы шёпотом произнести её имя? — голос Сэдэ сдавила боль утраты.

— Тогда на берегу я так и не простился с ней, — ответил я, стараясь удержать подступавший к горлу ком. — Как можно забывать любимых? Каори не ушла в сумрачные воды, нет, она с нами, отец, — то был первый и единственный раз, когда я решился так его назвать.

— О, Каори, — облегчённо выдохнул Сэдэ. — Знала бы ты, каким мужем вырос этот синеглазый мальчонка, которого нам подарили боги! Она бы гордилась, Уэн, — я горжусь.

— Сэ, неужели всё это время ты отдалялся, мучая себя невозможностью нарушения правила забытых имён?

— Не пристало человеку, давшему клятву свято чтить законы предков, отступаться от своих слов. Да, я предал собственные убеждения, Уэн, но предал их ради любимой. И пусть душа неспокойна, но правило имён терзает меня куда меньше, чем голоса детей, оставшихся в Ао.

— Почему? Они ведь под защитой мудрых господ, и Тенебрис обещал племенам…

— Забудь его обещания, — перебил меня Сэдэ. — Можно ли верить тому, кто закрывает свой разум, входя в аурис нунтис? Я должен был уличить его во лжи, но поступи я так, началась бы война, бессмысленная и жестокая. Не знаю истинных замыслов Тенебриса, но боюсь, что я помог ему удержать мир ценой непомерно высокой.

Понимал ли я тогда всё, что пытался сказать Сэдэ? Нет, конечно, нет, но у меня появилась ещё одна причина не доверять Тенебрису. Кто же этот посол на самом деле, и каковы его мотивы — не терпелось узнать. Ответы ожидали впереди, а я ждал завершения Ситтар.

После нашего разговора Сэ как-то совсем поник духом и всё чаще выбирал молчание или одинокое уединение. В комнату он перестал впускать даже Сивву. Ей сказать слова прощания почему-то было проще всего. Женщинам, наверное, слишком часто приходится отпускать: мужей — в плавание, на охоту, сыновей — к другим женщинам, дочерей — к мужчинам. И пусть даётся им это нелегко, но они умеют отпускать, им приходится. Так же и Сивва взглянула на меня своими печальными глазами, наскоро обняла, прочитала еле слышно коротенькую молитву, так что и слов не разобрать, а потом как бы вернулась к готовке, дрожа и тихонько роняя слёзы.

Авви подарил мне первую дикую жемчужину, выловленную им в восточных водах — настоящий трофей. Перламутровая красавица, в ней собраны все краски моря, и запечатлелась частичка души моего друга. Он оплёл жемчужину проволокой и прикрепил её к тонкому кожаному ремешку. Мы долго беседовали, находя всё новые и новые темы, страшась долгой тишины, что обычно следует за разлукой. Да, прощаться оказалось нелегко, но я был спокоен за судьбу Авви. Он намеревался исполнить свой давний замысел — обменять дикий улов на лодку в Доме весла и, встав на Путь паруса, уплыть к другим островам. Жемчужину я вплёл в волосы и пообещал, что не сниму её, пока мы не встретимся вновь.

Когда погасли костры уходящего года, на южном берегу, как и обещал посол, уже в третий раз приземлился небесный корабль мудрых господ. Теперь, правда, что-то было иначе. Сигнальных огней я не увидел, и когда подошёл к челноку, никто меня не встречал. Дверь открылась, а следом из темноты обесточенного шаттла вышло или, точнее будет сказать, выехало существо, лишь отдалённо напоминающее человека. Как же я тогда перепугался — дар речи потерял, да ещё, пятясь назад, запнулся о какую-то корягу и упал с такой силой, что даже, как мне потом сообщили, отключился, но и очнулся тоже быстро. Неизвестность — ужасающий близнец всего чуждого и непонятного. Я боялся того, что двигалось в мою сторону так же, как Нао’нар боялись меня. Осознав это, я постарался отдышаться, успокоиться и рассмотреть существо. Анатомически его тело верхней частью от людского мало чем отличалось, а вот вместо ног у существа был массивный цельный блок, выполненный из незнакомого материала, который приводили в движение две гусеничные ленты. Оно подъехало поближе, улыбнулось, если то, что я видел, можно, конечно, назвать улыбкой, и слегка неуклюже показало жест приветствия. Затем произошло то, чего я никак не мог ожидать, — существо заговорило:

— Приветствую тебя, органическая форма жизни, — шутливо произнесло нечто. — Я искусственный кибернетический интеллект. Порядковый номер восемьдесят семь, но ты можешь звать меня просто ИКИ.

— Хорошо, ИКИ, — опасливо протянул я, поднимаясь и отряхивая песок. — Моё имя Уэн, я из племени Нао.

— Рад знакомству, Эн. Мои сенсоры улавливают особое электромагнитное поле, генерируемое твоим телом. Необычные биометрические показатели. Вероятно, ты тот самый псионик, о котором упоминал создатель.

— Не Эн, а Уэн, У-э-н! — возразил я, в этот раз почувствовав себя смелее. — И что значит искусственный, как тебя там…

— Кибернетический интеллект, — не без толики раздражения в голосе ответил ИКИ. — иными словами я автономная автоматическая машина, наделённая некоторыми человеческими признаками и независимым саморазвивающимся сознанием.

— Ты робот?! Вот это да! — теперь уже подпрыгнул я от восторга и принялся подробнее разглядывать пугавшее прежде существо. — Сэдэ мне рассказывал про таких, как ты! А правда, что ты не дышишь и что сон тебе совсем не нужен?

— Не уверен, что подобные формулировки в отношении роботов уместны, Эн, но если говорить на языке племён, да, твои предположения верны.

— У-э-н… Ну что ты взялся… Ай, не важно. ИКИ, а где твоя команда?

— ИКИ не нужна команда, чтобы пилотировать и обслуживать шаттл. Подачу питания я отключил намеренно в целях экономии энергетических ресурсов корабля, — робот сделал многозначительную паузу. — Если Эн готов лететь, прошу предоставить ключ, переданный тебе создателем.

— Ого! Так тебя Тенебрис собрал?! Вот, держи, ИКИ. — Я протянул ему серебристую пластинку, сверкавшую на солнце.

Робот взял её и точным, выверенным движением поместил в небольшое углубление той же формы, что и сам ключ.

— Да, господин Тенебрис является моим конструктором, — в стеклянных глазах ИКИ промелькнуло голубое свечение. — Процесс идентификации завершён, полёт в столицу одобрен. Следуй за мной, Эн.

Вместе мы взошли на борт челнока. ИКИ подключился к основным системам корабля и поднял наш транспорт в воздух, пожалуй, так же искусно, как это сделал бы превосходно обученный пилот. В той части небесной лодки, где обычно находится экипаж, не было иллюминаторов, и почти никаких звуков я не слышал, только гудение двигателей и тихий лепет электронных датчиков, вмонтированных в стены челнока. ИКИ стоял у навигационной панели, и всё шло, в общем-то, спокойно, пока я не ощутил знакомое чувство тревоги.

Мне было видение, что дремавший Агда пробудился, изрыгнув высокий столб пламени и пепла. Сгорела деревня, долина ручьёв обратилась в пар, а остров весь обуглился и почернел. Но то был лишь образ, посланный Энэки, чтобы вырвать из моего сознания нечто, забравшееся в самый дальний и тёмный уголок. Этот пепельный демон сомнений и страхов, одним только видом своим он заставлял совесть биться в истерике, сжимаясь в болезненный узел где-то на уровне солнечного сплетения. Поддавшись видению, я направил псионный дар к Сэдэ. Он ведь так и не вышел тогда из комнаты. Бедный отец, овдовевший, покинутый родными, отвергнутый племенем, прощание со мной для него оказалось непосильным. Разум старика был открыт и как-то непривычно ко всему безразличен. Я аккуратно коснулся его запутанных, сбивчивых мыслей. Сэдэ узнал меня, но даже не удивился тому, что я смог установить и удержать ментальную связь на столь внушительном расстоянии.

— Сэ, я покинул остров и сейчас лечу в Первый мир на корабле мудрых господ, представляешь?

— Лети, мальчик мой, но помни, откуда ты родом. Всегда. Пусть Инанна благословит твой путь.

— Хотел сказать — ты и Каори навечно в моём сердце!

— Знаю.

Недолгий тот разговор облегчил мне душу. Позади оставил я всё, что знал, отворив дверь неведения, за которой для меня уготована была совсем иная жизнь. Перед глазами проносились воспоминания давней, счастливой поры, о которой я почти забыл, но воспоминания эти нагоняли тоску. Уши закладывало от манёвров шаттла — неприятные ощущения. Тишина тоже была невыносимой. Прочитать мысли ИКИ не выходило, как бы я не старался. Каждый раз я словно налетал на стену, а преодолевая её, обнаруживал лишь пустоту. Разумеется, мне захотелось узнать, в чём тут подвох.

— Восемьдесят седьмой, могу я тебя так называть? — начал я издалека. — Скажи, ты ведь такой же, как мы, люди, верно?

— Как тебе угодно, Эн, — не отрываясь от панели, ответил ИКИ. — Что подразумевается под выражением «такой, как мы»?

— Ты мыслишь так же, как это делает человек?

— Искусственная нейронная сеть моделирует схожие процессы, протекающие в головном мозге человека, но, тем не менее, мы отличаемся. Дальнейшие уточнения считаю нецелесообразными, поскольку они будут тебе непонятны.

— С чего ты взял? — возразил я, чувствуя себя уязвлённым.

— Твои лобные доли сейчас взорвутся от синаптического напряжения. Понял ли ты хоть слово? Конечно, нет. — повернулся ко мне робот и выразительно махнул механической рукой.

— У-у-у, какой ты, оказывается, злющий! Ну ладно, мы ещё обсудим эту тему, когда меня обучат в Ао. — Я, наконец, сдался и расслабился, не донимая больше ИКИ вопросами.

— Подтверждаю, научиться тебе ещё многому предстоит.

За пару минут до посадки мой кибернетический друг включил режим автопилота, оставил навигационную панель в покое и сообщил:

— Забыл предупредить. Нам необходимо совершить промежуточную посадку в одном из девяти плавучих городов…

— Как же так? — перебил я робота. — Плавучих городов больше, чем один?

— Совершенно верно. Девять самостоятельных и автономных городов-государств, дипломатически и ресурсно независящих от столицы Первого мира.

— Ничего себе! А я видел только Глаттис. Он огромный, а в ночи светится, будто из одних звёзд соткан.

— Туда мы и направляемся, Эн. Примем на борт господина Тенебриса и его подопечную, посетивших город с важной миссией. Информация по ней закрыта. Даже не спрашивай. — ИКИ нервно дёрнул антеннкой, нелепо торчавшей над левым ухом, словно кот хвостом.

Помню, подумал ещё тогда, что ж он за машина такая, если в нём столько от живых существ… Челнок мягко приземлился. Огоньки датчиков волной разноцветных полос трижды пробежали в сторону выхода, и дверь отворилась. Ослепительно яркий свет ударил в глаза. Я хотел было выйти, осмотреться, но ИКИ попросил остаться внутри. Снаружи доносились чьи-то живые, певучие голоса, удивительно звучные, музыкальные. Слов разобрать не получалось, но голос посла я узнал сразу. Мгновение спустя речь стихла. Первым в шаттл вошёл Тенебрис.

— Восемьдесят седьмой, — посол приветственно кивнул ИКИ. — А это кто у нас? Если глаза не обманывают меня, это же тот самый юноша с Агды! Ну, здравствуй, молодой человек. Приятно удивлён, что со мною в последнее время бывает не часто.

Холодные, как две льдины, глаза Тенебриса радостно сверкнули, улыбка растянулась на пол-лица. Посол устало засмеялся и прошёл вглубь челнока. Дальше я увидел то, что никогда не забуду. В этот самый момент всё перестало существовать, время замедлилось, а воздух наполнился нежным ароматом цветов. Облитая солнечным светом, у входа стояла она, девушка из моих видений. Пожар вьющихся рыжих волос ронял пламя на тонкие плечи, кожа её сияла белее снега, а под густыми ресницами томилась буйная зелень выразительных глаз, так тепло и ясно на меня смотревших. Я даже ущипнул себя за локоть, чтобы убедиться, не сон ли это.

— Ах, точно, Уэн, если я верно помню, — посол хитро прищурился. — Позволь представить тебе Араи, мою помощницу в проведении переговоров и лучшую ученицу Логоса — академии для людей, наделённых псионическими способностями. Араи, это Уэн, талантливый… аурис, полагаю. — Посол многозначительно постучал указательным пальцем по высокому лбу, кивая и всем видом выказывая правоту своей догадки.

Собственно, я его особо не слушал и запомнил лишь её имя. Заворожённый ослепительной красотой Араи, я был не в силах произнести хоть слово, чтобы как-то поддержать начавшуюся беседу. Она всё поняла, хихикнула и села напротив.

— Привет, Уэн, из племени Нао, самого восточного острова архипелага! — речь её текла легко и быстро, словно вешний ручеёк. — Что, удивлен? Нет-нет, я мотус, читаю эмоции, а не мысли. Просто учитель Тенебрис про тебя всем уши прожужжал. Рада знакомству!

— Благословенье небес тебе, дева, поцелованная Арунни, — промямлил я смущённо, не скрывая чувств.

Не то чтобы я не пытался, но её присутствие меняло во мне что-то очень важное, и от неё мне не хотелось скрываться за псионным щитом, даже несмотря на то, что посол был рядом. А ведь это умение я перенял у Сэдэ, идеально освоив ментальный барьер. Теперь мне стало понятно, почему он брал Араи с собой на переговоры. Воспользовавшись моментом, Тенебрис прочёл мои мысли.

— Ты верно подметил, юноша, мотусы обладают особой аурой, располагающей к себе любого человека.

— Вон из моей головы! — подскочил я и угрожающе уставился на посла.

Меньше всего мне хотелось испортить первое впечатление Араи о себе, но такой наглости спустить я не мог. Девушка нахмурилась и тут же почернела словно тень, весь её свет куда-то исчез, и гнев во мне вдруг стал нарастать с куда большей силой, нежели это входило в планы. И в тот миг, когда я почти потерял контроль над эмоциями, Тенебрис отступил, покинув мой разум, а ярость, будто по волшебству, испарилась. ИКИ, словно не замечая происходящего, убрал трап, закрыл двери и, так же ловко, как он посадил корабль, оторвал его от земли.

— Что это было? — мой голос неожиданно сорвался на крик. Управлять собой было всё ещё непросто.

— Прошу прощения, Уэн, но я должен был проверить твою готовность к агрессивному воздействию со стороны опытного пользователя псионной энергии, — Тенебрис отзвучал серьёзно. — Очевидно, что в Логосе ты попадёшь в новую среду, где любой ученик ненароком может опробовать свои навыки на тебе или даже посостязаться в мастерстве, а к такому нужно быть готовым.

— И меня, пожалуйста, прости, — виновато отозвалась Араи. — Способность чувствовать, воспринимать иногда оборачивается тем, что я усиливаю истинные эмоции людей в десятки раз. Мой дар хаотичен. — Девушка вжалась в сидение, не зная, куда себя деть.

Теперь уже мне хотелось извиняться перед всеми, даже перед роботом, который благоразумно оставался в стороне и вообще никакого отношения к тому, что произошло, не имел.

— Я вас прощаю, — поклонившись послу, я повернулся к Араи и бережно произнёс. — И мне стоит извиниться, ведь я тоже успел коснуться твоих мыслей. Ты хотела узнать, что значит Арунни? На общем языке это значит «солнце».

Оставшуюся часть полёта мы с Араи, стесняясь друг друга, провели в молчании, в то время как Тенебрис чувствовал себя вполне комфортно. Первый мой шаг вне челнока был неловким и даже робким, как если бы я заново учился ходить. Мир мудрых господ предстал передо мной во всём величии. Изящные линии высоких белостенных зданий пронзали надземный океан острыми, словно иглы морских ежей, шпилями. Над кронами невиданных деревьев, каких на острове я не встречал, возносились столпы, дуги, купола, и там, в невероятной выси, колоннами и отдельными стайками носились диковинные небесные лодки.

— Вот мы и дома, — посол широко раскинул руки. — Впечатляет, правда?

— Это строили боги? — спросил я, сделавшись ничтожно маленьким.

— Нет, Ао — творение человеческого гения, — горделиво заметил Тенебрис, — однако мы творили сей мир не в полном одиночестве… Что же, восемьдесят седьмой, сопроводи Уэна и Араи в Логос, а мне бы сейчас добраться до Коруса[1]. Встретимся в Атриуме.

ИКИ повёл нас по идеально ровной, твёрдой дороге к светлому зданию вдоль ветвистых аллей, благоухающих и таких зелёных, словно осень и не наступала вовсе. Глаза Араи светились от этого только ярче.

— Почему так жарко? Зима как-никак на пороге, рсулуны покинули остров. — спросил я, изнемогая в утеплённой тунике. Араи озорно улыбнулась.

— Так ведь и ты уже давно не на острове. Антарктида, если помнишь, очень далеко на юге, и птицы ваши прилетают зимовать как раз-таки к нам.

И тут до меня, наконец, дошло, где я. Упав на колени, приник к земле и стал целовать, как верил я тогда, окаменевшее тело Инанны, шептать заветные слова, которым когда-то научила меня Каори.

— Уэн, что случилось? — ладонь Араи опустилась на спину, окутав меня паутинкой псионной энергии. Так, наверное, бабочки чувствуют себя в коконе — защищёнными от любых бед.

— Для каждого из Нао’нар всё, что нас окружает сейчас, священно. Мы стоим на тверди, в которую обратилась богиня, спасшая моих предков.

— Кажется, я читала о ней, Инэйни, да? — девушка смущённо пожала плечами.

— Инанна — матерь всего живого, — радостно кивнул я в ответ, поднимаясь.

— Расскажешь мне больше о ней как-нибудь? Хочу узнать о твоём мире не меньше, чем ты узнаешь о нашем вскоре. А ещё я весь полет гадала, что у тебя там в волосах?

— Жемчужина.

— Настоящая или… хотя, да, о чём же я спрашиваю, конечно, настоящая! Можно ближе посмотрю?

Не успел я ничего ответить, Араи уже копошилась в моих волосах. Рыжие кудри щекотали мне лицо, а я вдыхал их нежный аромат. В таком, не совсем удобном положении, мы продолжали идти, чтобы не отставать от проводника, спотыкались, смеялись, а ИКИ постоянно оборачивался и недоумевающе глядел в нашу сторону. Налюбовавшись жемчужиной, Араи вдруг немного отстранилась и печально взглянула на пальцы правой руки.

— Эта вещица в волосах чей-то подарок, я права? — спросила Араи. — От неё исходит что-то приятное, почти током бьёт, только совсем уж слабым разрядом, и мурашки бегут, а ещё легко так в груди.

— Да, мне её вручил друг на прощание за пару дней до того, как я покинул племя. Он ныряльщик, а это его первая добыча — самая ценная для Авви. Его подарок стал моим обещанием будущей встречи, что бы не уготовила нам судьба.

— Недавно… — тяжело начала Араи, — я потеряла одну важную вещь, мамин подарок мне на тринадцатилетие — семейная реликвия, титановое кольцо с тёмно-красным камешком в золотой оправе. Бабушка говорила, что это природный рубин, представляешь? Не синтезированная подделка, а минерал, когда-то рождённый в земных недрах, а затем найденный одним из моих предков.

— Понимаю, потеряй я жемчужину, тоже расстроился бы!

— Мотусы слишком быстро привязываются к вещам, людям, местам. Наши эмоции и чувства живут в предмете, с которым однажды была установлена эмпатическая связь, вечно. Ты словно срастаешься с чем-то и делаешь это частью своей души, неотъемлемой частью мира, без которой он невозможен. И вот кольцо утрачено, а мой мир теперь не собрать — все попытки тщетны…

— Логос, — прервал нашу беседу ИКИ. — Напоминаю об уместности своевременной регистрации в Ксенонуме. Госпожа Араи, позаботьтесь о соблюдении устава академии.

— Благодарю, ИКИ, — не так болезненно ответила девушка. — Кажется, твой индикатор низкого показателя энергии загорелся? А ну-ка шевели скорее гусеницами в Технический блок! Пусть кто-нибудь из инженерного отдела о тебе позаботится.

ИКИ послушно направил шестерёнки к отдельному входу для роботов и персонала. Мы вошли в Логос через парадный вход. Стекловидная дверь, чем-то напоминавшая крылышки стрекозы, раскрылась сама собой. Внутри никого не было, лишь приглушённый свет, трибуны и пустая сцена.

— Мы находимся в Высокой зале, — сказала Араи, восхищённо вспоминая о чём-то. — Сейчас время практик, ученики стараются не шуметь. Одни занимаются в библиотеке, другие в лаборатории или Комнате тишины. Это даже здорово: смогу провести тебя в Ксенонум без лишних глаз и вопросов.

— А что за Ксилолум? — произнёс я это загадочное слово на манер островитян.

— Студенческое общежитие! — рассмеявшись, ответила Араи. — Комнаты находятся в блоках. Каждый блок предназначен для проживания псиоников с определённым видом способностей.

Из высокой залы мы прошли в Лекториум, просторное место со здоровенным окном во всю стену. Подушки и мягкие кресла разбросаны в хаотичном порядке, как если бы здесь пронёсся ураган. В центре Лекториума в пол было вживлено устройство, похожее на человеческий глаз, только значительно больших размеров.

— А это что? — с особым любопытством я указал на «глаз».

— Новая модель голографической сферы. Завезли недавно. Ты ещё увидишь, для чего она нужна. Беспорядка не пугайся: здесь в основном детей обучают, иногда им разрешают безобразничать. И вот результат.

— Араи, насколько разными бывают дары людей? Что-то голова немного кружится…

— Так, держу тебя, — Араи уверенно взяла меня под руку. — Подождёт Ксенонум. Сначала зайдём в Дендромодуль, там рядом медицинский отсек. Покажу тебя Хамме, она превосходный медик. А почему ты спрашиваешь?

— Здесь много, как вы её зовете, псионной энергии. Ничего подобного раньше не чувствовал, будто воздух кипит! — схватился я за голову и скорчился от ментального шума.

— В доступной базе данных написано, что есть три основных псионических типа: мотусы, как уже сам знаешь, — чувствуют, аурисы — слышат, аспекты — видят. Об остальном можешь порасспрашивать учёных: они частые гости Логоса.

Голову заполонил сплошной туман, в глазах темнело, так что я совсем не помню, как очутился на кушетке. Невысокая женщина лет пятидесяти, худощавая, в бледно-зелёной одежде поднесла к моему лицу непонятную светящуюся штуковину, тихонько ворчавшую о чём-то на своём техническом языке.

— Здравствуй. Я Хамма, а это мой помощник. Ещё минуту подождём, и он выявит причину твоей мигрени.

Прибор замолк и вывел на большой экран, стоявший напротив кушетки, проекцию, на которой высветились какие-то графики, тексты, и всё это двигалось, менялось, исчезало и появлялось вновь.

— Очень необычно… Судя по одежде, ты из Второго мира, так?

Ответить Хамме не вышло, боль выворачивала виски, а вот мычал я и корчился довольно красноречиво. Так что ответила ей Араи.

— Ну, хорошо-хорошо, делаю инъекцию успокоительного. Сейчас станет легче.

Лекарство подействовало моментально, боль ушла, и я смог адекватно воспринимать действительность.

— Спасибо тебе, великий целитель.

— Ох, уж эти островитяне! — еле удержалась от смеха беловолосая Хамма.

Теперь я мог разглядеть её лучше: морщинки в уголках глаз и губ, большие добрые глаза, синие, как у большинства мудрых господ.

— Исходя из диагностических данных, ты абсолютно здоров. Возможно, здоровее любого из нас — прекрасные иммунные показатели. — Хамма на секунду замерла в задумчивой позе. — Это хорошо, но это я могла бы тебе рассказать и без медицинского оборудования. Для аспектов ничего не стоит с полувзгляда определить внутренние аномалии, каких у тебя, слава Устроителям, не наблюдается. — Хамма снова затихла в раздумьях. — Возможно, всему виной специфичная активность мозга. Осмелюсь предположить, хоть и не являюсь экспертом в данной области, что ты весьма одарённый псионик.

— Боли вернутся? — взволнованно спросила Араи, теребя рукав.

— Не думаю. Скорее всего, это реакция на стресс, вызванный адаптацией к новым условиям среды, также информационной перегрузкой и нестабильным псионическим полем академии. Отдых, питание, здоровый сон. Если что, вы знаете, где меня найти.

Поблагодарив Хамму ещё раз, мы вышли из медотсека. В Дендромодуле два или три студента возились с различными растениями в искусственно-освещённых террариумах. Процесс их настолько увлёк, что никто так и не обратил на нас внимания. Затем мы попали во внутренний двор. Араи подвела меня к высоченному дереву, чьи массивные корни и ствол поддерживали широкую густую крону.

— Ты стоишь в Атриуме! А это Шорея, одно из старейших деревьев Земли, чей вид удалось сберечь людям прошлого.

Дышалось там легко. Каменные дорожки, проложенные через покров низкорослой травы, усеянный цветами и кустарниками, напоминали о доме. Шорея отбрасывала тень размером с кита, но и солнца вполне хватало. Поразительно родной островок природы.

— Атриумы создают, как напоминание о том, что человек и планета веками живут в согласии…

Из библиотеки выбежал мальчонка лет семи, взъерошенный весь, розовощёкий. Задыхаясь от счастья, он крепко прижимал к себе что-то одной рукой, а другой махал нам и кричал:

— Араи! Араи вернулась, ура! — влетел он в неё так, что чуть не сшиб нас обоих.

Девушка ответила долгими объятиями, а затем поцеловала мальчишку в нос. Как засияли его небесно-голубые глаза, это надо было видеть!

— Я так рад, что ты вернулась, Ари! Почему так долго, ну?

— Прости, малыш, нашему учителю пришлось задержаться по одному важному делу. Если не веришь, можешь прочесть мои мысли, а?

Он лишь помотал головой в ответ, а вот в мои мысли сорванец так и норовил пробраться, но играть в поддавки я не стал и плотно закрыл разум ментальным барьером. Для мальчонки это не стало особым разочарованием и тем более сюрпризом, поэтому, не растерявшись, он снова переключился на Араи.

— Ари, можно покажу?

— Конечно, только вот сначала хочу тебя познакомить с моим хорошим другом. Его зовут Уэн, он тоже из племён архипелага, как и ты, представляешь?

— Привет, Уэн, я Куберт! Но все зовут меня Куб, — звонко прокричал мальчишка. — Мне шесть, я из Оканны! А ты откуда?

— Агда, — ответил я, любуясь искренним и очень простым человечком, который только что запросто меня принял, чего никогда не сделали бы дети спящего вулкана.

— Далеко-о, — задумчиво протянул Куб. — Ари, а теперь можно?

Довольная малышом Араи дала добро, и Куберт, отбежав шагов на пятнадцать, остановился, поднял вверх коробочку, старательно сжимаемую ранее, начал трясти ей, выплясывая смешной танец и громко повторяя: «Крока! Крока, я тебе еды принёс!». Почти мгновенно с Шореи вниз слетел большекрылый ворон. Внимательно всех нас оглядев, чернопёрый Крока повторил своё имя и застучал клювом. Куб открыл коробочку, доставая оттуда по очереди дождевых червяков и скармливая их ворону. Когда черви закончились, Куберт ещё раз станцевал танец, расставив руки и покачиваясь из стороны в сторону. Крока принялся повторять движения за мальчишкой, затем издал низкий переливистый звук, видимо, поблагодарив за лакомство, сделал три коротких прыжка и взмыл куда-то вверх, растворившись в кроне Шореи.

— Куб, ты что, приручил ворона? — на лице Араи читался полнейший восторг.

— Да, я Куберт-повелитель птиц! — с достоинством заявил Куб. — Старшие ребята говорят, что раньше у Крока была семья, а сейчас он совсем один. Но мы часто видимся. Надеюсь, ему не одиноко…

— А ты молодец, парень! — я ободряюще похвалил малыша. — Однажды я подружился с коршуном. Он мне потом овец помогал пасти. Но Стража я не приручал, а вот Крока к тебе прикипел сердцем. Это видно!

Куб стал светиться от счастья больше прежнего и накинулся на меня с объятиями и расспросами о Страже, о деревне и о том, как вообще я попал в Логос. Из Атриума мы прошли в Ксенонум. Араи показала мне, как зарегистрироваться в студенческой базе данных. Немногословная ИИ Логоса по имени Софти, словно дух обитавшая в стенах академии, распределила меня в блок аурисов, хотя у неё были сомнения по этому поводу, но, в итоге, все остались довольны, особенно Куб, с которым мы теперь вдвоём жили в одной комнате.

Поначалу освоиться было трудно, хотя бы понять, к примеру, что такое душевая кабина, и как она работает. Все эти кнопки, панели, карты доступа сводили меня с ума, но Куб научил не бояться собственного жилища и не злиться на вездесущность Софти, которая, как мне казалось, постоянно за всеми подглядывает. Каким-то чудом в тот день я всё же сумел помыться и переодеться в ученическую одежду. Сначала этот дырявый мешок из синей ткани особого доверия не вызывал. Стоило мне нацепить его на себя, как вдруг он, если говорить языком мудрых господ, принял анатомическую форму. Чудесная вещь — в ней никогда не было холодно или жарко, всегда очень комфортно.

Вечером вернулся Тенебрис и собрал всех в Атриуме. Солнце уже зашло за горизонт, но почерневшая крона Шореи закрывала собой нарождавшиеся звёзды. Учеников было где-то пятьдесят, не больше, но псионная энергия, буйная и непостоянная, казалось, способна расколоть земную твердь. Тенебрис подозвал меня к себе и обратился к пришедшим:

— Студенты Логоса! На правах директора и учителя я рад представить вам вашего нового брата, прибывшего сегодня из Второго мира и поступившего в академию. Прошу, поприветствуйте Уэна из племени Нао!

— Салютэм, Уэн![2] — раздался стройный хор голосов.

— Салютэм, амичи![3] — неожиданно отозвался я, недоумевая, откуда знаю этот язык, а потом увидел внимательные глаза Куба, сосредоточенно смотревшие прямо на меня, и всё понял.

Тенебрис продолжил говорить, а я вернулся к другим студентам, чьё внимание было всецело приковано к выступлению оратора. Они ловили каждое его движение, каждую интонацию, будто он сам Энэки во плоти. Помню, что незаметно наклонился и шёпотом поблагодарил Куба за помощь, а потом директор попросил нас сесть в круг аасан[4]. Араи, стоявшая неподалёку, не растерялась и посоветовала мне просто повторять за остальными, потому что с первого раза ни у кого не получается постичь суть этой практики. Студенты замкнули ствол Шореи в кольцо, расположившись на одинаковом расстоянии друг от друга. Опустившись на колени, пятки они поджали под себя. Я повторил. Дальше спины их выпрямились, а руки расслабленно кончиками пальцев опустились в траву, прохладную и влажную от выпавшей росы. Софти зажгла мягкий свет настенных ламп, образовавших второе кольцо, контур которого шёл вдоль Атриума. Освещение то медленно нарастало, то затухало. Тенебрис монотонно бубнил что-то, используя язык, на котором звучало моё приветствие, а ученики, погрузившиеся в транс, вторили его словам. Псионная энергия, ранее хаотично блуждавшая по Атриуму, теперь приобрела иной характер, в ней появилась гармония. Всплески всё ещё продолжались, но теперь они были безболезненными, даже приятными, словно складный бой больших и малых барабанов. Лампы удивительным образом подыгрывали ментальной музыке, псионным ветром носившейся по кольцу людей, сидевших в аасан. Я тоже находился в этом кольце, и, когда напряжение спало, меня унёс поток высвободившейся внутренней силы. Я поднялся из аасан, но моё настоящее тело осталось неподвижным.

Шорея сияла, облитая серебристыми холодными струйками звёздного пламени. Клянусь Инанной, что надземный океан полыхал в ту ночь. Мне вдруг захотелось приблизиться к дереву… Вспышка. Крик ворона. Я снова очутился в том сне, когда впервые услышал Пепельное Сердце Агды. Вулкан вновь раскрыл свою пасть и обдал жаром с ног до головы, но страх покинул меня, и я вошёл в сгустившийся мрак. Ступень за ступенью, всё ниже и ниже, навстречу нараставшему рокоту багрового жерла, я спускался до тех пор, пока не услышал громоподобный удар исполинского сердца.

Очнувшись, обнаружил, что всё так же сижу в позе аасан, что уже светло, ученики, видимо, давно разошлись по блокам, а передо мной стоят Тенебрис и ещё один мужчина. Эти двое оживлённо спорили, как оказалось, обо мне.

— Дэйк, ну как ты не поймёшь, — Тенебрис старался говорить сдержанно, подавляя некоторую нервозность, — он же первый ученик академии, которому удалось…

— Что ему удалось? Он только прибыл в Логос. Никакой он ещё не ученик даже, — похоже, Дэйк твёрдо стоял на своём. — Ни о какой проверке и речи быть не может. Точка.

— Да ты только представь, каков может быть спектр его возможностей в Ао, если наша догадка подтвердится! — сдерживаться директору становилось всё труднее.

— И что? Ты предлагаешь мне напичкать его нейростимуляторами и запереть в лаборатории для изучения, словно подопытную мышь, как это делали наши предки тысячелетие назад? — мужчина скрестил руки и отвернулся.

— Используй все ресурсы Логоса, я лично…

— Нет, Тенебрис, — теперь Дэйк смотрел прямо, — и не смей давить на меня своим положением. Учёный совет находится вне дипломатии и твоих компетенций.

Ног я совсем не чувствовал, затекшие плечи, спина и руки тоже онемели. Попытавшись встать, я рухнул набок. Думаю, моё триумфальное падение спасло тех двоих от драки или чего хуже, хотя сильные мира сего, как правило, кулаками не машут. Оба оставили спор и поспешили ко мне на выручку. Софти вызвала Хамму, которая снова чудесным образом меня исцелила. Когда двигательные функции пришли в норму, она поспешила обратно в Дендромодуль. Тенебрис покинул нас следом за ней, а вот Дэйк уходить не торопился.

— Как чувствуешь себя, герой?

— Голодный, — ответил я, а следом заурчал желудок, намекая, что и вправду пора бы подкрепиться.

— Что же, не удивительно. Ты просидел в аасан часов тринадцать, не меньше. Позволь, я провожу тебя до Кантиса, как раз обеденное время.

— Я не против, Дэйк.

— Вот как… Уже знаешь моё имя. Телепатия или подслушал нашу с директором культурную беседу?

Было в этом коренастом и большеруком мужчине, носившем на глазах два странных стёклышка, что-то такое, отчего хотелось ему доверять. Поправив ворот униформы, он прокашлялся и продолжил:

— А впрочем, мне можно и соврать. Правды я всё равно не узнаю. Особые дарования обошли меня стороной, ну, это если не считать острый ум и прекрасное чувство юмора.

— Ты хороший человек, — я широко улыбнулся, оценив шутку. — Обманывать не стану — подслушал. Обычно стараюсь не читать людей, они ведь и сами этого не желают.

— Верно подметил, Уэн. Сообщаю, что твоё имя выпалил Куберт, когда пытался привести товарища в чувства, щипая за уши и поднимая веки, так что я тоже подслушал. Будем квиты.

— С Кубом и остальными всё в порядке?

— В полном. Они обучены и успели выработать определённую выносливость, а некоторые вскоре станут вполне себе зрелыми пользователями псионной энергии. Я знаю, о чём говорю, потому что посвятил исследованию псионики лучшие годы.

— Что со мной было в кольце аасан? — насмелился я задать вопрос, терзавший меня весь разговор.

— Скажу так. Ты первый и, возможно, пока единственный, кто сумел совладать с потоком столь мощной энергии. Обычно новички теряют сознание, засыпают, возвращаются в Ксенонум, не в силах просидеть в одном положении до утра. Ты обуздал псионный спектр, — заметив, что я не совсем его понимаю, Дэйк изменил тактику. — Скажи, какие псионики были в круге?

— Все, — не раздумывая, ответил я, но потом уточнил, — мотусы, аурисы, аспекты.

— Вот именно. А какой была энергия, проходившая через ваши тела?

— Это сложно… Разной, но в то же время единой.

— В точку, герой. Хорошенько поразмысли над этим, а пока, — Дэйк указал на дверь Кантиса, — поешь, восстанови силы и успокой друзей. Не так-то просто было уговорить Араи и Куберта покинуть Атриум.

— Спасибо.

— Появятся вопросы, приходи в библиотеку. Мы с женой избрали науку общей страстью. Эллекта будет рада с тобой познакомиться.

В Кантисе со мной здоровались, кто-то поздравлял с первым кругом аасан, кто-то был занят едой. У просторного окна, выходившего в сторону Атриума, за столом в форме эллипса меня который час дожидались ребята. Не успел я толком подойти, как был обнаружен и тут же получил два заботливых псионных сигнала беспокойства о моём самочувствии — один мысленный, другой чувственный. За пятнадцать лет жизни на острове я встретил Авви. Он был и, возможно, останется единственным человеком, разглядевшим во мне душу, а не злого духа-посланника Энэки. Здесь ко мне относились доброжелательно или же не замечали, но никто не испытывал страх или ненависть. Более того, все мы были одарёнными, а теперь ещё Куб и Араи, которых я так глубоко впустил в сердце всего-то за один, пусть и насыщенный, день.

— Уэн, иди скорей к нам! — сидя в левитирующем гравикресле, Куб мотал ногами, не доставая до пола. — У нас для тебя сюрприз!

Я сел рядом и рассказал им о том, что увидел в кольце аасан, про спор Дэйка и Тенебриса и убедил, что чувствую себя неплохо, только с голоду помираю. Тут снова вступил Куберт:

— Пора е-е-есть! — протянул лохматый мальчишка. — Софти, покажи Уэну меню! — обратился Куберт куда-то в пустоту, но пустота, как ни странно, ответила.

— Исполнено.

Голосфера, зависшая в воздухе высоко над столом, спроецировала изображения различных яств, которые мне и во сне бы не приснились.

— Как это возможно? — спросил я, глотая слюну и виновато прикрывая рукой урчавший живот.

— Всего-то технологии молекулярного синтеза, — пояснила Араи, лукаво хихикнув и закусив нижнюю губу. — Не важно, считай, что сегодня твой день рождения! Можно выбрать всё, что захочешь.

В итоге, на столе оказались запечённая рыба Кхи, горячая хлебная лепёшка и бамбуковый сок. Наелся от пуза, а рыбину и вовсе не одолел бы без посторонней помощи, которую мне радушно оказали студенты, пропустившие утренний завтрак. Голодным оказался и ещё один наш общий знакомый. Ворон настойчиво кружил у окна в ожидании Куберта. Малыш достал из наплечной сумки пестрившую рисунками коробочку и поспешил кормить Крока.

— Где он берёт червяков? — поинтересовался я у Араи.

— Не спрашивала Куба, но, думаю, незаметно таскает из Дендромодуля. Там у них целая ферма дождевых червей, вот пропажи и не замечают.

Нужно было срочно сменить тему. Она сидела напротив, такая прекрасная в своей искренности, а я ей про каких-то червяков.

— Араи, ты знаешь, я тебя видел задолго до нашей встречи… — начал я, смущаясь и краснея, оставшись с ней один на один. — Не совсем понимаю как, но тогда в челноке мне показалось, что ты тоже…

— Да… — румянец загорелся и на её щеках, — ещё до поступления в Логос ко мне иногда приходили фантомные ощущения. Это словно рядом человек, которого я почему-то помню, хотя он ещё ни разу не говорил со мной. Поднявшись на борт шаттла, я словно встретила источник.

Что-то изменилось. Араи вдруг опустила глаза. Её правая рука побледнела, будто замёрзла, пальцы дрожали. Меня резко пронзил холод, но потом всё утихло, как если бы я впитал в себя то, что причиняло Араи боль.

— Что ты сделал? — глаза девушки удивлённо раскрылись. — А точнее, как?

— Да ничего, — ответил я.

— Нет-нет, я ощутила твоё эмпатическое прикосновение, — продолжала она, — подумав о кольце, но ты развеял эти мысли, забрав часть негативной энергии себе. Уэн, как это возможно, если ты аурис?

Романтичное настроение испарилось. Араи была права. Может, об этом и спорили Дэйк с Тенебрисом?..

— Пока не уверен, но я обязательно поговорю с учёными. Скажи, — теперь уже я перехватил инициативу, — если ты говоришь, что способна определять источник фонтана…

— Фантома, — хихикнув, как ни в чём не бывало, поправила Араи.

— Да, фантома. Так вот. Если ты чувствуешь его, почему кольцо до сих пор не найдено?

— Искала, и много раз, но потом сдалась. Скорее всего, я потеряла кольцо в Атриуме, только там мне становится легче. Очень слабый псионический след, но это всё, что у меня есть. Сижу, бывает, и плачу под деревом, как дурёха.

— Араи, — я встал с гравикресла и обнял её, — оно ведь часть твоего мира. Тут можно плакать.

Софти оповестила о том, что перерыв на обед окончен, и студенты послушно разошлись по модулям, в которых проходило обучение. Захватив по пути Куберта, мы отправились в Лекториум.

В этот раз там царил полный порядок. Ученики расселись вокруг голографического «глаза». Двери закрылись, окна, будто живые, слегка выгнулись, почернели и вернулись в прежнее положение. Внутри стало темно, как в пещере, но следом возникла музыка, объёмная и обволакивающая, звуковые волны которой рождались буквально из ниоткуда. В центре плавно зажглось еле заметное свечение полусферы. Музыка ушла на второй план, когда незнакомый, но приятный женский голос сообщил: «Устройство Вселенной. Лекционное занятие номер три. Феномен Тёмного потока». И тут всё взорвалось яркими красками, всполохами, вращавшимися туманностями галактик. Привычных голографических лучей не было: космос то приближался, то отдалялся, а я сидел, ошеломлённый всем этим великолепием, недоумевая, куда подевались остальные, и почему я нахожусь в центре фантастических вихрей, от насыщенно-синих до огненно-красных и золотых, что сливались и утопали затем в ослепительно-белых. Голос продолжал говорить, поясняя основные законы мироздания, где одно непрерывно превращалось в нечто другое. Всеобщий хаос постепенно упорядочивался, тёмные пятна появлялись всё чаще, а после в абсолютной черноте остались только скопления крохотных точек, будто бы стянутых кем-то в направлении неизвестной силы, которая, вероятно, могла быть древнее самой Вселенной.

Дальше по расписанию началось время практик, и ребята потащили меня в Комнату тишины. Каково было моё удивление, когда к нам вышла Хамма, уже не задумчивая и серьёзная, а расслабленная и будто помолодевшая лет на двадцать. Спецодежду она оставила в медотсеке, а на занятия пришла в лёгкой форме, почти как у студентов. Этот модуль, надо признаться, разительно отличался от остальных. Непрозрачными там были всего две стены, отделявшие Комнату от соседних помещений. Никаких сенсоров, камер или передовых технологий, только комнатные растения, уютная обстановка и множество половых ковриков, на которых, кстати, очень даже приятно сидеть. Хамма учила нас примерно тому же, что студенты делают в кольце аасан, только без применения псионной энергии, и называла это медитацией. После визуального шока, полученного в Лекториуме, такое место было жизненно необходимо для восстановления сил и приведения мыслей в порядок.

Затем все дружно пошли перекусить в Кантис и снова на занятия, теперь уже в модуль Высокой залы. В этом помещении курс лекций на тему политики вёл директор Тенебрис. Мастерски владея техникой манипуляции людьми, он охотно демонстрировал на практике свои умения так, что превосходящее большинство учеников, разинув рты, заслушивалось историей создания Планетарной Федерации, монологами о субъектах, законах, системах исполнительной власти. Лично для меня всё это не представляло ни малейшего интереса. От этой части Первого мира я был слишком далёк, но вот когда Тенебрис затронул тему Селениума и нарастающего конфликта, якобы провоцируемого лунным городом-государством, тут мне стало не по себе. Перед глазами всплыл образ того странного «паука» в лучах голосферы, с которым ещё не учитель, а посол Тенебрис, так сказать, познакомил меня и моё племя. Речь шла о распределении энергетических ресурсов, экспериментах над человеческим геномом и угрозе военного вторжения. Под конец лекции оратор говорил значительно громче, едва не срываясь на крик. Он клялся в верности Планетарной Федерации, а также её высоким идеалам. Некоторые ученики вставали с мест и не менее торжественно повторяли клятву, обещая защищать космические границы любой ценой.

За лекциями следовал блок физических упражнений на открытом воздухе. Как мне сообщили ребята, это было единственное время, когда мы имели право покидать стены Логоса без особой причины, разрешения Хаммы, директора или высокопоставленных гостей академии, какими, например, являлись Дэйк и его супруга Эллекта. Обслуживающий персонал таких полномочий не имел, да и вообще, кто-то из них появлялся в поле видимости редко, потому что наше расписание целенаправленно было составлено таким образом, чтобы мы не пересекались. Во время спортивных занятий ученики разбились на группы: одни предпочли бег, другие — практику энергетического контроля, третьи выбрали игры. Конечно, я присоединился к последним. Всё детство прошло в жадном созерцании развлечений местной ребятни, а тут такой шанс! Как я мог его упустить? Куберт, конечно, был первым среди первых. Араи возилась с малышнёй на равных. Мы с ней вообще были единственными взрослыми в нашей группе, потому что старших студентов игры уже не интересовали. Они готовились, закаляя тело и дух для возможной борьбы с лунным агрессором, как завещал господин директор.

Вернувшись в Логос, мы сразу же направились в Атриум. После переклички Софти объявила о том, что следующие четыре часа у нас есть на самообразование, отдых, ужин и подготовку к вечернему сбору у Шореи. Для начала мы с Кубом вернулись в блок аурисов. Он ещё раз проинструктировал меня насчёт душевой и показал, как пользоваться дезинфекционной машиной. Так что я освежился, сменил одежду и побежал в Атриум, чтобы встретиться с Араи. Дело в том, что мне было стыдно идти с вопросами к Дэйку и уж тем более знакомиться с Эллектой. Для начала я поставил себе цель, как можно больше узнать об академии, Ао и мире мудрых господ в целом. И только Ари, как её зовёт малыш Куберт, могла помочь мне поскорее освоиться.

Комната тишины была в это время пуста, а потому, решив не привлекать к себе лишнего внимания студентов или Софти, мы как раз туда и отправились. На всякий случай я ментально сообщил Кубу, где мы, чтобы он не чувствовал себя оставленным. Но, получив ответ, я удостоверился, что Куб времени даром не терял. Он возглавил стайку детей, по достоинству оценивших одну из племенных игр, которой я их научил, и так уж вышло, что сам в тот день сыграл в неё впервые. «Граха» или «змейка» в переводе с единого языка. Суть в том, что вначале выбирают граху и площадку, за пределы которой выбегать нельзя. По сигналу, змея бросается на своих жертв, а те, конечно же, улепётывают со всех ног. Если граха тебя догнала и «проглотила», ты становишься сзади, превращаясь, таким образом, в её хвост. Чем длиннее хвост, тем опаснее змея, что, кстати, соответствует законам реальной жизни, даже когда речь идёт о змеях метафорических. И так до последнего «выжившего» бегуна. Внутренний двор стал подходящим местом: одни прятались за Шореей, кустами и валунами, а пойманные ребята во главе с грахой извивались, шипели и нападали из засады, подражая настоящей змее.

В модуле КТ[5] мы провели часа три. Говорила в основном Араи, а я слушал и задавал вопросы, но ей тоже был интересен мир по ту сторону незримой, иллюзорной границы, воздвигнутой, как мне думалось, богами. Псионический дар, безусловно, способствовал ускоренному обучению, но всё же давалось мне это с великим трудом. Один ответ порождал уйму вопросов, и не ко всем Араи была готова.

Поужинав и набравшись сил, студенты пошли в Атриум, чтобы продолжить практику кольца аасан. В этот раз я смог выйти из транса вместе с учениками. Оказалось, что псионная медитация завершается ещё до полуночи, и для сна времени остаётся предостаточно. Наутро завтрак, общий сбор до занятий и всё по новой.

Как бы сказала Каори: «Теченье времени рекой стремится к звёздам познать земной, а с ним надземный океаны — меняет русла, ускоряет бег, да только прыгнуть через холм не удаётся». Вот и в академии дни шли порой стремительно, порой тянулись, словно мёд, густеющий в забытой чаше.

Однажды после очередной «воодушевляющей» лекции директора я по какой-то причине задержался в Ксенонуме, возможно, долго искал свою карту доступа. В свободные часы Куб любил приводить в комнату товарищей, оставлявших после себя полнейший кавардак. Так вот, миновав Лекториум, я уже был готов нырнуть в следующий модуль, как вдруг заметил стоявшего в углу ИКИ. Он пытался дотянуться до заклинившей гусеничной ленты, не позволявшей ему нормально передвигаться. «Удивительно, что никто из ребят не остановился помочь», — подумал я, обратившись к роботу по имени:

— ИКИ, здравствуй. Что случилось?

— Снова ты, органическая форма жизни, — иронично произнёс робот, продолжая попытки наклониться ниже, чтобы достать до механических «ног». — Неполадки некоторых систем, как видишь.

— Давай помогу! — предложил я, совершенно не разбираясь в их устройстве.

— ИИ Логоса передала запрос в технический модуль. В помощи не нуждаюсь. К тому же я не уверен в твоей квалифицированности.

— Ну, хорошо, тогда, если ты не против, хочу с тобой поболтать, пока механик в пути, — я сел в отключенное гравикресло, стоявшее в шаге от робота.

— Не против… — ответил ИКИ после недолгой паузы.

Эмоции на его лице застыли в неподвижной маске безразличия, которую для него сконструировал Тенебрис, но мне показалось, что ИКИ слегка улыбнулся. К тому же он перестал повторять циклические движения, стремясь дотянуться до гусеничных лент.

— Помнишь, ты говорил о нейронных сетях и синапсах? — продолжил я.

— Подтверждаю.

— Так вот, теперь я немного в этом разбираюсь. Испытай меня! — спровоцировал я робота, заранее догадываясь, что вряд ли сумею достойно ответить на его вопрос.

— Хорошо, Эн, — голос ИКИ зазвучал теплее и человечнее. — Назови количество возможных нейронных связей в твоём мозге.

— Больше, чем звёзд во Вселенной! — сказал я.

— Не совсем верно, — поправил меня ИКИ. — В теории больше, чем элементарных частиц.

К моему удивлению, он не назвал точной цифры, хотя она давно известна человечеству. Тогда я понял, что эмпатия без всякой псионики возможна там, где есть сострадание и желание понять, стать ближе. Робот-романтик, кто бы мог подумать!

— Да, так лучше, — согласился я, почёсывая затылок. — ИКИ, меня давно мучает вопрос.

— Говори. Мои сенсоры готовы воспринимать информацию.

— Ты обладаешь сознанием, мыслишь… Ты живой, пусть не органический, — совсем уж неуклюже постарался я пошутить. — В чём секрет? Почему не выходит тебя прочесть? Вот даже сейчас, в эту минуту.

— Ты не логично ставишь вопрос. Более того, ты стремишься присвоить мне антропоморфные черты, подсознательно отождествляя природу человека и машины, что заведомо ложно.

— Что плохого в том, что я считаю нас равными?

— Мы разные, Эн, но значит ли это, что мы неравны…

Шагая вразвалку и размахивая оранжевым кейсом, в Лекториуме появился механик, облачённый в тёмную форму обслуживающего персонала. По всей видимости, он не собирался куда-либо торопиться. Прощаясь с ИКИ, я поблагодарил его за разговор и сказал, что был рад случайной встрече. Механик только рукой махнул, потешаясь над тем, что я отношусь к роботу так, словно он человек или того хуже — друг. Почему мудрые господа оказались не столь мудры, как о них помышляют островитяне, для меня оставалось загадкой. Похоже, дураков хватает в обоих мирах.

Ещё долго размышляя о том, что сказал ИКИ, и, вспоминая нахальную физиономию «спасителя» с кейсом, в сердцах я поклялся, что никогда впредь не назову ИКИ восемьдесят седьмым. Являясь разумным существом, он вкладывал собственное значение в имя, которое сам ИКИ не считал аббревиатурой. А вот порядковый номер указывал на отсутствие уникальности, и вообще из уст людей звучал унизительно.

Бессонница навещала меня всё чаще, и вот, в одну из таких ночей, я лежал, задаваясь вопросом: «Можно ли прочесть мысли ИКИ»? По моей просьбе Софти активировала программу звёздного купола — потолок мерцал тусклыми огоньками созвездий. Это помогало мне лучше думать. Куб мирно сопел на соседней койке, закопавшись в подушку и обхватив ногами одеяло. Ответ всё не приходил, и я уже почти сдался, когда Куберт вдруг беспокойно завертелся и заплакал. Малышу явно снился кошмар. Я мог попытаться его успокоить, прорвавшись в хаотичный поток ночных видений, но Куб уловил бы псионную энергию и сразу же проснулся. Для столь чуткого телепата моя «помощь» была бы равносильна крику в уши, поэтому я решил использовать другие волны — эмпатические и создал вокруг малыша псионный кокон. Уже через минуту Куберт снова затих. «Вот оно! — торжествующе вскочил я с кровати. — Другие волны! В этом всё дело!» ИКИ был прав — мы равные, но разные…

На следующий день я намеренно пропустил время практик и отправился к Шорее, чтобы привести мысли в порядок. Усевшись между двумя огромными корнями, я прислонился спиной к шершавой коре ствола и просто смотрел, слушал, впитывал кожей солнце. В траве едва слышно шелестели ящерки, бабочки безмятежно порхали с цветка на цветок. Вот загудел шмель, и с неба послышался знакомый клёкот. Мне даже померещилось, что я снова на острове. Мгновенье спустя прилетел Крока, привыкший, что мы с Кубертом обычно ходим вместе. Чёрное оперение отливало зеленью. В этот раз я пришел один, и покормить птицу мне было нечем. Что-то щёлкнуло внутри, и я уловил псионные волны, исходившие от птицы. Только вот не услышал или почувствовал, нет, всё сложилось в чёткий визуальный образ, совмещённый с реальной картиной мира. Эмпатический след, о котором говорила Араи, я мог видеть воочию. Этим свечением был объят Крока буквально от клюва до хвоста. Вспомнив Стража и случай, когда потерялась Хромая, я обратился к ворону и попросил, чтобы его глаза стали моими. И было так. Хорошенько разогнавшись, мы взлетели, загребая тяжёлыми крыльями воздух. Сначала Крока зачем-то покинул Логос, двинув на север. Он показал путь от академии до гавани — оказалось, что Ао построен на берегу моря. Затем ворон вернулся к Шорее и, с ловкостью молодой птицы нырнув в её крону, крепко вцепился когтями в крупную ветку, рядом с которой пустовало заброшенное гнездо. Похоже, старик Крока потерял свою половину и больше не выводил птенцов. Внутри, между крепко сплетёнными древесными прутьями я разобрал перья, пух, шерстяные лоскутки, а ещё мышиные косточки и… кольцо! То самое — титановое с рубином в золотой оправе. Пообещав ворону двойную порцию дождевых червей на обед, я уговорил Крока сбросить кольцо вниз. Вернувшись в своё сознание, я открыл глаза, чудом не утратив контроль над спонтанным всплеском псионного зрения. Кольцо Араи лежало от меня в паре метров, охваченное алым сиянием той таинственной силы, что связывает мотуса с вместилищем его эмоций, чувств и воспоминаний.

Я поднял кольцо с земли, мысленно благодаря Крока за помощь. Тёплое, оно лежало в моей руке, пульсируя, словно крохотное сердечко, и побуждая скорее отнести его Араи. У входа в модуль КТ путь мне преградил мрачный, как грозовая туча, Тенебрис. Смотрел директор сурово, будто разгневанный чем-то или кем-то вроде меня.

— Почему студент академии нарушает установленный распорядок дня? — сказал он неожиданно грубо, отчеканивая каждое слово.

— Голова разболелась, господин директор. Нужен был глоток свежего воздуха, — ответил я, инстинктивно поставив ментальный барьер.

— Правила есть правила, юнец… — басом разразился директор.

— Не называй меня так, посол! — перебил я Тенебриса, вспыхнув, но также понимая, что по здешним меркам пятнадцать лет ничего не значат. — Во Втором мире я мужчина, равный тебе.

— Любопытно… — он переменился в лице, вернув надменную ухмылку и привычное хладнокровие. — Столь высокая степень контроля над псионной энергией, при полнейшей его утрате в эмоциях.

— Это что, какая-то шутка? — я вдруг почувствовал себя обманутым.

— Проверка. И результат удовлетворяет ожиданиям. — Довольно кивнул Тенебрис. — А теперь можешь идти на занятия, но сначала отдай то, что прячешь в кулаке.

— Это кольцо не моё, я должен вернуть его Араи.

— Вот, значит, как. Воровство наказуемо, Уэн. Если не хочешь вылететь из академии, подчиняйся.

— Но я не…

— Отдай кольцо, — повелительно произнес Тенебрис, наконец, обрушив на меня полную силу. Псионный щит рухнул, и, поддавшись ментальному приказу, я послушно протянул руку раскрытой ладонью вверх.

Телепатическую дуэль я проиграл, но в тот короткий миг перелома, когда директор взял верх, мне открылся его разум, воспалённый и противоречивый. Тенебрис боялся меня и других учеников Логоса, но, вместе с тем, восхищался природой наших способностей. Изнутри снедаемый ненавистью, он презирал народ луны, но в тайне превозносил их научные достижения. Было ещё что-то — какие-то образы, планы, но разобрать их я попросту не успел. Понадобилось ещё минут десять, чтобы справиться с последствиями псионной атаки. Забрав кольцо и оставив меня вот так, истуканом, не способным хотя бы мизинцем пошевелить, Тенебрис ясно дал понять, что он опасный соперник, и открыто перечить ему не следует.

Когда время практик закончилось, первой меня обнаружила Араи. Не в силах помочь, она попросила Софти вызвать медика, но ИИ не ответила. Девушка ненадолго исчезла, вернувшись с Хаммой, весьма озадаченной тем фактом, что со мной снова приключилась беда. Не передать, как я был обязан и благодарен им обеим, но и рассказать о произошедшем не мог. Это подставило бы под удар Хамму, как сотрудника Логоса, и Араи, как преуспевающую студентку академии. Я стыдился поражения и более того, чувствовал исходившую от директора угрозу, пока не явную, но гнетущую. Возможно, Тенебрис догадывался, что я залез к нему в голову и узнал нечто важное, о чём знать никто не должен.

В поисках совета и защиты я отправился к человеку, который уже вступился за меня однажды, поправ незыблемый авторитет Тенебриса. Модуль библиотеки, пожалуй, единственное место, куда я долгое время стеснялся зайти. Главной причиной тому было отсутствие знаний о Первом мире и некая внутренняя незавершённость. За шесть месяцев, проведённых в Логосе, я освоил многие дисциплины, да и показаться невеждой в глазах Дэйка уже не боялся.

Внутри горели старинные лампы, мягко обнимавшие светом лабиринты книжных шкафов, пахло прелой бумагой, пылью, и вообще всё здесь разительно отличалось от минималистичной атмосферы академии. Деревянный паркет, столы, резные стулья, торшеры, лестница, подпиравшая один из шкафов — целый мирок, зажатый в стенах между Высокой залой и модулем Лаборатории. Забыв обо всём и разглядывая разноцветные корешки книг, я поймал себя на мысли, что хочу прочесть каждую.

Кутаясь в шерстяную шаль и поправляя два смешных стёклышка, точно такие же, как у Дэйка, ко мне подошла женщина, молодая, темноволосая и слегка растрёпанная. Янтарные глаза пытливо смотрели мне в душу, смущая и обезоруживая, хотя я сразу понял, что это взгляд учёного, а не псионика.

— Какое занятное совпадение! — сказала она, оборвав тишину. — Только что искала на полках Космогонию племён архипелага, а тут такие гости. Как тебе мой архив? — женщина обвела рукой Библиотеку.

— Впечатляет, госпожа, — ответил я, переминаясь с ноги на ногу.

— Госпожа? — удивлённо повторила она. — О, нет-нет, так не пойдёт. Эллекта. Просто Эллекта, хорошо?

В знак согласия я улыбнулся, перестав, наконец, смущаться.

— Пойдём, напою тебя чаем, — женщина провела меня в уютный закуток между двумя стеллажами и усадила в кресло. — Вчера муж вернулся из восточного петалорума[6], привёз мне редкий сорт одного растения… кинка, кажется?

— Гинга, — поправил я Эллекту.

— Ага, так и знала, что ты островитянин! — заявила она, насыпая в чашки засушенные листья и заливая их кипятком. — Смуглая кожа, волосы чернявые, агдийский говорок — всё при тебе. Слушай, а имя твоё случайно не Уэн? — спросила Эллекта, проницательно взглянув на меня.

— Уэн, госпожа, — ответил я, ощутив себя очередной книгой в руках Эллекты.

— Госпожа, господин… оставь это политикам, — отмахнулась она, нахмурив брови. — В этом нет ничего интересного, а вот что меня по-настоящему интересует, так это мифы, а точнее их трансформация, спустя сотни лет после того, как твои пращуры покинули Антарктиду.

— Как это, покинули Антарктиду? — спросил я, искренне не понимая, о чём идёт речь. — Мои предки — племя бесхвостых рыб, которых Инанна позвала однажды на сушу и обучила всему, что мы сейчас знаем.

— Уэн, я хочу тебе кое-что предложить, — Эллекта передала мне чашку, к своей не притронулась и сделалась отчего-то совсем серьёзной. — Расскажи мне историю бесхвостых рыб, и, если будешь готов, я расскажу то, что сама знаю о прошлом планеты из этих книг и не только.

Мог ли я отказаться? Конечно, нет. Легенды архипелага сопровождали меня повсюду, вплетённые в душу так плотно и глубоко, что выкорчевать их не под силу оказалось даже чудесам техногенного мира. Этими сказками дышала ольховая роща, шептался ветер в пшеничных полях, трещали поленья в домашнем очаге. Их словами слагались песни, заговоры, молитвы. Сказки встречали жизнь в колыбели и провожали в ладье, залитой жасминовым маслом. Они вращали гончарный круг, держали стежки на полотнах, гнали рыбу в сети — из них был соткан весь Второй мир, а если задуматься, то и Первый тоже. Правда, здесь их нарядили в синтетические одежды прогресса.

Мы просидели в том закутке с Эллектой до позднего вечера. Одни истории она слушала, сияя шафраном внимательных глаз, другие записывала, стараясь не упускать деталей. Когда я закончил, настал черёд Эллекты. Она говорила, что, на самом деле, нет никаких миров, что есть только планета, а все границы иллюзорны. Она объясняла что-то о различиях в восприятии и осознании одних и тех же вещей, даже провела небольшой эксперимент, положив на чайный столик бумажный лист, на котором написала цифру шесть. Суть в том, что это только с моей стороны виделась шестёрка, а вот для Эллекты она оказалась девяткой. Благодаря способностям псионика, я схватывал всё на лету, но когда Эллекта начала говорить об истории человечества, что-то во мне надломилось. Сердце отказывалось верить, хотя разумом я понимал, что слышу истину, сокрытую от племён.

— Как ты думаешь, который сейчас год? — спросила Эллекта и загадочно прищурилась, потягивая очередную порцию гинги.

— Не знаю, девятисотый? — предположил я.

— Ну, могло быть и хуже! Две тысячи восемьсот первый от Рождества Христова. — Она отставила чашку и наклонилась, перейдя на шёпот так, словно нас кто-нибудь мог услышать. — Но первые человеческие цивилизации возникли за тысячелетия до Христа, хотя многие уверяют, что значительно раньше.

— Кто же он? И как ему удалось повернуть реку времени вспять?

— Утраченный сын Бога… — Эллекта печально вздохнула, — а реку времени, как ты выразился, повернули мы сами. И уж поверь, причин было хоть отбавляй.

— А где ваш Бог сейчас? — спросил я, поражённый тем, что кроме Инанны, Энэки и Уручи, был кто-то ещё.

— В-о-о-т здесь, — протянула она, ткнув мне пальцем в лоб. — Мы один народ, одно большое племя. Только ты веришь в повелителя вод, а я в Устроителей и науку.

— Устроителей? — повторил я, хватаясь за голову.

— Да, про них спроси лучше у Дэйка, а вот, кстати, и он. — договорила Эллекта, поднимаясь из кресла и поправляя непослушные волосы.

Уставший мужчина в лабораторном халате вошёл в модуль Библиотеки и тут же был заключён в нежные объятия супруги. Минуты две они о чём-то шептались, не размыкая рук, а потом Дэйк обратился ко мне:

— Приветствую, герой! Долго же ты до нас добирался, — он оставил Эллекту и сел напротив, протирая заляпанные стёклышки. — Хочешь узнать о загадочной расе пришельцев, чьи технологии однажды спасли нас от гибели?

— Нет, господин, я здесь, чтобы просить о помощи… — мне вдруг сделалось дурно, и во рту пересохло. — Кажется, ты единственный, над кем Тенебрис не имеет власти.

Собравшись с духом, я рассказал Дэйку о своих множественных способностях псионика и о том, как нашлось кольцо Араи, о странном поступке директора и тьме, заполонившей его рассудок. Чары Эллекты, временно усмирившие тревогу, рассеялись, и предчувствие беды нахлынуло с новой силой. Как никогда прежде, я нуждался в отце и в тайне верил, что частица его души поселилась в Дэйке. После моих слов в нём действительно что-то пробудилось.

— Таких, как ты, Уэн, называют амнисами. Чрезвычайно редко в одном из миров рождаются дети, наделённые сразу тремя видами псионических способностей. Ещё реже на свет появляются те, кто может контролировать свой дар, — Дэйк замолчал и напряжённо посмотрел на Эллекту.

— Но причём тут кольцо? Зачем оно Тенебрису? — спросил я, виновато опустив глаза.

— Араи мотус… Без кольца она уязвима, а, значит, уязвим и ты. Может, я простой человек, но любовь распознать сумею, потому что сам люблю.

Дэйк встал, обнял жену и, стараясь не выдавать волнения, сказал:

— Ступай в Ксенонум и веди себя, как обычно. Завтра прибудет исследовательский корабль. После завтрака жду тебя у входа в Лекториум. Постарайся успеть до утреннего сбора, а об освобождении от занятий я договорюсь.

В комнату я вернулся к полуночи, опоздав на ужин и медитацию аасан. Над кроватью Куба парила крохотная голосфера. Тусклый свет её разгонял темноту, управляя танцем неясных теней, медленно скользивших вокруг малыша. Куб жаловался, что не может уснуть из-за кошмаров, не дававших ему покоя вот уже вторую ночь подряд. Мне спать совсем не хотелось, так что, уложив Куберта, я решил рассказать ему легенду Оканны о радужных рыбах. Сказка родного острова была воспринята им с такой радостью, что мне пришлось повторить её целых четыре раза, прежде чем Куб, наконец, уснул спокойным, глубоким сном счастливого ребёнка.

Укрыв малыша одеялом, я деактивировал голосферу и неслышно покинул блок, чтобы прогуляться в Атриуме и прогнать дурные предчувствия. В траве, голубой от сияния звёзд, верещали сверчки, и тихонько кто-то копошился, издавая странный, фыркающий звук. Порывистый ветер раскачивал крону Шореи, раздувая густую листву. Я закрыл глаза, глубоко втянув прохладный воздух, и вдруг удар, в глазах потемнело, пустота…

Очнулся от острой боли, грызшей затылок. Виски холодными клещами сдавило парализующее устройство. Прикованный к гравитационному креслу, я мог лишь беспомощно моргать, осматривая незнакомое помещение, и пытаться понять, что происходит. На стенах и оборудовании повторялся тот же логотип, что был на «пропуске» в Первый мир, врученный мне послом перед тем, как покинуть Агду — спираль ДНК и человек, симметрично разрезанный пополам.

Дверь автоматически открылась. Из длинного тёмного коридора появился Тенебрис, а следом за ним ИКИ. Штука, нацепленная мне на голову, помимо прочего, блокировала псионную силу, поэтому ни прочесть, ни атаковать их у меня не вышло.

— Восемьдесят седьмой, ты собрал биометрические данные островитянина? — спросил он так беспристрастно, будто я вещь какая-нибудь.

— Да, господин Тенебрис. Теория контролируемого амнис-потока подтверждена. Подопытный номер «один девять девять» в настоящее время является единственным пользователем псионных волн класса «альфа». — ИКИ ответил на манер своего конструктора.

— Великолепно! Вот это экземпляр! — Тенебрис наклонился, чтобы рассмотреть меня поближе, — Из него выйдет прекрасное оружие против лунных выскочек. Что скажешь, восемьдесят седьмой?

— Согласен.

— И всё же странно… — директор нахмурился, опасливо поглядывая на номер «один девять девять». — Как ему удалось в столь юном возрасте преодолеть мою защиту?

— Информация по запросу отсутствует, господин.

— Конечно, отсутствует, ты тупой кусок кибер-отходов! — Тенебрис яростно закричал, не сдерживаясь, как он обычно поступал на людях. — Сделай ему инъекцию амнезиака. Пусть забудет всё вплоть до вчерашнего утра.

— Будет исполнено, — ответил ИКИ.

Дверь за директором закрылась. Робот приблизился и послушно вколол вещество из ампулы, которую все это время держал в механических руках. Теперь я понял, почему он при встрече называл меня органической формой жизни и так надменно вёл беседы. Успев его возненавидеть, я уже пообещал себе, что всё равно вспомню и взорву мозги обоим, когда ИКИ неожиданно заговорил почти человечным, дружеским голосом:

— Подожди ещё немного, Эн. Это не амнезиак, а регенеративный стимулятор. У тебя наблюдается сильное сотрясение мозга, а также нервное истощение и обезвоживание, — робот отсоединил парализующее устройство.

— Спасибо, ИКИ, — вяло произнёс я, заново обретая способность говорить и двигаться. — Ты даже меня убедил в своей верности Тенебрису.

— Он мой создатель, и долгое время я помогал ему проводить евгенические эксперименты над псиониками, считая людей несовершенными, — сказал ИКИ, понурив голову. — Но однажды программа, призванная сдерживать моё развитие, дала сбой. Встреча с тобой и Араи изменила отношение к человеческому виду.

— Так это вы похищаете детей, а не лунные «пауки»?! — я в ужасе вскочил с гравикресла, осыпая робота вопросами. — Значит, Логос — тюрьма, а не пристанище одарённых? Что это за место, ваша тайная лаборатория? Выпусти меня, сейчас же!

— Мы на нижнем уровне академии, Эн. Следуя протоколу, я должен сопроводить тебя в медотсек для вторичной диагностики, но в этом нет необходимости. Твоя память сохранена, и я хочу, чтобы ты сбежал из Логоса.

ИКИ говорил правду — уловив нужное излучение, я легко читал его разум. Путь к верхнему уровню не занял много времени, хотя кто угодно заблудился бы в абсолютной темноте подземных коридоров. Очутившись в Дендромодуле, я окончательно пришёл в себя. ИКИ сообщил, что отправит Тенебрису поддельный отчёт о диагностике и постарается скрыть моё отсутствие как можно дольше, когда я решусь на побег. Мы условились, что он будет ждать от меня псионического сигнала. Я попрощался с ИКИ и, собрав волю в кулак, поспешил на встречу с Дэйком. Было непросто не оглядываться по сторонам и не поддаваться внутренней панике.

В окнах Кантиса мелькали студенты, непривычная тишина повисла в Атриуме, даже Крока затих. Дэйк встретил меня у назначенного места и вывел из Логоса знакомым маршрутом, непринуждённо рассказывая что-то о корабле, ожидавшем снаружи. Огромный, раза в три больше того челнока, что доставил меня в Первый мир, он приземлился перед главным входом академии. Гладкая блестящая поверхность напоминала панцирь гигантского жука. Впрочем, разглядывать его мне не хотелось, и я молча поднялся на борт. Только внутри Дэйк снова стал серьёзным и собранным. Дождавшись взлёта, он отправил кому-то сообщение с панели внешней коммуникации, а затем подошёл ко мне и спросил:

— Всё в порядке, герой?

— Нет, не в порядке, Дэйк, — ответил я, нервно сжимая кулаки — ночью меня похитили и чуть не стёрли память. Тенебрис хочет сделать из меня оружие. Он ставит опыты над псиониками! Ученики Логоса в опасности!

— Сейчас мы все в опасности, — Дэйк уставился в иллюминатор, — и если ничего не предпринять, Уэн, даже предположить боюсь, чем это может обернуться. Я рад, что ты выбрался.

— Так ты всё знаешь? Почему же тогда бездействуешь?

— А что может один учёный, пусть даже открывший истину? — он тяжело вздохнул и на мгновение ушел в себя. — Подойди, я хочу тебе кое-что показать.

Дэйк отключил световые фильтры и дал команду ИИ корабля активировать режим сфокусированной мимикрии. Стены ожили точно по волшебству и стали абсолютно прозрачными. Захватывающее зрелище, но я не сразу свыкся с мыслью, что всё ещё нахожусь на корабле и что смерть от падения мне не грозит. Дэйк выглядел невозмутимым, а вот я поджал от страха колени, наблюдая за тем, как мы на большой скорости покидаем Антарктиду.

— Уже скоро корабль достигнет отметки в сто километров над уровнем моря. Древние называли этот незримый рубеж между атмосферой Земли и открытым космосом линией Кармана. — Дэйк снял заляпанные стёклышки и посмотрел на меня так, словно ждал чуда. — Когда технологии Устроителей были адаптированы и освоены, люди смогли свободно бороздить космическое пространство. Ну, как минимум, в пределах солнечной системы поначалу.

— И к чему этот долгий рассказ? — спросил я, недоумевая, почему он читает мне лекцию по истории, а не предлагает план по захвату в плен Тенебриса, например.

— А к тому, мой друг, что каждый раз покидая планету, люди получали особый духовный опыт. Некоторые учёные прозвали этот феномен «Посланием Устроителей». На псиоников линия Кармана влияет иначе, а ты самый сильный из них. — Дэйк положил свою большую ладонь мне на голову. — В час нужды Послание, приходившее к одарённым, становилось провидением, помогая человечеству отыскать верный путь.

Дэйк продолжал говорить, но речь его угасала, терялась где-то в пространстве, лишённая звука и смысла. Я смотрел на планету голубых океанов, охваченную белоснежными вихрями облаков, и сердце моё утопало в её красоте, покорённое и зачарованное. В рот, нос и уши мне заливалась вода так, что я не мог дышать, а глаза застил поток видений, в котором большое повторяло малое, одна эпоха сменяла другую, а нити причин и следствий вплетались в мой разум, будто щупальца хищных медуз. Кровь раскалённым металлом мчалась по венам, плавя сосуды, хрящи и кости. Агония, объявшая меня с ног до головы, подступила к сдавленной глотке и вырвалась чудовищным криком подземного монстра Агды. В тот же миг боль ушла, обрушив тишину давящим звоном. А после, когда и звон утих, чей-то шёпот рассыпался в слове, повторяемом сотни и тысячи раз: «Уручи-уручи-уручи»…

— Ну, вот и всё, мы в открытом космосе, — Дэйк убрал руку. — Я в этот раз без Посланий, а ты?

Не удержав рвотный позыв, я ответил тем, что меня вывернуло прямо на ботинки Дэйка.

— Ага, а тебе, смотрю, досталось по полной, — подметил он так же невозмутимо. Стены снова стали непрозрачными, откуда-то появились роботы-чистильщики. Каждый размером с ладонь, целая стая, быстро управились и незаметно исчезли. — Рассказывай, что там? — Дэйк подал стакан воды из УМС[7], установленного рядом с панелью коммуникации.

— Ничего не помню, кроме слова… — не договорил я, осушив стакан залпом.

— Слово? — брови учёного вопросительно поднялись вверх. — Это весьма необычно.

— Да, оно диалектное и многозначное, его используют только на моём острове. «Уручи» — может одновременно значить «планета» или «жизнь, живое, живой».

— Бессмыслица какая-то, — Дэйк расстроенно пожал плечами. — Признаюсь, я ожидал, что Устроители дадут нам подсказку. Ладно, герой, забудем. У нас мало времени. На самом деле, мы здесь по другой причине.

Дверь одной из пассажирских кают открылась, и оттуда вышел высокий, худощавый человек луны. Улыбаясь бесцветными глазами, он поклонился и произнёс приветствие на языке Эка. Я инстинктивно попятился, готовясь обороняться в случае нападения. Так велика была власть Тенебриса, что даже в моё сознание он поместил семена мыслей, исказивших восприятие Селениума и его жителей. Дэйк встал между нами, повернувшись спиной к серокожему «пауку» и сказал:

— Это господин Фангэй. Он является дипломатом лунного города-государства и по совместительству моим добрым другом. Поверь, тебе нечего бояться, — Дэйк поклонился дипломату. — Наш гость прибыл, чтобы повидаться с тобой и предложить помощь.

Общим языком я владел недурно для островитянина. Всё благодаря торговым отношениям племён с плавучими городами. Последние часто заходили в наши воды, чтобы собрать сведения о флоре и фауне, устроить обмен или принять участие в празднествах, когда им это позволяли вожди. Эка вообще глубоко проник в культуру Нао’нар, так что редкий агдиец не знал языка.

Фангэй говорил неспешно, добавляя к речи плавные жесты и кивая головой с некоторой периодичностью, как бы соглашаясь с самим собой. Он доверил мне разум, прикоснувшись к которому, я обнаружил, что дипломат не допускал в беседе лжи. Господин Фангэй уверял, что Селениум стремится к мирному сосуществованию луны и материнской планеты, откуда берёт начало история его народа. О внешних различиях он говорил с улыбкой, поясняя, что без генетических адаптаций жизнь на других планетах невозможна. Россказни Тенебриса о том, что люди Фангэя тайно пробираются на Землю и воруют детей, оказались вымыслом. Очень скоро я проникся искренностью дипломата и перестал видеть в нём какую-либо угрозу. Ему так же, как и Дэйку, была небезразлична судьба учеников Логоса, однако помощь со стороны Селениума имела свою цену.

Пилот объявил, что корабль успешно совершил стыковку с лунным шаттлом, прибывшим за господином Фангэем. Дипломат поклонился на прощание, что-то забрал из гостевой каюты и поспешил к челноку, оставив нас с Дэйком наедине.

— Значит, ты работаешь на Селениум? — спросил я.

— Да, поэтому действовать приходится скрытно, — ответил Дэйк. — Если бы в Антарктиде узнали, что я агент лунного государства, меня бы ни за что не подпустили к Логосу.

Наш корабль повернул в сторону Земли, и я снова услышал её таинственный шёпот. Дэйк коснулся коммуникационной панели.

— Знаешь, герой, есть причина, по которой ты здесь. В стенах академии Тенебрис вырастил целую армию преданных псиоников, с помощью которых он планирует подчинить своей воле правителей Ао. Осуществив замысел, он развяжет войну с луной и девятью плавучими городами. Селениум и Глаттис заключили тайный союз, чтобы предотвратить подобный исход событий.

— Но причём здесь я, Дэйк?

В груди что-то сжалось, и сердце заколотилось, как бешеное. Думать я мог только об Араи и Куберте.

— Есть одно условие. Если ты станешь частью специального отряда, призванного ликвидировать последователей Тенебриса, мы поможем тебе сбежать. Студенты, не подверженные телепатической вербовке, также будут доставлены в безопасное место. Эллекта подготовит ребят к побегу, только дай согласие.

— Что значит ликвидировать? — спросил я.

— Обезвредить или убить, — коротко отрезал Дэйк.

— А если я откажусь?

— В таком случае помочь я тебе не смогу, — Дэйк только развёл руками.

— То есть ты просишь меня отнять одни жизни, ради спасения других?

— Будь уверен, псионики Тенебриса уничтожают врагов без промедлений. Решай, Уэн, мы уже на полпути к Логосу.

Тянуть с ответом было нельзя. Разумеется, я понимал, что меня используют, и что, в конечном счете, Тенебрис был прав, когда назвал меня оружием, а случай на деревенской пристани три года назад был ярким тому подтверждением.

— Хорошо, Дэйк, согласен, — сказал я охрипшим от волнения голосом.

— Отлично. Эллекта справится, но ты должен знать. Мы не были до конца уверены в Араи. Тенебрис приблизил её к себе, часто брал на переговоры, так что мы не стали рисковать. Араи находится в полнейшем неведении. Иными словами, тебе самому придётся рассказать ей правду и убедить в том, что в академии не безопасно. По прибытии у тебя будет всего тридцать минут. Если опоздаешь, Софти заметит отсутствие учеников раньше, чем это входит в план, и поднимет тревогу, а её лучше не злить. Боевые дроны Логоса уничтожат нас в два счета. Всё ясно, герой?

— Обещаю, что буду вовремя.

Корабль Дэйка приземлился, тяжело рухнув на посадочные опоры. Вечер зажёг небо багровыми полосами, удушливое безветрие отзывалось предчувствием неизбежной трагедии. Как только трап опустился на землю, я, что было мочи, побежал в академию. К тому времени в стенах Высокой залы Эллекта уже собрала всех, кого Тенебрис не успел подчинить своей воле. В основном дети от шести до двенадцати лет, ни одного студента из старшего звена. С облегчением я обнаружил, что Куберт был среди ребят, готовившихся к побегу. Отправив ментальный сигнал ИКИ, я крепко обнял Куба и обратился к Эллекте:

— Почему вы до сих пор внутри?

— Если уйдём сейчас, у тебя не хватит времени. Поспеши, Араи в модуле КТ, — ответила Эллекта, храбрясь и успокаивая детей.

Накинув псионный барьер, я вошёл в Лекториум, забитый студентами, каждый из которых в будущем присоединится к последователям Тенебриса, и на кого, в результате, отряд Селениума будет вести охоту. К счастью, студенты были погружены в очередную лекцию и на моё появление никак не отреагировали.

В Комнате тишины горели свечи, и медленно клубился дым благовоний. Араи сидела на коврике для медитаций, обхватив колени и подставив лицо последним лучам слабевшего солнца. Я аккуратно сел рядом и развеял псионический щит.

— Араи, ты здесь совсем одна. Что-то случилось? — спросил я.

— Атриум… — печально ответила она так, словно угасала вместе с закатом. — Я больше не чувствую там кольца. След пропал, и мне как-то холодно внутри.

— Прости, в этом я виноват. Нельзя было проигрывать Тенебрису! — сгорая со стыда, я, наконец, признался Араи.

— Не понимаю, о чём ты, Уэн? — спросила она, посмотрев на меня тепло и нежно, как при первой нашей встрече.

— Долго рассказывать. Возьми меня за руку, я покажу!

В ответ она улыбнулась и без лишних раздумий протянула мне обе руки. Применив силу амнис-потока, я создал сложное видение, сотканное из чувств, визуальных образов и телепатических диалогов. Энергия переходила от меня к Араи постепенно, не причиняя вред её тонкому восприятию мотуса, но при этом достаточно быстро. Очнувшись, она не сразу пришла в себя.

— Кольцо не так уж и важно. Мой дар служил злу, Уэн… Как я могла быть такой слепой?! — сказала Араи, поднимаясь на ноги.

— Важно, — ответил я, — а ты не виновата. Тенебрис окутал ложью полмира. Скорей! Эллекта ждёт нас в Высокой зале!

Идти через Лекториум было слишком рискованно, так что нам пришлось сделать здоровенный крюк, пробравшись из КТ в Дендромодуль, затем во внутренний двор, Библиотеку и, наконец, Высокую залу.

— Как раз вовремя! — обрадовалась Эллекта, — Дэйк подготовил корабль к отправке. Глаттис уже в водах северной гавани. Нам предоставят политическое убежище. Пора!

Только мы подошли к центральным вратам, взревела сирена, и Софти заблокировала все выходы, изолировав модуль от других частей Логоса. Минуту спустя, сирена замолкла, и торжествующий голос Тенебриса зазвучал откуда-то из пустоты.

— Так-так, а вот и наши беглецы… Эллекта, знаю, что ты меня слышишь. Неужели Дэйк и вправду полагался на гражданское право телепатической неприкосновенности? Признаю, вы прошли прекрасную подготовку, и прочесть вас было непросто, агенты Селениума! Я бы избавился от вашей наивной шайки заговорщиков уже давно, но мне стало любопытно, кого вам удастся переманить на свою сторону…

Тенебрис продолжал злорадствовать, когда открылась дверь библиотечного модуля и оттуда появился ИКИ. Робот сломал панель доступа, снова заблокировав дверь, и проделал то же самое с панелью, отвечавшей за Лекториум. Следом ИКИ перешёл к центральным вратам, ведущим к свободе.

— Эн, послушай, — подозвал меня ИКИ, — я сейчас подсоединюсь к системе управления Логосом и сниму блок с парадного входа.

— Здорово, ИКИ, ты гений! Мы будем спасены! Сколько мне держать для тебя корабль? — спросил я, желая спасти моего кибернетического друга.

— Нисколько, Эн, — ответил робот, продолжая копошиться в проводах. — Вы улетите без меня. Борьба с главным ИИ академии потребует максимальной мощности. Я удержу орудия и дронов Софти, сколько смогу, но, в итоге, победа будет за ней.

— Но, ИКИ, я не позволю тебе…

— Вперёд! — скомандовал робот, вживляя электрические кабели в тело один за другим.

Врата открылись, а мы с Эллектой и Араи, взяв самых младших детей на руки, быстрее ветра вбежали на борт космического судна. Двигатели зажглись моментально и, поднимая трап уже в полете, корабль на полной скорости помчался к северной гавани.

«Спасены!» — закричала Араи, и все на борту стали смеяться, хлопать в ладоши, плакать, повторяя вслух или про себя слова благодарности и ликования. Они знали, что мы выбрались только благодаря ИКИ. Араи светилась от счастья. Она поцеловала Куба, а затем меня и горячо обняла, как никогда раньше. Я обнял Араи в ответ и хотел сказать, что люблю, но вдруг почувствовал, как вся она вздрогнула и обмякла. Упав на колени, я прижимал к груди её бездыханное тело. Это был Тенебрис. Через связь Араи с кольцом он нанёс ей смертельный удар.

Когда я понял, что случилось, мой мир рухнул, утонув в кромешной черноте. Всё вокруг задрожало, осыпаясь и стеная от боли. Кошмарная бездна утраты рвала душу на куски. Стало нестерпимо жарко. Ещё немного, и я бы сошёл с ума, но чья-то крепкая рука сжала моё плечо. Наверное, это Дэйк пытался привести меня в чувства, раз за разом повторяя одни и те же слова. И вот под неустанным напором жизни тьма отступила. Голос Дэйка почему-то перешёл в шёпот, а я снова услышал: «Уручи-уручи-уручи»…

Уэн и Араи