Оглавление

Насте и Юле. Спасибо, что

на этом пути были рядом.

ГЛАВА 1

Когда становится известно, что ребенок наделен магией, на него надевают браслеты, которые впредь будут с ним всю оставшуюся жизнь. Только обретший силу не может управлять и контролировать ее. Впредь браслеты обеспечат ее стабилизацию, что сдержит всплески до тех пор, пока юный маг не научится управлять своим даром. В дальнейшем, они помогут увеличить и развить силу в зависимости от выбранного направления.

Из школьного курса «Теории Магии».

— Кара! — слышу оклик Джо Аарона стоит мне только вылезти из черного внедорожника. — Сюда, скорее!

— Если нужно было быстрее, не стоило отправлять за нами машину, — бурчу я, но перехожу на бег, чтобы поскорее оказаться рядом. — Почему не портал? Что за секретность, Джо?

— Ваш вызов я не согласовывал, порталов лишних нет, — он берет меня под локоть и ведет ближе к огромному заброшенному заводу, над которым мерцает магический купол. — Там наши ребята, все выходит из-под контроля…

Мои коллеги подтягиваются к нам, вслушиваясь в разговор.

— Операция без единой бригады эскулапов? — многозначительно смотрю на него, он дергает головой, словно отмахиваясь.

— Я не должен распространяться, Кара, — чуть поджимает губы, потом серьезный взгляд впивается в меня: — Мы постараемся вынести пострадавших за пределы купола, внутри магия не стабильна. Вам туда лучше не заходить.

Понятливо киваю, и мы останавливаемся возле лежащего прямо на земле агента, его лицо залито кровью, он без сознания. Отбрасываю белоснежную мантию, освобождая руки. Моя форма эскулапа — бордовый форменный костюм и белая мантия — не всегда удобна на практике, но этот наряд необходимость и обеспечивает какое-то подобие безопасности.

— Я совсем не могу знать, что происходит? — осторожно спрашиваю у Джо, вглядываясь в его тревожное лицо. Он молчит пару мгновений, но потом негромко произносит:

— Мы взяли отступников, но внутри все вышло из-под контроля. Они там сражаются на смерть и все ради чертовой штуки, что может нас всех уничтожить, — Аарон многозначительно смотрит на меня. — Нельзя, чтобы они ушли с ним, Кара.

За куполом отчетливо слышатся звуки битвы, крики и постоянное разрушение. Ставлю свой сундучок, в котором находится все самое необходимое для оказания первой помощи, мои коллеги проделывают то же самое, приступая к своей работе.

Пока я накладываю диагностирующие чары, бегло осматривая их, чтобы оценить степень повреждения агента, Джо взвинчено вышагивает рядом.

— Ты же знаешь, что можешь мне доверять, — тихо говорю ему, пока он оглядывается, словно ожидая кого-то.

Мне хотелось бы взять его за руку и подбодрить, но я отдаю себе отчет, что это неуместно. Я и так позволяю себе некоторую фамильярность в общении, потому что мы с Джо уже пару раз ходили на свидание, и он явно проявляет ко мне интерес, как и я к нему. Даже то, что он начал общаться именно со мной по прибытии бригады эскулапов, словно сделав главной о многом говорит.

— Дело не в доверии, — хмурится он, — то, что здесь происходит, опасно знать. Больше я тебе сказать не могу. Ради твоего же блага.

Его слова лишь сильнее обжигают любопытством.

— Ждешь подкрепления? — считываю поведение Джо и тот кивает, но сказать больше ничего не успевает, потому что воздух неподалеку начинает вибрировать и закручиваться воронкой, а через мгновение из него друг за другом выходят агенты.

Аарон бросается к ним, сразу же переходя к делу. Говорит негромко, поэтому невольно приходится напрягать слух.

— Цель — достать артефакт во что бы то ни стало. Не позволить его активировать. Магия внутри нестабильна. У всех есть огнестрельное? По нашим данным там человек пятнадцать…

Часть речи упускаю, потому что рядом со мной опускают еще раненых. Сразу оцениваю их состояние и ускоряюсь. Один из агентов в сознании, у него магический ожог, который медленно увеличивается, расползаясь и повреждая кожу. Я спокойно и дежурно улыбаюсь пострадавшему:

— Привет, — беру его за руку, считывая бешеный пульс, — мне придется погрузить тебя в сон и стазис. Все будет хорошо.

С таким проблемами на поле боя невозможно справиться, моя цель — поддержать агентов до момента, когда они будут доставлены в Центр реабилитации и восстановления после магических травм. А здесь явно нужен ликвидатор проклятий.

Дотрагиваюсь до висков больного и шепчу:

— Dormitions, — затем обвожу руками рану и добавляю: — Habitus.

В это время часть агентов начинает обходить здание, чтобы зайти с другой стороны. Джо берет на себя командование остальной группы, и они скрываются внутри. Я слышу крики и выстрелы.

Мы тревожно смотрим на железные ворота. Уже долго никто не выходит, но каждая из нас точно знает, что людям внутри нужна помощь.

Я вскакиваю на ноги одновременно с Грейс, — она на десять лет старше меня и принимала участие в десятках подобных операций. Мы переглядываемся.

— Приказа «не заходить» же не поступало? — неуверенно спрашивает она.

— Лишь рекомендация, — пожимаю плечами. — Слышала, там магия нестабильна.

Еще пару секунд мы тревожно всматриваемся в здание, — там внутри люди, которые в нас нуждаются. Вся наша природа эскулапа толкает вперед, жаждет прийти на помощь. А потом Грейс оборачивается к Лисе и Кэтрин.

— Тогда вы оставайтесь тут, встречайте агентов, а мы с Карой пойдем туда. Кого сможем — выведем.

Они кивают, а мы с Грейс выдвигаемся вперед. Вообще, в наших квартетах нет иерархии, но иногда, в такие моменты, как сейчас, кому-то важно взять принятие решений на себя. Сегодня это сделала самая старшая из нас, но если бы она не решилась, то мгновение спустя я бы сама предложила то же самое, пусть и была самой младшей из бригады.

Наше решение идти внутрь не противоречит протоколу. Прямого приказа никто действительно не получал. Да и мы отдаем себе отчет об опасности. К тому же целый год нашего обучения посвящался тому, чтобы спасать людей в условиях вооруженных противостояний.

Но когда входим внутрь установленного купола вибрация энергии заставляет нас переглянуться. Здесь ощущается тяжесть, даже двигаться непросто, купол как будто наполнен каким-то вязким воздухом.

— Браслеты, — поднимаю руки, глядя на Грейс, чтобы показать, что наши магические браслеты нестабильны — руны хаотично мигают. Она кивает, показывая, что поняла.

— Будь осторожна! — бросает Грейс, и мы расходимся в разные стороны.

Стоит мне немного углубиться, натыкаюсь на павших агентов и отступников. Но из-за того, что магия нестабильна, даже простенькие чары сбиваются. Тех, кто ранен не так сильно, мне удается привести в себя и помочь выйти за пределы купола. Там делаю пару свободных вдохов и возвращаюсь, каждый раз все дальше, и звуки битвы звучат все ближе.

Тех, кого вывести не могу, стараюсь защитить чарами и вливаю в них зелья, которые помогут продержаться до конца битвы. В один момент, пока пытаюсь залечить колотую рану одному из пострадавших, меня отвлекают усилившиеся звуки битвы, встревоженные крики. Успеваю только вскинуть голову и меня накрывает звук оглушительного треска, а за ним мощный взрыв.

Следуя инстинктивной реакции, складываю руки запястье к запястью, выставляя щит, чтобы укрыть себя и подопечного. Перед взором мелькает полупрозрачная мерцающая защита, и я вижу, как руны на моем браслете то гаснут, то снова светятся. В следующую секунду щит растворяется из-за потери магии, и после короткой вспышки боли я погружаюсь во тьму.

Когда снова открываю глаза, вокруг разверзается ад. Тяжело поднимаюсь и пальцами осторожно касаюсь лба, они пачкаются в крови. Жар огня и едкий дым, который мешает дышать, не дают возможности нормально мыслить, я дезориентирована. Но это осознание заставляет меня встать и, несмотря на боль и слабость, искать выход. Всему виной травма головы или пожар, но я не могу понять, откуда пришла.

Рев пламени оглушает и вызывает страх, магия во мне гаснет, не работает, а без нее я бессильна. Двигаясь по коридору свободного от пламени пространства, я спотыкаюсь обо что-то и падаю. Тело агента изломано страшной силой, прикладываю пальцы к его пульсу — мертв. Бессильно сажусь рядом и пытаюсь создать заклинание, складывая руки так, чтобы потоком силы отодвинуть огонь, но ничего не происходит.

Легкие горят от вдыхаемого дыма. Голова кружится, но я перевожу дух и упрямо двигаюсь дальше, правда уже на четвереньках — гораздо хуже просто сдаться на волю пламени. В глазах расплывается и мне кажется, что я начинаю видеть галлюцинации, когда мой взгляд упирается в пару увесистых сапог, которые никак не могли принадлежать агентам.

Поднимаю глаза в тот момент, когда мужчина наклоняется, хватает меня под мышки и легко дергает вверх. Он хмурится, оглядывая мое лицо, и словно размышляет, что ему делать дальше.

Я замираю в его руках. Не знаю, что у него на уме. Это враг. Он и его друзья убивали агентов с хорошей подготовкой. В том состоянии, что я сейчас, против этого высокого широкоплечего мужчины я ничего сделать не смогу. Но у меня есть надежда, что моя форма для них тоже что-то значит.

— Ты не туда идешь, — грубо бросает он и ставит меня ноги, отчего я пошатываюсь. — Выход в другой стороне.

И, больше не говоря ни слова, обходит меня и широким шагом направляется в сторону, откуда я так упорно ползла, тратя последние силы… Смотрю ему вслед и вижу, как огонь расступается перед мужчиной, значит, магия при нем. Почему тогда у меня ее нет? Я поднимаю руки, смотрю на потухшие руны на браслете и ком подступает к горлу. Отчаяние захватывает душу, я дезориентирована, совсем потеряла понимание, куда двигаться, да еще и совершенно беспомощна. Поэтому не придумываю ничего лучше, как следовать за врагом, надеясь, что он меня выведет.

Отец узнает, будет разочарован. В его мире за врагами не следуют в желании спастись, их уничтожают. Тем временем идти все тяжелее, везде разруха, тела и пламя. Пострадавших стало как будто больше или я двигаюсь по тому пути, где я и Грейс не проходили. Мне хочется надеяться, что она во время прогремевшего взрыва была за пределами купола и ей хватит ума не заходить сюда вновь.

Я снова спотыкаюсь и не чувствую в себе сил подняться. Кашляю и встаю на четвереньки, чтобы попробовать снова ползти. Чужую спину уже не вижу, огонь оставляет все меньше пространства, опаляя смертоносным жаром. Дым застилает глаза и отключает мозг. Понимаю — не доползу до выхода. Снова медленно опускаюсь на грязный пол, чувствуя, как медленно утекают силы.

Рев огня наступает, а мне уже не страшно. Интересно устроен мозг: мы так боимся смерти, а когда она на пороге, встречаем спокойно, страх уходит. Закрываю глаза и жалею, что уши не могу зажать — пламя очень громкое, подавляющее.

Вдруг меня снова кто-то дергает вверх, и я опять оказываюсь на ногах. Но резкий разворот и моя спина прижимается к чьей-то груди, а на талии чувствуется железная хватка.

— Побудешь моим щитом, девочка, — слышу над ухом уже знакомый твердый голос и взметнувшееся внутри возмущение от такого определения гасится в тот момент, когда гул пожара нарушают другие голоса, отрывисто отдающие приказы.

Это наши. Надо предупредить их. Я открываю рот и только звук слетает с моих губ, как большая ладонь тут же закрывает мне рот и нос, а враг в раздражении склоняется к уху.

— Если хочешь прожить еще некоторое время — молчи. Поняла меня?

Внутри все горит от нехватки воздуха, и я поспешно киваю. Он убирает руку и собирается что-то мне сказать, но не успевает. Рокочущий, глубокий, пробирающий до самых костей звук распространяется откуда-то из центра здания, отражается эхом где-то в области сердца. Это заставляет тревожно вскинуть голову, это звучит страшнее, чем огонь. Мы оба замираем, вдруг посмотрев друг на друга и пытаясь понять, что это. Оно пугает, рокот извещает о чем-то сакральном и тайном, но мы не понимаем… только чувствуем, как это отражается внутри нас непонятной вибрацией, как заставляет чему-то внутри откликнуться и сжаться в спазме.

А потом раздается еще один взрыв.

Медленно тьма рассеивается, и я начинаю осознавать себя и пространство вокруг. Первое, что слышу, это мерный звук аппаратов в полной тишине. В нос ударяет характерный больничный запах, который ни с чем не спутаешь. Тяжело сглатываю сухим горлом и морщусь от боли.

В памяти всплывает белая вспышка перед тем, как все померкло. Это не было похоже на обычный взрыв. Ни новой волны жара, ни осколков, ни разрушений. Только чистая энергия, которая прошибла меня за мгновение до тьмы. Пытаюсь ухватиться за воспоминания той минуты, но чем больше пытаюсь, тем сильнее они ускользают. Внутри ультразвуком звенит пустота. Странная, непривычная, никогда не испытываемая ранее.

Тело окутано мягкой постелью, но болит, ломит, горит в странном жаре. Пытаюсь пошевелиться и организм включается, просыпается, отзываясь на команды мозга. Источник боли отыскать по ощущениям не получается — он словно повсюду.

Стоит векам тяжело приподняться, вижу белый потолок с бликами уличного фонаря. Темнота мягкая и приглушенная. Тело плохо слушается, но мне удается пошевелить рукой и даже сделать попытку привстать.

— Кара! — слышу взволнованный голос Зои, моей подруги, а потом ее прохладная ладонь касается моего лба, а веснушчатое лицо мелькает перед глазами. В ее взгляде можно заметить тревогу, даже несмотря на то, что она ласково улыбается. — Привет, выжившая. Я думала, ты будешь спать вечно.

— Грейс? — срывается с пересохших губ первый вопрос, наждачкой проходясь где-то в горле.

— Отделалась легким испугом, — сразу понимает суть вопроса Зои, — Она была за пределами купола в первый взрыв и вернутся туда ей уже не позволили.

Подруга протягивает стакан воды и помогает поднести ко рту, когда видит, как дрожит моя рука, едва не расплескивая воду. Я делаю несколько жадных глотков и благодарно киваю.

— Надо позвать врачей, — бросив быстрый взгляд на дверь, говорит Зои, но я ее останавливаю легким касанием руки.

— Подожди, — мой голос отдает неприятной хрипотцой, — горло саднит, но у меня столько вопросов. — Почему я в их больнице?

Зои сдвигает брови и вздыхает, понимая, что ей предстоит стать тем самым гонцом с плохими новостями.

— Потому что тебе не смогли помочь в нашей, — тихо отвечает она, подаваясь вперед, и вглядывается в мое лицо. — Ты как себя чувствуешь?

— Все болит, — жалуюсь, не сдержавшись. — Внутри словно пожар.

— Выглядишь ты, как будто тебя поезд переехал. Но это неудивительно. Тебе повезло, что ты выжила. Много наших ребят не выбралось. Твой отец рвал и метал, когда узнал, что ты пошла под купол. Досталось же ребятам.

Этот факт я стараюсь проигнорировать, с отцом разберусь потом. Меня интересует другое.

— Что это вообще было? Почему все пошло не так?

— Эта информация засекречена. Никто не знает. Но ходят слухи, что цель не была достигнута и артефакт не добыли.

Я киваю, и хмурюсь. Сейчас в голове такая каша, что не могу все это анализировать.

— Я помню, что за мной кто-то вернулся, — пытаюсь вспомнить его лицо: темно-зеленые глаза, густая борода и суровый взгляд. — Он выжил?

— Знаю, что тебя нашли с наемником. Кто-то предположил, будто ты его схватила, — Зои усмехается. — Детина под два метра ростом и в два раза шире тебя. Посмотрела бы я, как ты его скручиваешь. Еще и без магии! Все знают, что ее внутри не было, словно ее выключили…

Зои осекается, словно сама себя перебивает. Ее глаза начинают бегать, она продолжает говорить про купол. Но на скользкую тему мы уже ступили. Эти «два плюс два» я сложить в состоянии.

— Погоди… — останавливаю ее слабым голосом. — Так я поэтому здесь? Я в обычной больнице, потому что магия ко мне не вернулась?..

Даже когда меня вынесли из-под купола? Такого не могло быть, не должно было быть.

В глазах темнеет даже от мысли такой. Начинаю задыхаться, потому что каждый вздох дается с трудом от ужаса. Подруга вскакивает и бежит на выход, вероятно, звать врача. Я задираю рукав больничной одежды и смотрю на браслеты. Они потухшие, пустые — ни одна руна не светится.

И вслед за ухнувшим куда-то вниз сердцем мой привычный мир тоже летит в тартарары.

Восстановление дается нелегко. Спустя три недели я в нашем Бюро пытаюсь не чувствовать себя ничтожеством, когда меня изучают, словно подопытную крысу в Отделе темных артефактов. Оказалось, что я не одна такая, к кому магия не вернулась после того, как мы побывали под куполом. Несколько агентов оказались больны тем же неизвестным недугом. Спустя недели исследований, опросов и сопоставлений становится очевидно, что такое влияние оказал второй взрыв.

Это и взрывом назвать сложно. До сих пор помню ужасный гул и рокот, выворачивающий изнутри, пугающий, вызывающий желание выпрыгнуть из собственного тела, а потом мощный выброс энергии, ослепивший своей яркостью…

Но почему так произошло, куда делась наша магия, вернется ли она и что нам делать теперь дальше — никто не знал.

— Кара, теперь ты, — окликает меня Майк, директор Бюро. Сегодня он лично присутствует при экспериментах, потому что друг моего отца и, видимо, по его просьбе ему приходится брать больше фокуса и контроля над этой ситуацией, хотя уверена, дел у него невпроворот. Его рука ложится мне на лопатки, показывая участие: — Готова?

Я не готова, мне вообще хочется отсюда убежать и прожить уже свою потерю. Но каждый день я вынуждена играть по их правилам, потому что так нужно. Эти тренировки и эксперименты просто издевательство. Лучшие умы магического мира сосредоточены в этом отделе, но никто не может помочь уже на протяжении месяца. А мне физически больно осознавать, что у меня не получается ничего из того, что раньше давалось с такой легкостью и было обыденностью.

Браслеты не светятся, и это значит, что магии во мне нет. Это наши проводники, через них концентрируется вся сила, что есть в маге, которую мы направляем на колдовство. И если силы нет, вырезанные на тонком металле руны не загорятся. Никогда.

У меня они не горят, зияя черными линиями, но это никого не останавливает. Меня все равно заставляют пробовать колдовать, как будто это не противоречит тому, чему нас учили всю жизнь в Теории магии. Но я больше не задаю вопросов — отцу это не нравится. Он просит делать все, как мне говорят, и просто довериться специалистам. И, слушая его, я пытаюсь и пытаюсь поднять предметы, передвинуть, направить магический импульс в манекены, на которых тренируются агенты. Но каждый раз терплю неудачу, ничего не происходит. Даже заклятия исцеления, что я всегда творила даже не прикладывая усилий и те не получаются.

В конце едва сдерживаю слезы. Не получается вообще ничего. Меня отправляют на повторные исследования после всех попыток. Я ни за чем не слежу, с трудом улавливаю что происходит. Мне хочется одного — чтобы меня оставили в покое. Я хочу просто понять, как мне жить дальше, ведь мир, в котором я росла и собиралась жить, впредь для меня закрыт.

Пока из вены берут кровь, я сижу, откинув голову на стену. В лабораторию заходит Майк с двумя стаканчиками кофе в руках и один протягивает мне. Я дожидаюсь, когда мне снимут жгут и девушка-эскулап лишь одним движением пальца заставляет кровь остановиться. С грустью смотрю на это — когда-то я тоже могла так делать и это было просто как сделать вздох.

Принимаю кофе, благодарно кивнув.

— Не расстраивайся, — Майк улыбается и чуть сжимает мое плечо, — они найдут причины и все исправят.

— Причины не во мне, — говорю я, и мне хочется раздраженно дернуть плечом, чтобы сбросить его руку. — Виноват артефакт и тот взрыв.

Майк сдержанно поджимает губы, он уже не раз просил меня держать язык за зубами. Да я и бумажку подписала о неразглашении, но иногда удержаться выше моих сил, особенно когда я на пределе.

— С этим тоже разбираются, не переживай, — успокаивает Майк, и я киваю. Все равно никто ничего не говорит, как бы там ни было на самом деле. — На следующей неделе суд над Вороновым, — в его голосе столько многозначительности, что я вскидываю на него взгляд.

— Над кем? — уточняю, сдвинув брови.

— Воронов. Это тот наемник, что был с тобой, когда вас нашли…

А-а-а, Воронов. Конечно. Из-за того, что мы случайно оказались вместе, теперь мне придется присутствовать в суде. Вообще этот суд только формальность. Отступников у нас не переносят, но наемников — им не прощают ничего. И шанс посадить одного из них никто не упустит. Тем более Воронов какой-то известный говнюк в тех кругах, да и нашим агентам жизнь подпортил. Отец был очень воодушевлен, когда рассказывал о нем что-то на прошлой неделе за ужином, но я не слушала.

Майк останавливается и внимательно смотрит мне в глаза. Начинает говорить негромко, с расстановкой.

— Кара, я знаю, что ты уже все не раз рассказывала, но… Ты уверена, что у Воронова была магия тогда, когда ты свою уже потеряла. Ты ничего не путаешь? Подумай, пожалуйста, это очень важно.

Он разговаривает со мной как с несмышленым ребенком, и это задевает. Да, я не агент, теперь вообще без силы, но мне не хватило совсем немного баллов, чтобы стать агентом, а мой магический потенциал очень высок, поэтому подобный тон меня оскорбляет. Я уже давала показания, рассказала все, что там происходило, и про наемника тоже.

— У него была магия — он себе путь расчищал, отводя огонь, и шел из самого эпицентра без единой царапины.

— У него в руках ничего не было?

Хотелось ответить, что его руки были заняты мной, но я не стала лишний раз дерзить.

— В руках ничего, но досмотр я не устраивала. Было не до того, — не удерживаюсь от легкого сарказма. — А почему спрашиваешь?

Майк словно игнорирует мой тон, уйдя глубоко в свои мысли.

— Сейчас он тоже без магии, Кара. Что совсем уж запутывает ситуацию, — он задумчиво стучит пальцем по стаканчику и кивает словно сам себе, а потом с легкой улыбкой произносит уже дежурное: — Мы разберемся, не переживай.

После мини-допроса Майка я чувствую себя еще более разбито и подавлено, чем обычно, поэтому стараюсь поскорее улизнуть домой, чтобы собраться с мыслями.

В моем небольшом доме хорошо и уютно. Заварив себе чай, я усаживаюсь на пуфик у окна, глядя на задний двор и зарядивший с утра дождь. Тяжело избавиться от мыслей о будущем, слишком все туманно для моей предопределенной и распланированной жизни.

Удивительно, как менее чем за месяц может все перевернуться с ног на голову и изменить внутреннее состояние. Я не чувствую связи с собой прошлой, как будто все внутри меня изменилось. Поддавшись моменту, даже беру в руки зеркало, осматривая себя придирчиво, как будто в отражении могу увидеть кого-то другого. Но там все та же Кара. Почти.

Эта Кара не такая яркая, словно потухшая, как те браслеты, которые больше не светятся без магии и стили не более чем безделушкой.

Темно-русые волосы потускнели, лицо осунулось и побледнело вместе с веснушками, янтарные глаза больше не лучились. Осторожно откладываю зеркало и кладу подбородок на колено, уставившись в серую стену дождя. Я всегда так любила осень, но в этот раз она тяготит и, словно контрольный в голову, своей непогодой вгоняет в тянущую тоску.

Решение внутри вдруг рождается внезапно и твердо. Отыскав бумагу и ручку, я пишу заявление об уходе и, поставив подобным образом точку, даже вздыхаю легче. Пора эту жизнь учиться жить иначе.

— Мне точно нужно быть здесь? — нервно одергиваю пиджак, глядя на отца, собранного с иголочки.

Он поднимает взгляд от документов, строго меня оглядывая и в его глазах сразу считываю предупреждение о том, что он не желает сотрясать воздух на эту тему. Джеймс Грин всегда выглядит безукоризненно по-деловому, всегда в каких то переговорах, всегда на связи с кем-то, всегда занят. Еще бы, отец вот уже много лет является членом Совета Управления Магией, да еще и политиком и давно живет на два мира, связывая их и регулируя. Защищая интересы людей, одаренных магией и при этом внедряя привычный обычным людям мир в наш закрытый и недоверчивый.

Эта высокопоставленная должность сделала из него практика с чертовски железными принципами и тяжелым характером. Хотя я уже давно считаю многие его действия открытой тиранией. При нем произошло множество реформ, ужесточающих применение магии и контроль за ней. В том же ключе он провел и тюремную реформу, сделав жизнь заключенных настоящей каторгой. А также на протяжении всей жизни он продвигал законопроекты, позволяющие ограничить доступ к магическим книгам, старинным фолиантам, где каждый мог почерпнуть для себя совсем ненужные знания, которые могли быть использованы во вред.

Папа всегда говорил, что делает это ради мира, спокойствия и порядка. Его любила одна половина магического мира, но ненавидела другая. А я попытавшись в этом разобраться однажды, решила, что если я хочу сохранить дочерние чувства к отцу, мне не стоит углубляться в политику.

Одно время мне малодушно казалось, что его карьера откроет мне любые двери. Но отец был из тех, кто считал, что всего нужно добиться самостоятельно, поэтому никогда никакие связи для моего успеха не использовал. А когда я единственный раз сама попросила об этом, очень жестко мне отказал, отчитав как маленькую. Тогда мне не хватило буквально пары баллов, чтобы стать тем, кем я мечтала стать всю жизнь. Так мне закрылся путь в агенты, зато взяли в эскулапы. Это хоть как-то связывало меня с местом, где я так хотела быть, ведь на плановые задания мы часто выезжали боевым и лекарским составами, и я все равно была так или иначе причастна к оперативным действиям.

Что ж, теперь меня уже ничего с этим не связывает. И снова быть в Бюро, где сегодня состоится суд, мне не хочется.

Оторвавшись от бумаг, которые сосредоточенно изучал, отец смотрит на часы и кивает.

— Нам пора, — отец наконец удостаивает меня полноценным взглядом и хмурится. — Запишись к мозгоправам, очевидно, что сама ты все же не справляешься.

— Если мне понадобится совет…

— Хватит огрызаться, Кара, — перебивает он, и его голос режет сталью, мгновенно сбивая с меня спесь, и я только поджимаю губы, как всегда, теряясь перед таким тоном. — Лицо попроще, там будут репортеры.

Делаю глубокий вдох, призывая все свое терпение — сейчас не время и не место артачиться, но позже ему обязательно все выскажу. Наверное. Меня ужасно расстраивает, что иногда он забывает, — я уже не малышка, которой он может понукать. Но выдрессирована я знатно, поэтому послушно надеваю маску счастливой дочери самого влиятельного человека магического мира, приклеивая на лицо вежливую улыбку.

Пока мы идем уверенными широкими шагами к залу заседаний, на нас смотрят люди. Отец всегда притягивает взгляды, я к этому привычна. Когда до резной двустворчатой двери остается несколько метров, он заговаривает снова:

— Поужинаем на выходных, — это не вопрос. — Хочу обсудить твое будущее.

Я было вскидываюсь, бросая на него возмущенный взгляд, но один из агентов, поздоровавшись кивком, открывает нам дверь, впуская внутрь. Я не успеваю ничего ответить, потому что отец сразу же уходит вправо, где для таких важных наблюдателей, как он есть отдельные места. Злюсь на него, а может, уже на себя, пару мгновений смотрю ему вслед, а потом начинаю спускаться по ступеням зала, устроенного по типу амфитеатра, желая занять более удобное место для слушания дела. Зал полон, люди перешептываются, смотрят на узника.

Я отыскиваю его глазами, это не сложно — он сидит в самой середине зала, заключенный в магические кандалы. Рядом с ним, чуть поодаль стоят два агента, игнорируя пристальное внимание прессы.

Антонин Воронов выглядит просто отвратительно. Прошел лишь месяц с того момента, когда я видела его в последний раз, но его волосы сильно отросли и теперь грязными сосульками свисают вперед, закрывая глаза. Щеки сильно впали, будто он голодал, под глазами залегли пугающие тени, борода отросла и спуталась. У него оказался сломан нос, на лице виднелись новые кровоподтеки и старые синяки. Но как же были ярки его глаза. Зелень полыхнула легким безумием и насмешкой, когда он дернул головой, откинув волосы и открыв взгляд. Он был скован, но не сломлен. Сразу понятно, что он ненавидит всех вокруг так же сильно, как и они его.

Я медленно спускаюсь по ступеням, почему-то не в силах отвести взгляда от Воронова. Внутри чувствую зарождающуюся дрожь, и мурашки пробегают по всему телу. Сглатываю судорожно, не понимая, что со мной происходит. Возможно, дело в воспоминаниях того страшного дня, перевернувшего мою жизнь, но как бы там ни было, справиться с собой не получается. Руки начинают дрожать от странного распирающего чувства в груди. Я ускоряюсь, чтобы сесть и прийти в себя, но дыхание сбивается и воздух застревает в горле, когда Воронов поднимает голову и, даже не шаря глазами по толпе, сразу находит меня, пригвождая тяжелым взглядом.

Я спотыкаюсь и едва не лечу вниз по ступенькам, но меня поддерживает какой-то мужчина. Не удосуживаюсь даже поблагодарить его, как завороженная смотрю на Антонина Воронова, а он смотрит на меня.

И тут я едва не задыхаюсь от эмоций, когда начинаю чувствовать ее — магию. Она, словно целительная вода, заполняет каждую клеточку моего тела теплом, силой и энергией. От эмоций набегают слезы. Я поднимаю руки, которые сильно подрагивают, чтобы взглянуть на браслеты, и вижу, как руны заполняются светом.

Люди вокруг начинают замечать, что что-то происходит. Слышу гул разговоров, возгласов, щелчки камер и вскрики, когда поднимаю взгляд на Воронова, которого тоже мелко потряхивает. Я не понимаю, что происходит, только смотрю на него широко раскрытыми глазами и вижу, как от меня к нему тянется потоком радужная нить, встречаясь с его темно-фиолетовой, они смешиваются.

Вокруг начинается хаос, но мы не отводим друг от друга взглядов. Воронов шокирован. А я вдруг начинаю смеяться.

Суд отложили. А нас сразу же принялись изучать, как подопытных. Собралась целая комиссия из всевозможных начальников, которые делу совсем не помогали, а скорее наоборот. Им нужны были ответы, что это за хрень, но ответов не было ни у кого. По крайне мере пока.

Мы с Вороновым сидим молча, сверлим друг друга взглядом и ничего не понимаем, пока над нами водят руками, артефактами и даже посохами.

Я не могу сдержать улыбки, глупой и счастливой, а он смотрит на меня как на самую большую идиотку в мире.

Мне плевать. Плевать на все. На то, что я устала за несколько часов, проголодалась, стала эпицентром всеобщего внимания. Главное, что во мне теперь снова сила, без которой я не была собой.

К вечеру мне позволяют уйти, приказав явиться на следующий день. Я прощаюсь со всеми, но, несмотря на усталость, чувствую внутри умиротворение. На Воронова, выходя, я даже не смотрю. Воодушевленная, направляюсь сразу к отцу, потому что он отдал четкие указания зайти после всего. Знаю, что его одолевают вопросы, и что, конечно же, ему уже предоставили полнейший отчет, который мои глаза никогда не увидят, но он все равно будет допрашивать меня на правах близкого родственника.

Пока поднимаюсь к отцу, чувствую, как усталость и слабость заставляют ноги и руки неимоверно потяжелеть, а когда его секретарша распахивает передо мной дверь, болезненное ощущение простреливает грудь. Резкое, будто из меня что-то вырвали. А потом физически ощущаю, как магия покидает тело, а браслеты на запястьях снова гаснут. Не в силах устоять перед обрушившейся на меня болью, падаю на колени, хватаясь за солнечное сплетение. Все это происходит на глазах отца, что влечет за собой новый виток исследований. Домой в эту ночь никто не уходит.

Через месяц приходится признать неизбежное — у меня особая связь с наемником. Подумать только, если бы Воронов не вернулся за мной, ничего бы этого не случилось с нами. Второй взрыв создал эту странную связь. Агенты, которые тоже потеряли магию, как и я, сейчас вспоминают, с кем они взаимодействовали во время него, чтобы вернуть себе магию хотя бы подобным образом.

Что может быть хуже того, что магия возвращается лишь в его присутствии? Наверное только ее полное отсутствие и непонимание причин. Сейчас все так же непонятно, кроме одного, у меня есть магия и чем дольше и регулярнее мы находимся вместе, тем на более длительное время ее хватает. Но если нас разделить надолго, результат всегда один — болезненный разрыв.

Воронов хранит гробовое молчание, не комментируя данную ситуацию. Агенты уверены, что он что-то знает или, что еще хуже, специально это устроил. И вот последнее мне кажется бредом. С ужасным чувством вины я при встречах с ним отмечаю новые раны на его лице. Они не гнушаются применять жесткие методы — это становится для меня откровением. Но это все не работает с этим мрачным и молчаливым мужчиной.

За месяц удается выяснить имена людей, что оказываются связаны с другими агентами. Двое из них — отступники на свободе, доступа к ним нет. И вот тут совсем не завидую этим ребятам, жизнь которых теперь будет зациклена на поиске этих людей. Всем нам официально сообщили, что виной всему артефакт, что во время взрыва был физический контакт, который и установил эту неизведанную связь. Что это был за артефакт — никто не распространялся, но что еще для меня оказывается удивительным, — всплеск энергии связал две противоположные стороны. У каждого агента оказался в паре отступник. Ну а у меня — наемник, — человек без принципов, порядков и совести. Да еще и русский.

Время шло, исследования продолжались, как и жизнь. Но меня уже мало во что посвящали, навесив на это дело еще больший гриф секретности. Я вернулась к работе эскулапом. Но с тех пор как стало ясно, что магия возвращается только в присутствии друг друга, и что имеет свойство накапливаться в нас, как в батарейке, а ее разрыв каждый раз сопровождался короткой, но сильной болью, начали искать выход из этой ситуации. И были предприняты несколько радикальных действий, повергших меня в некоторый шок, но с которыми мне приходится смириться, скрепя сердце.

Сейчас я смотрю из окна своей кухни на трейлер, стоящий на заднем дворе. Теперь Антонин Воронов живет со мной. Господи, это просто немыслимо!

Отцу тяжело дается принятие этого факта, и он самолично вчера накладывал защитные чары на мой дом, чтобы оградить любое проникновение Воронова в мое пространство. Собственно, моих друзей тоже волновал этот факт. Зои и ее брат Даррен предложили ночевать со мной по очереди, а Джо хотел выделить человека на первое время, который смог бы охранять меня все время пока я дома.

Я ценю их заботу, но от всего мне пришлось отказаться. Не хочется никого вмешивать в нашу с Вороновым ситуацию, потому что в последнее время внимания и так достаточно много. К тому же, я никогда не расслаблюсь дома, если со мной постоянно будет охрана. Все же отцовским чарам я доверяю больше и считаю, что этого вполне достаточно.

Меня очень тревожит этическая сторона этой ситуации — из живого человека сделали подобие огромного ходячего артефакта для моей подзарядки. Антонин теперь всегда находится в браслетах, полностью подавляющих способность к колдовству, они похожи на наши, только свойства другие. Периметр его перемещений ограничивался лишь двором, и это невольно создает ощущение, что это такая же клетка, ничем не лучше тюрьмы.

Я не раз пытаюсь поднять эту тему с отцом и Майком, но меня даже не хотят слушать, объясняя, что такие меры обусловлены необходимостью принимать скорые решения, и что со временем все будет меняться. А отец даже не стесняется высказывать вслух, что для таких преступников, как Воронов, это еще слишком хорошие условия.

Вот так Антонин становится неотъемлемой частью моей жизни, которую я смогла вернуть в прежнее русло благодаря ему. Я лишь надеюсь, что ответ как разорвать связь все же будет найден и все это не продлиться слишком долго.

ГЛАВА 2

Многие из нас сторонятся общего мира, но часть живет среди обычных людей. Любой, у кого есть сила, зарегистрирован и внесен в базу данных правительства. Управлению удалось заключить договор о непривлечении магов к участию в любых военных действиях, а так же к службе в армии. Вместо этого Управление дало гарантии самостоятельного распределения сил в зависимости от предрасположенности и полного контроля за безопасностью внутри магического сообщества.

Из отчета Совета Управления по гарантиям

безопасности между магами и не магами.

Пять месяцев спустя.

Меня будят кричащие птицы, едва только начинает брезжить рассвет. Все еще сонно потирая глаза и пытаясь прогнать сон, неторопливо спускаюсь по лестнице на кухню. Несмотря на теплую весну, внизу зябко — я забыла вчера закрыть окно, и теперь в него залетают звуки раннего загородного утра: работающая неподалеку газонокосилка, заливистые трели птиц, лай соседских псов. Я плотнее кутаюсь в свой тонкий халат и ставлю чайник на плиту; тянусь к холодильнику и, вздрогнув, замираю удивленно.

Внимание привлекает огромный ворон на подоконнике, который черными блестящими глазами наблюдает за мной.

— Ты чей? — слетает с губ глупый вопрос, и ворон наклоняет голову. Машу на него рукой: — Кыш!

Птица хлопает крыльями, возмущенно и громко каркнув, потом раздраженным движением лапы пододвигает небольшое письмо, лежащее у ее ног, которое я не замечаю сразу. Хмурюсь и с сомнением смотрю на предмет, но в следующий миг в голове мелькает догадка. И я мгновенно бросаюсь к бумажке, хватаю, распечатываю и бегаю взглядом по строчкам. А затем еще и еще раз.

Я ждала это письмо так долго, что сейчас от волнения сердце бешено колотится, а руки дрожат. Забыв обо всем на свете, решительно направляюсь к двери на задний двор. Босиком бегу через лужайку по влажной от росы траве и бешеным стуком обрушиваюсь на дверь своего невольного соседа.

— Антонин! Антонин! У меня чудесные новости! — от нетерпения и предвкушения прямо-таки подпрыгиваю на месте.

Через, казалось бы, вечность слышу нетвердые шаркающие шаги, а потом дверь распахивается, явив взору заспанного взрослого мужчину с растрепанными темными волосами, небрежно упавшими на глаза, в одних лишь боксерах и с внушительным утренним…

— Боже мой! — верещу и резко отворачиваюсь, закрыв глаза и пытаюсь прогнать образ, который теперь будет выжжен у меня на веках. — Ты можешь одеться? — рявкаю, все еще не оборачиваясь.

— Я спешил за чудесными новостями, — едко отвечает Воронов хриплым ото сна голосом уже откуда-то из глубин трейлера.

Вздыхаю и качаю головой. Слышу шорох ткани, а потом как что-то забренчало на кухне. Раздражение снова волной поднимается. Как же он бесит! Этот невоспитанный хам.

— Ты выйдешь ко мне уже? — пытаюсь, не переходя на оскорбления, напомнить о себе. У меня тут такие новости, а он…

— Может, ты зайдешь? — в его голосе явственно слышатся издевательские нотки.

Я не захожу в его трейлер. Никогда. Принципиально. Таким образом демонстрирую ему, что мы не друзья, не соратники, а просто люди, которые вынуждены работать над одной проблемой. Поэтому лишь поджимаю губы и сажусь на ступеньку трейлера, предварительно смахнув с нее мусор.

— Он ответил мне, — возбуждение от этого факта снова охватывает меня, вытеснив раздражение и злость на этого мужчину.

— Кто?

— Колдун, — отвечаю ему, а сама закатываю глаза, устав от глупых вопросов. Скрипнув зубами, поясняю: — Он написал, что знает, как разорвать связь.

Антонин, который как раз появляется в проеме двери, нависнув надо мной, замирает, не донеся чашки с кофе до рта. Его взгляд пригвождает меня своей суровостью и недоверием, а я едва сдерживаю порыв поежиться. Он подавляет меня, и я вздергиваю подбородок, уверена, глаза в этот момент мятежно сверкают.

— Не говори, что ты, несмотря на все мои запреты, написала тому самому…

— Да, я написала Сварогу! — выпаливаю и отвожу взгляд, не в силах наблюдать, как злость зарождается в темных глазах. — Знаю, что ты отмел его из возможных решений проблемы, но не привел ни одного довода, который бы меня устроил…

— Грин! — орет на меня Воронов. — Когда тебе темный маг и «ужасный наемник» говорит, что с этим ведьмаком лучше не связываться, значит, нужно довериться и слушаться меня.

Хочется нагло хмыкнуть и напомнить, что темный маг и наемник на привязи сидит, но не решаюсь — слишком уж он зол.

— Много ли ты знаешь! — все же не сдерживаюсь и бурчу под нос.

— Намного больше тебя. Чем ты думала, умная маленькая девочка? Внимание некоторых личностей лучше не привлекать.

— Господи, что ты так орешь, Воронов?! — вскакиваю, оглушенная его тоном. — Ты можешь ошибаться…

— Я никогда не ошибаюсь.

Я бы поспорила с ним, учитывая, куда завели его взгляды на жизнь.

— Я тоже!

— Серьезно? — скептические нотки в голосе Антонина заставляют бросить на него мрачный взгляд из-под бровей. Наблюдаю, как он садится на ступеньку трейлера, держа в руках чашку с заваренным растворимым кофе, и достает сигарету. Закуривает, видимо, пытаясь успокоиться. Ненавижу его эту привычку.

— Серьезно! — твердо отвечаю, уже не морщась от дыма — привыкла. — Мы же хотим избавиться от связи? Просто я не вижу у тебя энтузиазма.

— Просто я не вижу причин ему помогать нам, — парирует Антонин.

— Представь, люди иногда помогают другим людям просто потому, что могут, Воронов, — я стараюсь вложить в свою речь как можно больше яда.

— Это очень ошибочное мнение, которое сформировалось у тебя, потому что ты плохо понимаешь, как устроен этот мир, — Антонин замолкает, затягиваясь сигаретой и тяжелым взглядом осматривая меня. — Люди всегда делают это для чего-то. И я отлично понимаю, что этот колдун — последний человек, который захочет помогать просто так. Ты даже не представляешь, на что он способен. О нем ходят легенды, и многие даже имя его произносят с ужасом. Конечно, те, кто не путает имя бога с именем черного мага. Он ответил тебе только потому, что уже придумал, как тебя использовать.

Хмурюсь, закусывая губу.

— Бога?

— Представь размеры его эго, — ухмыляется Воронов.

Раздосадованная, что разговор принял такой поворот и отсутствием у Антонина желания делать хоть что-то, чтобы исправить ситуацию, в которой мы оказались, я раздраженно машу письмом, разгоняя дым. Смотрю в равнодушное лицо Воронова, который, видимо, решил, что разговор окончен и я все поняла.

— Может, тебе просто удобно ничего не делать? Тебя устраивает то, что есть сейчас…

Не успеваю даже закончить фразу, как Воронов оказывается прямо передо мной. Между нами еще есть немного расстояния, но это не отменяет того, что он нависает надо мной грозовой тучей.

— Ты думаешь, мне нравится быть привязанным к скучной чопорной девчонке, которая не видит дальше своего носа?

— Я пытаюсь делать хоть что-то, — хочу донести свою мысль и бесстрашно вскидываю голову. Злюсь, что настолько ниже его, но, не отводя взгляда, смотрю в темно-зеленые, болотного цвета глаза, — а ты, такой недовольный связью со скучной девчонкой, даже не пытаешься шевелиться, — тычу в него пальцем, отчего он опасно щурится, прожигая меня взглядом, но я игнорирую этот знак. — Потому что тебе удобно продолжать портить мне жизнь. Ведь только эта связь удерживает тебя от тюрьмы…

Антонин отбрасывает сигарету и одним быстрым движением оказывается еще ближе. Обхватив мой затылок широкой ладонью и не давая отдалиться, приближает свое лицо. Упираюсь ладонями ему в грудь и ощущаю под пальцами тяжелые удары сердца. Сама почти не дышу, широко раскрытыми глазами на него глядя.

— Антонин, — предупреждающе тяну, когда ситуация затягивается, но он словно не слышит мой голос, приблизив лицо почти нос к носу.

— Ты очень ошибаешься, девочка, — его негромкий голос больше похож на рычание, а от самого Воронова исходит такая темная аура, что у меня на секунду перехватывает дыхание от невозможности подобного. — Эта связь — проклятье, которое мешает мне вернуться домой. И я больше всего на свете мечтаю избавиться от этого, — Антонин дергает рукой, на которой надет плотно сжимающий запястье широкий железный браслет, с начертанными на нем рунами. — Но при этом я не хочу подохнуть. А то, что предлагаешь ты, это прямой путь на тот свет…

Поджимаю губы и больше с ним не спорю, ощущая давление широкой ладони на затылок и наблюдая за желтоватыми искорками в малахитовых глазах, которые сейчас оказываются так близко. Я порой забываю, кто находится рядом со мной. И провоцировать его сейчас совсем не хочется. Выворачиваюсь из его рук, когда хватка слабеет, и, больше не сказав ни слова, быстрым шагом направляюсь в сторону дома, сминая в руках ответ Сварога.

— Просто невыносимый хам, — бурчу себе под нос время от времени, все еще кипя от злости.

Я уже успела сгонять на работу и взять все необходимые документы для заполнения различного рода разрешений. Получилась внушительная папка. Но путешествие магическими путями, а также разрешение на применение магии в другой стране оформляются документально, как и многие другие моменты. Например, заявление на настройку телепорта, а также отчет по цели визита и приложение к нему расписания своего перемещения внутри страны. В какой-то момент мне начинает казаться, что это слишком сложно. Но я тут же вспоминаю, что выхода у меня особого нет. Конечно, не помешала бы помощь Воронова во всем этом деле, но что уж там, справлюсь и одна. Не хочет помогать, кто я такая, чтобы заставлять его?

Я избавлюсь от этой связи, даже если мне придется пешком туда идти в одиночестве и совсем без магии. Колдун явно дал понять, что ему известно, о чем речь, и он в силах помочь. Но говорить будет только лично. И я во что бы то ни стало услышу это.

Прошло почти полгода с тех пор, как образовалась наша связь. И подвижек в решении этой проблемы не наблюдалось. Я доверилась специалистам, но пару месяцев спустя стало ясно, что они не сдвинулись с места ни на шаг. Ни одной новой гипотезы, эксперимента, ничего. А когда шумиха по этому поводу спала, то я вообще столкнулась с тем, что мне приходилось самостоятельно толкать их к каким-либо вариантам. Отец оказался тоже не слишком заинтересован этим. Он вообще был очень занят: в его политической карьере происходили большие изменения, и Джеймс Грин полностью ушел в дела, уверяя меня, что в итоге ответственные люди со всем разберутся. А пока у меня есть магия, предложил мне не слишком-то беспокоиться об этом.

Да, магия вернулась ко мне. Полностью. Наша связь с Вороновым со временем только крепла, и вскоре я могла уже без ее потери уходить на целый день на работу, чувствуя в себе силу и колдуя без ограничений.

Но отец плохо меня знал, если думал, что меня такой расклад устроит. Все же, со мной постоянно жил другой человек. И жизнью это было назвать сложно. Как бы я ни относилась к Воронову из-за того, кем он являлся и какие дела творил, от чувства вины отделаться сложно. Я всячески пыталась улучшить его жизнь, купив в трейлер всю необходимую технику. Только с телевизором он послал меня подальше, даже не дав его занести в свою обитель, зато кофеварке был рад. Пыталась сделать его жилище уютнее и покупала мягкое постельное белье, подушки и другие принадлежности, приносила журналы и книги, которые он просил, и делилась своими. Я даже пыталась с ним общаться, спрашивала про прочитанное, желая вывести его на обсуждение, но он не хотел со мной говорить. И мне сложно было винить его в этом.

У меня также вошло в привычку готовить на двоих и относить ему еду в контейнерах. Он молча кивал, но словами не благодарил никогда. Нас обоих это устраивало.

Эта связь наложила ограничения и на мою жизнь. Все кардинально изменилось с появлением Воронова: например, Джо Аарон, который звал меня на свидания еще пару раз, в итоге не смог смириться с тем фактом, что на моем заднем дворе, словно цепной пес, сидит теперь здоровенный наемник. У нас все заглохло, и я еще долго испытывала досаду от этого факта. Агент мне действительно нравился.

Друзей я тоже перестала приглашать в свой дом, представив ситуацию, что они смотрят на Воронова из окна, как на зверя в вольере. Исчезли из моей жизни короткие поездки на побережье — не потому что я боялась вдруг оказаться без магии, скорее я не хотела переживать болезненный разрыв связи и всячески подобного пыталась избежать. Каждый раз после этого меня не покидало чувство, что мне что-то из груди вырвали. Так сильно там болело и жгло.

И все это не давало жить спокойно, меня мучили тысячи вопросов, я испытывала огромное неудобство из-за появившегося в моей жизни чужака. Но, похоже, лишь меня волновало все это, ведь остальные делали вид, что все нормально. И я поняла, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих. И с тех самых пор принялась штудировать библиотеки, ездила в академию, где училась, чтобы пообщаться с профессорами. Там мне дали несколько контактов, которым я писала, навещала и общалась, задаваясь вопросом, почему этим не могли заняться агенты. Впрочем, вскоре это стало ясно. Меня все глубже погружало в эту тему, и она перестала казаться такой уж безобидной. Люди, с которыми я общалась, все менее походили на одобряемых правительством. Слишком много непозволительной неоднозначности было в их словах. Мое имя тоже не упрощало решение этого вопроса — люди осторожничали, зная, чья дочь задает странные вопросы.

Так, неосознанно, я глубоко погрузилась в изучение магии, от которой нас ограждали. И узнай об этом отец, досталось бы всем, кто мне хоть как-то помогал. Впрочем, меня это никогда не останавливало.

Однажды, спустя месяц постоянных поисков, я осторожно рассказала об этом Антонину. Мне так важно было поделиться с кем-то, кто сможет понять, что я рискнула и не прогадала. Это был наш первый полноценный разговор за все время пребывания Воронова рядом со мной. До сих пор помню его взгляд, изучающий и оценивающий. Он словно подначивал и говорил: «ну давай, удиви меня».

Тогда для меня впервые открылось осознание, что он не желает быть зависимым от «маленькой ведьмы», как часто меня называл, даже ценой заключения в тюрьму. Эта связь была для него невыносимей и тяжелей. Такой факт поражал, но Антонин вообще не был похож ни на одного мужчину, которого я знала, и осознание, что связь для него хуже тюрьмы, убедило меня, что в его лице я обрела союзника. Я рассказала ему все, что мне удалось узнать, а он слушал так сосредоточенно, что это вдохнуло в меня новые силы и странную уверенность, — ответ будет найден. И, если нужно, он мне поможет. Мы много читали принесенные мною книги и обсуждали варианты, кто из живущих могущественных магов сумел бы нам помочь. Перечисляли, а я заносила их себе в блокнот, чтобы позже написать письма каждому. В одном из разговоров Антонин обронил имя Сварога, но когда я начала расспрашивать его подробнее, лишь отмахнулся.

— Это темный маг, и он скорее присвоит нашу магию себе, чем поможет разорвать связь, отпустив с миром. Я ошибся, забудь о нем, маленькая ведьма.

Упускать шансы я не собиралась, как и забывать имя мага, который может знать, как решить нашу проблему. Но Антонин эту тему закрыл, а остальные — как в рот воды набрали, отводя глаза и пожимая плечами. Лишь в одной захудалой лавке темных артефактов, глумливо скалясь, старый владелец посоветовал отправить ему письмо.

— Но я не знаю, куда отправить, даже направления.

— Такие, как он, не имеют адресов. Пошли ему ворона, и если он заинтересуется, ты получишь ответ.

На все мои остальные вопросы, старик оскалил желтые зубы и, с презрением осматривая форму эскулапа, поторопил меня убраться восвояси по-хорошему.

Так я купила ворона. Подробно изложила в письме нашу проблему, привязала его к лапке птицы и просто попросила ее доставить послание Сварогу. Это было очень странно — разговаривать с вороном. Раньше для переписок использовались разные птицы, но мне казалось, что такой способ уже канул в прошлое, по крайней мере, видеть в жизни этого мне не доводилось. Мой маленький почтальон посмотрел мне в глаза черными бусинами, моргнул пару раз и сорвался с места, звонко захлопав крыльями. Я смотрела, как он взмыл в небо и удалялся все дальше черной точкой, пока не растворился в облаках.

Внутри теплилась надежда на ответ, и я замерла в тревожном ожидании. После того как птица улетела, мне пришло много ответов на запросы, которые я отправляла ранее. И каждое либо с отказом в помощи, либо с заключением, что это невозможно. Некоторые не ответили вовсе.

События, произошедшие в тот злополучный день на складе, так и остались тайной. Даже Воронов не хотел распространяться об этом, хотя его договорами о неразглашении никто не сковывал. По парочке вытянутых из него фраз мне удалось понять, что у Антонина тоже была цель добыть артефакт; отступники желали его активировать, чтобы пошатнуть устроенную магическую систему, а агенты всеми силами пытались это предотвратить. Как итог: конечного результата не добился никто. Артефакт оказался потерян для всех.

Меня безумно интересовали природа артефакта и его действенность. Отступники всегда были проблемой, считая, что магическое правительство взяло магию под полный контроль и тем самым медленно, но верно уничтожало ее. Они распространяли информацию, что браслеты — это не идентификаторы и проводники, а оковы. Но еще никогда на моей памяти отступники не были так близки к цели. Все, кто участвовал в операции, помнят, как нестабильна была наша магия внутри купола, где был скрыт артефакт. Как она погасла вовсе после активации артефакта. На общем собрании, где мы подписали договор о неразглашении конфиденциальной информации, ставящей под угрозу магическую безопасность, нам коротко пояснили, что было совершено покушение на саму магию.

Но это немного не стыковалось с тем, что видела я. Магия была в порядке, и это демонстрировал Воронов, прокладывая себе путь сквозь бушующее пламя, покушение было совершено лишь на наши браслеты. Невольно рождались вопросы, на которые я никогда не смогу получить честных ответов.

Наши браслеты — это то, что с нами с самого проявления силы. Они надевались на ребенка после первого всплеска силы и исключали хаотичные выбросы, которые могли навредить обычным людям. Со временем, по мере обучения, они становились проводниками нашей силы, концентрируя ее в руках, которыми мы творили магию. С взрослением и развитием мага, браслеты обрастали информацией и в них хранились не только данные волшебника, но и, в зависимости от выбранной профессии и предрасположенности, закладывалась магия рун.

Например, у меня талант к магии огня, но в моей работе такие способности ни к чему, поэтому браслеты сдерживают эту магию и усиливают то, что необходимо мне в работе лекаря.

И так было всегда. Так было правильно.

Но Воронов считал иначе, однако тратить на мое просвещение свое драгоценное время не собирался. Ему было безразлично, что я думаю. Он просто считал иначе и не намеревался меня ни в чем переубеждать. Даже просто отвечать на вопросы не хотел, и своей загадочностью и непробиваемостью только разжигал мой интерес.

Жаль, что официальное общедоступное дело о нем было почти пустым. Так, пара страничек, в которых лишь сухие факты. Кражи, убийства, подрыв безопасности страны. И никаких подробностей. Остальное было засекречено. За свои годы мужчина создал себе репутацию сильнейшего мага, который живет сам по себе, не принадлежит ни одной группе, игнорирует законы и выполняет различного рода задания за баснословные деньги. Немало людей были убиты его руками. О нем было многим известно, но при этом самого Воронова не знал никто.

Скрытный, нелюдимый, осторожный — с этими его качествами я познакомилась довольно близко и поняла, что за столько месяцев жизни бок о бок знаю о нем ничуть не больше, чем люди, которые встречаются с ним для пятиминутных разговоров.

Из мыслей о Воронове меня вырывает телефонный звонок. Свожу брови, когда вижу, от кого вызов, и нутром чую плохие новости.

— Алло, пап, — придерживаю телефон плечом и бегаю глазами по тексту, чтобы понять, на чем я остановилась.

— Если ты думаешь, что я позволю тебе уехать, то ты сильно ошибаешься, — окатывает меня ледяной голос. — Тебе никто не подпишет разрешение.

— Ты не можешь вмешиваться! — ощетиниваюсь я и выпрямляюсь, будто готовясь держать удар.

— Уже, — бросил он, потом тяжело вздохнул. — Живи свою обычную жизнь, Кара, хватит этих метаний. Я прошу тебя. Или мне придется основательно скорректировать твою жизнь. И тебе это не понравится.

Я не успеваю ничего ответить, в трубке раздаются гудки. Бросаю телефон и закрываю лицо руками. Да сколько можно? Я никогда не избавлюсь от влияния тоталитарного отца, который привык решать, как и что мне делать. И это в двадцать лет! Всю жизнь он направляет меня, лишая хотя бы малейшего права выбора. Я не спорила раньше, единственный раз, когда я собралась биться с ним не на жизнь, а на смерть, это был момент моего обучения на агента. Я хотела быть агентом: ловить преступников, ликвидировать проклятия и жить совсем другую жизнь. Но, к сожалению, тогда не прошла по баллам. Я оказалась недостаточно сильной ведьмой. Вот так все просто решили обычные цифры. Мне понадобилось время, чтобы смириться с этим. Но я сделала все, что от меня зависело на тот момент. Отец был категорически против того, чтобы я становилась агентом, и тогда его желание было достигнуто.

Легкий стук в дверь заставляет выплыть из размышлений и растерянно оглядеть документы, заполненные наполовину.

— Заходи.

Дверь тихонько открывается, и на пороге вижу рослую фигуру Антонина.

Он впервые заходит в мой дом, и магия пропускает его, чувствуя мое разрешение. Мужчина окидывает меня мрачным взглядом и проходит к кухонному столу, где я и расположилась вместе с теперь уже ненужными бумагами.

— Я не готова вести еще одну дискуссию, — устало качаю головой и тру лоб пальцами.

Не смотрю на него, но чувствую, как он прожигает меня взглядом.

— Заполняешь разрешение на телепорт? — ехидно тянет Воронов с неприятной усмешкой.

Стреляю в него взглядом и раздраженно откидываю волнистую прядь за плечо. Снова приступаю к заполнению. Не хочу, чтобы он знал сейчас о моей неудаче и издевался.

— Я все равно поеду к нему, — бурчу себе под нос.

— Не боишься, что связь оборвется? — задает резонный вопрос.

— Я знаю, что она оборвется, — вздыхаю, чуть расслабившись, когда понимаю, что прямо сейчас спорить он не собирается. — Но я не настолько беспомощна, Антонин. Справлюсь и без магии.

— Ты будешь в чужой стране, девочка… непривычной и опасной. Я бы не был так в этом уверен, — уголки его губ дергаются, а в глазах вдруг мелькает веселье.

Это его «девочка» в мой адрес тоже жутко раздражает. Я свожу брови, строго глядя на Воронова и впервые вижу какое-то подобие обычной улыбки от него, без доли ехидства и злобного выражения. Решаю, что спорить с ним и что-то доказывать сейчас не в силах, моя голова забита другим, поэтому поджимаю губы, игнорируя его слова, и продолжаю заполнять документ, как будто это еще имеет смысл.

Воронов присаживается на стул рядом и, протянув руку, вытаскивает лист, по которому я старательно вывожу свое имя, отчего его перечеркивает неаккуратная синяя линия.

— Антонин! — злобно вскрикиваю и, собираясь приструнить и прогнать мерзавца, поднимаюсь на ноги, нависая над ним.

Но он сминает документ, сведя мои усилия на нет, и отбрасывает его куда-то позади себя.

— Нам это не понадобится, — говорит Воронов, в тот момент, когда я уже набираю в грудь побольше воздуха, чтобы разразиться возмущением и, возможно, даже парочкой почти безобидных проклятий.

Воздух застревает в горле, я прищуриваюсь и осматриваю его, словно сомневаюсь, что верно расслышала.

— Нам?

— Ты сгинешь там, — спокойно констатирует Антонин и, снова не дав мне возмутиться, добавляет: — Не то чтобы мне было до этого дело. Но пока мне неизвестно, перейдет ли вся магия ко мне или же пропадет, не доставшись никому, не могу так рисковать и отправить тебя туда одну.

Его глаза опасно сверкают, и впервые за много месяцев у меня снова пробегают мурашки от легкого опасения, как в самые первые недели совместного времяпрепровождения. Порой я совсем забываю, кто он, но сейчас вдруг ясно осознаю, что, если бы он был уверен, что магия перейдет к нему, он бы… Что, убил меня?

Неосознанно отодвигаюсь от него и сажусь по другую сторону стола.

— Так значит, ты поедешь со мной? — я пока предпочитаю опустить тот факт, что не знаю, как теперь это провернуть.

Антонин кивает.

— Но телепорт нам не подойдет, — хмыкает он, — если делать все официально, далеко мы не уедем. Со мной и в моей стране очень хотят… тесно побеседовать.

Я закатываю глаза на его аккуратное выражение. Лихо он вывернул слово «арестовать».

— Ну кто бы сомневался, — качаю головой. — Боюсь представить тему этого разговора… — вздыхаю и осматриваю документы, разбросанные по столу, а потом поднимаю решительный взгляд на мужчину. — Ладно, я что-нибудь придумаю. Приготовься собирать вещи.

ГЛАВА 3

После проявления силы, если она достаточно активная и выраженная, что становится ясно по браслетам, которые передают данные показатели, детей переводят в пансионаты разной направленности. Если сила недостаточно выражена, дети остаются учиться в обычной школе, и чаще всего, если не происходит улучшения, остаются жить в общем мире, не находя себе места в нашем. Но браслеты на их руках не снимаются до конца жизни, и люди эти подчиняются прежде всего Совету Управления Магией.

Из общего доклада Совета Управления.

— Ну не знаю, Кара, — Зои хмурится, бросая в обе чашки пакетики чая и заливая их кипятком. — Как-то это опасно начинает выглядеть.

— Со мной будет Воронов, — я перебираю конфеты пальцами и вытаскиваю с орехом, засунув ее полностью в рот.

Зои останавливается и смотрит на меня как на сумасшедшую.

— Ты считаешь, это должно меня успокоить? — она плюхается на стул и кутается посильнее в свой махровый халат — я разбудила соню, заявившись к ней в выходной пополудни.

— Вообще, в письме говорилось, что он будет разговаривать только с нами обоими, — помешиваю ложечкой чай, задумчиво наблюдая, как вода окрашивается. — Но я бы все равно поехала одна. Вдруг бы удалось уговорить рассказать мне о том, что он знает. Теперь-то с этим проблем не будет…

— И все же. Здесь он под контролем, хоть каким-то… А там вы будете только вдвоем, в чужой стране. В его стране, — с нажимом говорит Зои. — Если он навредит тебе…

— Он мне не враг. И мы оба в одинаковом положении.

Зои фыркает очень громко, давая понять, что мои слова — бред.

— Не враг? Ага. Думаешь, он тебя другом считает, играя роль аккумулятора? Он же всю жизнь, наверное, об этом и мечтал, — Зои делает глоток из чашки и кривится: — Фу… пойло.

— Не переживай, — уверенно говорю я, глядя подруге в глаза. — Даже там он останется скован магией, а у меня она будет. Я смогу за себя постоять.

Зои пристально смотрит в ответ, но по глазам ее я вижу, что не убедила.

— Хочешь, я поеду третьей? Или Даррен поедет.

Неожиданно. Я улыбаюсь.

— Нет, точно не хочу. Это наша проблема. Может, других агентов и устраивает такая жизнь, но меня — нет. Если я хоть что-то знаю о магии, то почти уверена, что связь можно разорвать, вернув себе свои силы. Но кое в чем мне нужна будет ваша помощь.

Зои вздыхает с вымученной улыбкой.

— Я пожалею об этом, но… Все что угодно.

Чтобы отец не узнал, что я не отказалась от этой идеи, и не помешал мне реализовать новый план, я больше не могла просить о помощи всех подряд. Провернуть все нужно крайне осторожно. Брат Зои был и моим другом, но меньше всего мне хотелось подставлять его как агента и просить об услугах, пользуясь дружбой.

— Боюсь, без Даррена мне не справиться.

Самолет снова начинает трясти, и боковым зрением я замечаю, как Воронов напряженно цепляется за ручки своего кресла и судорожно вздыхает, смачно выругавшись. С трудом сдерживаю улыбку. Кто бы мог подумать, что страшный темный маг так боится самолетов.

Когда такси привезло нас в аэропорт, Воронов лишь скривился.

— Из всех возможных способов добраться до места… — начинает Антонин.

— Нелегальных, — перебиваю я, но он продолжает, не обращая внимания.

— …Ты выбираешь летающее корыто.

Еще бы, конечно, его не интересует факт легальности, в отличие от меня. Мне все еще хочется построить карьеру в Бюро. Я улыбаюсь, не обращая внимания на его грозный взгляд, пригвоздивший меня к месту.

— Я летала на самолетах, — примирительно начинаю врать я, стараясь его успокоить. — Там все довольно безопасно. И это единственный способ из всех, включая предложенные тобой, за который меня не арестуют по возвращении. Так мы останемся незамеченными для всех. Другого способа нет.

Я все продумала и узнала, взвесила все риски. Зои с Дарреном помогли подготовить документы для Воронова. У меня был паспорт и весь пакет документов, необходимых для полноценной жизни обычному человеку, но только благодаря прогрессивным взглядам отца и его жизни на два мира. Он был политиком в парламенте и членом магического совета в нашем бюро. И там, и там он был у власти и не хотел, чтобы я отгораживалась от мира простых людей и своим незнанием подставила его ненароком. Большинство магов предпочитали держаться особняком и не выходить за пределы привычного мира, отрицая прогресс и все сопутствующие прелести. Отрицая само существование мира без магии. Видимо, Воронов относился именно к таким, потому что Даррену пришлось делать ему все с нуля. И за это перед ним я была в неоплатном долгу.

Мы торопились, так как дата, обозначенная Сварогом, неумолимо приближалась, и успели все даже гораздо раньше срока. Я раздумывала о том, чтобы обождать и прибыть точно к ней, но из-за переживаний, что нарушаю все возможные правила и обо всех сопутствующих сложностях зацепилась за слова «не позднее» и решение было принято. Главное — улететь отсюда. Там разберемся. Либо встретимся с колдуном раньше, либо будем ждать на месте.

С Вороновым пришлось препираться еще минут двадцать. Его позиция, которая сначала показалась мне смешной, теперь грозилась стать проблемой. Уж ко всему я была готова на разных этапах нашего передвижения, но не к тому, что этот гад откажется лететь. От бессилия хотелось кричать, а Антонин вел себя как упертый осел и не желал слушать. Я приводила доводы, доказывала, настаивала, угрожала, а когда у меня уже опустились руки, и на глаза навернулись слезы, он тяжело вздохнул и, буркнув себе под нос что-то вроде «я об этом пожалею», все же развернулся и пошел в сторону входа в аэропорт. Мне оставалось только вытереть пару слезинок и скрыть ошеломление. Воронов боится женских слез? Надо было с этого и начинать.

Признаться, я была по-настоящему рада, что лечу не одна. Ощутимое облегчение расползалось внутри при осознании, что мне не придется оставаться без магии где-то вдали от дома, как бы ни храбрилась перед Вороновым.

Поэтому сейчас я спокойно слушаю ругань Антонина, и это меня даже веселит. Было так необычно наблюдать, как суровый бородатый мужик боится лететь на самолете. Я улыбаюсь и натягиваю маску для сна на глаза, собираясь подремать хотя бы тридцать минут. Напряжение последних недель только начало меня отпускать, и я даже не догадывалась, как сильно переживала все это время.

— Ты точно видишь, куда идешь? — хмурится Антонин, бросив многозначительный взгляд на дверь мужского туалета, которую я толкаю с потрясающей решительностью и, схватив его за рукав, тяну за собой.

Игнорирую понимающий и немного завистливый взгляд мужчины, который сушит руки с помощью обдува воздуха и не может отлепить от нас глаз. Он хмыкает, глядя на Воронова в тот момент, когда я толкаю дальнюю кабинку и снова уверенно затягиваю за собой мужчину.

— Грин, ты захотела пошалить? — не удерживается Воронов, вскидывая бровь.

— Что? — непонимающе поднимаю на него взгляд и только сейчас понимаю, как близко мы стоим друг к другу, — для двоих тут места маловато.

Щеки моментально вспыхивают, и я отворачиваюсь, буркнув себе под нос:

— Не неси чепуху, Воронов.

Уверенно сдвигаю крышку сливного бака и, закатав рукав, опускаю руку в воду. Нащупываю круглый предмет с резьбой и достаю его осторожно, боясь повредить.

Даррен воспользовался своими знакомствами и связями, чтобы достать его для меня.

Поглаживаю телепорт большим пальцем и поднимаю левую руку, глядя на часы. Успели! У нас в запасе еще пять минут. И я выдыхаю в очередной раз, чувствуя, как спираль внутри расслабляется. Облокачиваюсь на стену и откидываю голову, прикрывая глаза. Все, последний шаг и мы будем почти на месте.

Вспоминаю слова Даррена, который давал наставления:

— Хрен знает, Кара, но я вообще кое-как уговорил сделать портал в те места. И то, согласились после того, как я сказал, что тебя он сам позвал. Я не в курсе, кто этот Сварог, но они все его боятся до усрачки.

— Хорошо, спасибо, — я сжала его руку в знак благодарности и попросила: — Можешь не говорить это Зои?

Конечно, эта информация меня сильно насторожила, вкупе с тем, что говорил Воронов. Впервые за все время закралось нехорошее предчувствие. Но отступать уже было поздно и некуда.

— Боишься, Грин? — тихо спросил Антонин, чуть склонившись ко мне.

Я открываю глаза и вглядываюсь в его гипнотизирующие болотного цвета радужки. Он смотрит в ответ прямо, взгляд спокойный. И я впервые отмечаю изменения, произошедшие в нем, едва самолет приземлился на его земле. Он расслабился. Это видно.

Никогда раньше Воронов не подтрунивал надо мной с легким флиртом, никогда не смотрел так многозначительно, словно говоря в своей манере «ну давай, девочка, покажи, на что способна».

Я вообще о многом задумываюсь впервые, когда напряжение покидает меня. Я так сильно боялась вмешательства и препятствий со стороны отца, что только это занимало мою голову. Теперь же я думаю о том, что находиться рядом с ним действительно небезопасно, нужно теперь быть настороже. Опускаю взгляд на телепорт, чтобы скрыть эмоции, смотрю на магический предмет, который медленно начинает набираться светом по спирали. Забрасываю цепочку Антонину на шею, для этого мне приходится встать на цыпочки, а ему склонить голову. Мы замираем на мгновение, встречаясь взглядами.

— Я — нет, — шепотом отвечаю на давно озвученный вопрос. — А ты?

— Не знаю, что это такое.

Я усмехаюсь, но вдруг дыхание перехватывает, когда Антонин резко притягивает меня за талию, прижимая к себе. Широко раскрытыми глазами смотрю на него, а он склоняется ниже, усмехнувшись одним уголком губ, и шепчет:

— Держись крепче, Грин. Это будет чертовски длинное перемещение.

А потом магия дергает меня с огромной силой из окружающего пространства, чтобы перенести в другое.

Я никогда раньше не пользовалась телепортами, мне не приходилось путешествовать магическими путями на далекое расстояние. Поэтому теперь приходится на себе узнать, что телепорт от портала отличается не только видом, но и самой физикой перемещения в пространстве. Порталы представляют собой связь двух магических проходов, перемещения через которые ощущаются так же, как пройти сквозь дверной проем. Телепорт же сначала резко выдергивает из пространства, вышибая дух, тянет куда-то на огромной скорости, крутит, вертит, а потом выплевывает, словно пережеванную вещь.

Именно так я себя чувствую, сидя на земле и спрятав лицо в коленях. Кажется, за время перемещения я успела несколько раз задохнуться. Теперь прихожу в себя, справляясь с тошнотой, а Антонин посмеивается надо мной. Хмуро оглядываю мужчину — его последствия портала будто и не тронули.

— Кажется, нам попался бракованный, — сдавленно говорю я, мысленно ругая Даррена. — Я чуть не задохнулась.

— С телепортом все в порядке, — бросает Антонин, отходя на пару шагов. Он всматривается в густую тайгу, которой покрыты горы. — Просто ты не привыкла к таким расстояниям.

Фыркаю, глядя на часы. Из-за моей вынужденной передышки мы теперь немного выбиваемся из графика. На месте, где нас ожидают, хотелось бы оказаться до темноты. Значит, пора выдвигаться бодрым шагом. Встаю с пня и оглядываюсь, снова ощущая мурашки. Небо ярко-голубое, солнце высоко, но от этого места все равно разит чем-то холодным. Заброшенное поселение, на окраине которого нас выбросило, выглядит зловеще. Покосившиеся старые дома с пустыми глазницами окон заставляют поежиться. Ветра нет совсем, стоит жара, но старый флюгер на ближайшем доме крутится вокруг своей оси, зловеще скрипя в непривычной тишине.

— Что здесь случилось? — спрашиваю, не в силах оторвать завороженного взгляда от картины передом мной.

— Даже знать не хочу, — его голос раздается настолько близко, что я вздрагиваю. Я ведь даже его шагов не услышала. Поднимаю на него голову, встречая хмурый взгляд, а он тем временем строго бросает: — Если ты отдышалась, предлагаю идти дальше. Пока тебя не хватился твой папочка и не поднял местных агентов по нашим следам.

Это здравая мысль. Зои будет прикрывать меня до последнего, но я все равно не могу исключать вариант преследования. Собственно, из-за этого у нас такой плотный тайминг.

Мимоходом недовольно отмечаю и удивляюсь смене настроения у Воронова. С насмешливо-игривого оно в момент меняется на настороженно-хмурое. Места эти на него так влияют, что ли? Я бросаю последний взгляд на вымершее поселение и, подхватив сумку, иду следом за Антонином, который, закинув свой рюкзак на плечо, широким шагом направляется в сторону узкой тропы, теряющейся в густом лесу.

Несмотря на жаркий день и небо без единого облачка, в лесу тенисто, влажно и прохладно. Переступаю по тропинке, оплетенной корнями, неторопливо двигаюсь за Вороновым и втайне радуюсь, что не одна здесь. Вековые ели стоят близко друг к другу, образуя неприступную зеленую стену, кроны теряются где-то в облаках, путаются ветками, создавая в некоторых местах почти вечерний полумрак. В каждом поросшем мхом пне мне мерещатся лица. Кажется, сам лес следит за нами, провожает, глядя в спину настороженным живым организмом, во владения которого попал чужак. Если в начале тропы еще слышались какие-то звуки и пение птиц, то сейчас, чем глубже мы заходили, чем выше поднимались по тропе, тем молчаливее становилась округа.

«…около часа вверх по тропе», — вспоминаю слова Сварога, написанные на пергаменте. Мне кажется, что иду уже два. Ноги наливаются свинцом, мышцы в районе лопаток немеют, в груди горит.

— Антонин! — окликаю, когда шаг замедляется настолько, что я больше не в силах за ним поспевать.

Он оборачивается, скептически осматривая меня с головы до ног. Наверное, выгляжу я и правда не очень, раз тут же слышу его усмешку. Он спускается по тропе навстречу.

— Никакой выносливости, — поддевает Воронов.

— Просто тропа все время идет вверх, — пытаюсь оправдаться, откручивая крышку пластиковой бутылки, чтобы сделать несколько глотков воды. Да, в последнее время, после отказа в должности агента, я совсем забросила спорт. По возвращении это нужно будет исправить. Пока пью, Воронов настороженно всматривается в лес, что не остается незамеченным. — Тоже ощущаешь это?

— Не могу избавиться от чувства, что мы пара овец, выбранная пастухом на заклание…

От такого сравнения посреди загадочного леса по позвоночнику неприятно пробегают мурашки, но я громко усмехаюсь, давая понять, что он слишком нагнетает.

— Ну, Воронов, мы с тобой явно не овцы. Сможем и постоять за себя. У меня есть магия, у тебя… — я запинаюсь, критично осмотрев его с ног до головы. — На крайний случай, руки, — заметив, как он тихо посмеялся, покачав головой, я обхожу его и направляюсь вперед по тропе, бросая на ходу: — Относись к этому как к приключению.

— Я посмотрю, как ты будешь относиться к этому как к приключению, когда мы будем спасать свои задницы…

Фыркаю, предпочитая проигнорировать его слова. Сейчас только дай волю фантазии, и я сама себя запугаю так, как не сможет ни одно чудище. Никаких плохих мыслей. Уж слишком я хотела вернуть себе магическую независимость, чтобы после того, как зашла так далеко, поддаваться страхам.

— И, вообще, думаю, здесь просто ощущается другая магия. Наверное, мы уже близко.

Оказалось, что я недалека от истины. Стоит нам пройти всего несколько сотен метров, как я утыкаюсь в огромное дерево, стоящее прямо посреди тропы. А вокруг плотным строем смыкаются кустарники, другие деревья и колючки. Я пытаюсь обойти его, но все мои попытки заканчиваются неудачей.

Воронов стоит поодаль, наблюдая за моими потугами прорваться сквозь защиту леса.

— Не понимаю, в чем смысл? — сердито спрашиваю я у леса, в сердцах стукнув дерево ладошкой, о чем тут же жалею и глажу, извиняясь. Но внутри все равно кипит раздражение и непонимание, когда я бросаю взгляд на Антонина. — Так и будешь стоять там как вкопанный?

— Жду, когда до тебя дойдет, — едко протягивает он с саркастичной улыбочкой на лице.

Прищуриваюсь, прожигая его недобрым взглядом, а потом снова поворачиваюсь к стене леса, которая не дает пройти дальше. Осматриваю ее и думаю, может попробовать наколдовать огонь? Но идея не очень удачная, вряд ли Сварог обрадуется, если я спалю его дом.

— Ты справишься, — издевательски заверяет меня Антонин и, сбросив рюкзак, садится на него, достав пачку сигарет. Закуривает и наблюдает внимательно за моими метаниями. Я хожу время от времени по тропе, в надежде, что проход откроется.

Взглядом обвожу большое дерево, стоящее на моем пути. От него веет магией, я ее чувствую покалыванием на коже. Наклоняю голову к плечу, гипнотизируя небольшое дупло. Может, дереву нужна какая-то дань? Или кровь? Я читала о контрактной магии, такую часто устанавливали в древние времена на свои поместья. Это обеспечивало сильную защиту, но магия крови была запрещена уже несколько сотен лет во всех цивилизованных странах.

Гнев отступает, уступив место размышлениям и задумчивости. Сложив руки на груди, я постукиваю себя пальцем по губам, пытаясь разгадать загадку.

— Как думаешь, Воронов, нам нужно сунуть туда руку?

Он насмешливо качает головой, откровенно веселясь:

— Только после тебя.

— Какой джентльмен, — я закатываю глаза, затем прикусываю губу в задумчивости, возвращаясь мыслями к пропуску. Сомнений уже не остается — магия пропустит, но ей нужно что-то взамен.

Простояв так несколько минут и перебрав с десяток вариантов, понимаю, что остается только один. Внутри нарастает тревога — мне это не нравится. Но и повернуть назад, отправившись отсюда восвояси, я тоже не готова.

Закатываю рукав легкой клетчатой рубашки на левой руке. Правая у меня рабочая, и мне не хотелось бы, чтобы она пострадала в случае чего. Сама не верю, что собираюсь совать руки во всякие ненадежные отверстия, но что-то подсказывает, что без этого пути дальше не будет.

Осторожно, стараясь ничего не касаться и, надеясь, что меня не схватит какой-нибудь зубастый обитатель этого гнездышка, просовываю руку и замираю. Ничего не происходит. Смотрю на Воронова через плечо вопросительно.

— Попробуй вторую, — просто предлагает он.

Сжимаю зубы, чтобы не сказать умнику пару ласковых. Глубоко дышу пару раз, а потом с опаской просовываю вторую. В тот же момент я чувствую, как меня простреливает импульс, словно бьет током, пытаюсь выдернуть руки, но что-то не пускает, какая-то сила держит меня. Лес начинает шуметь, переговариваясь о чем-то. Не успеваю поддаться панике, как все заканчивается — меня отпускают. Потеряв равновесие, я падаю на пятую точку и смотрю, как с оглушительным треском деревья расступаются прямо на глазах и открывается тропинка. Тяжело дыша от пережитого шока, я поднимаю руки, торопливо их осматривая. И первое облегчение сменяется ужасом. Я просто впадаю в ступор.

Браслетов нет. Того, что было со мной всю сознательную жизнь, — нет.

Они мой инструмент, без них я не колдую. Никто не колдует. Меня лишили моей магии за одну чертову секунду.

— Нет… — бормочу я в неверии и кидаюсь к дуплу, шарю там руками, но браслетов нет.

От шока не могу вздохнуть, руки мелко подрагивают. Воронов подходит ко мне, глядя сверху вниз с нескрываемой издевкой.

— Ну что, Грин, все еще не ощущаешь себя овцой?

Гнев на этого мерзавца отодвигает на задний план мой ужас. Но я, словно выброшенная на берег рыба, открываю рот, но ни одно слово не срывается с моих губ. Моя разумная сторона берет верх над эмоциями, и я осознаю, что теперь совершенно без защиты. Сразу вспоминаются все предостережения Зои, на которые у меня всегда был аргумент в виде магии.

Воронов растягивает губы в зловещей ухмылке, в его малахитовых глазах опасный огонек разгорается все ярче.

— Ну вот и все, — звучит как приговор. Совсем не скрытая угроза чувствуется в его словах. Смотрю на него хмуро снизу вверх, судорожно размышляя, что надо достать нож из рюкзака.

Он стоит в непозволительной близости от меня, почти нависая. Сердце гулко отдается в груди, учащая дыхание. Явственно ощущаю его запах, защекотавший ноздри: сигареты и что-то древесное, смешанное с мужским. Антонин склоняется к самому уху и тянет:

— Ну-ну, девочка, не расстраивайся. На крайний случай у тебя есть руки.

Сжимаю зубы, чтобы сдержать рвущийся наружу едкий ответ, только взгляд не могу контролировать, когда вскидываю голову. Антонин едко усмехается, а потом, закинув рюкзак на плечо, теряет ко мне интерес.

Он переводит взгляд на дерево, похитившее мои браслеты, и выдает задумчивое «хм-м». Меня пугает, когда он проделывает мои же действия. Хочет, чтобы его оковы тоже, наконец, пали. У меня и так дела плохи, но если Воронов еще и магию себе вернет, то домой я точно не вернусь. От напряжения даже дышать забываю.

Но ничего не происходит. Его браслеты остаются на месте. Он, кажется, не удивлен, будто ожидал этого. Как будто у него было объяснение. Поэтому сразу отправляется дальше, а мне требуется еще несколько секунд, чтобы прийти в себя. Я снова дышу, когда вижу, что у него не получилось. Запрещаю себе бояться и медленно поднимаю сумку, которая вдруг словно потяжелела.

Отпуская Воронова на десяток метров вперед, иду за ним неторопливо. Приближаться к нему не решаюсь. Пока бреду по тропинке, пытаюсь осознать свое состояние. Я впервые в жизни без браслетов с тех пор, как сила проявилась. Они всегда были частью меня, помогали творить заклинания, указывали принадлежность, концентрировали магию и усиливали ее. Никто не снимал их. Это могли сделать только в бюро в исключительных случаях.

Странно, но их потеря мое состояние не изменило. Как будто вообще ничего не произошло. Не было чувства опустошения, как от потери магии. Словно все мои силы были со мной. Но разве такое возможно?

Я складываю пальцы, чтобы вызвать огонь, и шепчу:

— Ignis.

Ничего не происходит. И я складываю руки в другой знак, взывая к стихии воздуха.

— Ventus navitas.

Снова ничего. Даже не колыхнулось вокруг.

За всеми своими стараниями понимаю, что от Воронова я отстала довольно сильно, и ускоряюсь, гипнотизируя его спину тяжелым взглядом. Мои нервы — натянутая струна, и когда он резко останавливается, я вздрагиваю от неожиданности, тревожно вцепляясь в свою сумку.

— Кажется, мы на месте.

Воронов стоит на краю лесной опушки, где тропинка заканчивается у входа в небольшую хижину. Поляна обжитая, здесь множество утвари, колодец. Еще какие-то небольшие постройки. Полноценное жилище какого-то отшельника, надежно спрятанное за стеной вековых деревьев.

Осторожно приближаюсь к Антонину, не отрывая настороженного взгляда от хижины. Напряжение, витающее в воздухе, можно хоть ножом резать. Сердце бьется часто и тревожно. Я жду, что Сварог выйдет к нам, жду хоть какого-то знака. Я так надеюсь…

Но хижина кажется пустой. От нее не веет жизнью. Как будто хозяина там нет.

— Такое ощущение, что там никого нет, — хрипло озвучиваю свои мысли и делаю шаг вперед, но Воронов ловит меня за запястье и дергает на себя.

— Не торопись с выводами, — грубо бросает он, игнорируя мое возмущенное шипение и всматриваясь в лес позади хижины.

— Он не выйдет к нам? — спрашиваю, параллельно выворачивая руку, чтобы Воронов ее отпустил. Прикосновение жжет кожу, и я незаметно тру запястье другой рукой.

Но ответить Антонин не успевает. Откуда ни возьмись с громким карканьем на нас пикирует огромный ворон. Я закрываю голову и сажусь на корточки, но птица, бросив небольшой конверт к ногам, улетает и теряется в кронах. Только хлопанье ее крыльев разносится эхом над верхушками.

Антонин поднимает письмо, и, распечатав, пробегает взглядом по строчкам. Воронов опускает голову и тихо смеется, качая головой.

— Попались.

Я, ничего не понимая, выдергиваю из его рук бумажку и читаю:

— «Прежде чем отыскать Цвет Перуна, пройдите испытания, чтобы очиститься. На рассвете седьмого дня, седьмого месяца, если вы будете достойны, обряд разрыва состоится».

В голове истошно орет здравый смысл, и я качаю головой. На такое я не подписывалась. Резко оборачиваюсь, чтобы уйти, но тропы позади меня нет. Есть уже знакомая магическая стена леса, у которой всего две задачи: некоторых — не впускать, других — не выпускать.

Я смотрю на Антонина так, будто он знает, что делать, как выбраться, но тот лишь пожимает плечами.

— Антонин, я не могу остаться здесь… Меня отец убьет…

— Для этого тебе нужно выжить, — едко замечает он, оглядываясь.

— Что? — в шоке смотрю на него, а он, наконец, удостоив меня взглядом, мерзко улыбается.

— Три недели в жутком лесу, полном чудовищ, совсем без магии… Что ж, девочка, желаю удачи, — и, криво усмехнувшись, Воронов идет в сторону хижины, оставляя меня одну стоять, опустив руки.

Я поворачиваюсь лицом к чаще, откуда пришла, закусываю губу, чтобы не расплакаться. Да, вот теперь овцой я себя почувствовала в полной мере.

ГЛАВА 4

Существуют люди, которые желают снять браслеты, считая их злом. Но официально уведомляем, это невозможно. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Одумайтесь, без них вы бессильны. Это ваша безопасность и ваша принадлежность. Без них вы — ничто.

Из публичного обращения Совета Управления к Отступникам.

— Не могу поверить, что нам предстоит жить в этом месте, — я замираю в дверях, критично осматривая помещение.

Антонин уже сбросил рюкзак и теперь стоит посреди, единственной комнаты, тоже оценивая пространство. Он заходит первый, и я, несмотря на свое состояние, еле сдерживаюсь от смешка — Воронов едва не бьется головой о балки.

Осторожно ступаю по скрипучим половицам и приближаюсь к нему, выглядывая из-за широкой спины.

Картина вокруг невеселая. Хижина предстает одним небольшим темным помещением с маленькими окнами и разделена на функциональные зоны. Отовсюду здесь веет стариной. Ссохшиеся деревянные половицы никогда не знали краски, стены из круглого бруса местами затыканы мхом. По правую сторону чернеет в углу небольшая старая печь. Рядом располагается маленькая зона кухни, где можно увидеть пожелтевшую от времени и плохого ухода посуду. Чуть дальше — рабочая зона, где развешаны пучки трав, сушатся какие-то цветы. Мне кажется, именно они создают в помещении такой приятный запах, перебивая даже сырость.

По левую сторону стоит немного покосившийся письменный стол, подпирающий окно. Над ним располагаются полки с пыльными книгами, у которых можно различить старые потрепанные корешки. На столешнице разбросаны пергаменты, травы и перья, словно кто-то бросил свои исследования или конспектирование, потому что его резко прервали. И конечно, мой взгляд, быстро оценив пространство, отмечает самое важное — кровать. Просторная, немного спрятавшаяся за ширмой.

Одна.

Я нервно поправляю свою сумку, отводя взгляд. Переступаю с ноги на ногу и, краснея, решаюсь задать вопрос, который беспокоит меня уже минут тридцать:

— Как думаешь, где здесь уборная?

Воронов бросает на меня злорадный взгляд, и его губы растягиваются в неприятной ухмылке. Я вижу ее в последнее время так часто, что невольно мелькает мысль: несмотря на всю тяжесть нашего положения, ему доставляют удовольствие мои страдания.

— На улице, — отвечает он, следя за реакцией.

— На… улице? — мне кажется, что я ослышалась.

Воронов делает жест, показывая следовать за ним. Я немного настораживаюсь, но послушно плетусь за мужчиной. Выйдя из дома, мы ступаем на широкую дорожку, которая приводит нас к пристройкам, где хранятся дрова, огорожены пустые загоны и клетки для животных, рядом какое-то строение из толстого бруса с одним маленьким окошком. Удивляет тот факт, что Антонин так уверенно ведет меня, будто действительно знает куда.

Скрип ссохшейся двери вырывает меня из мыслей, и я неверяще смотрю сначала на то, что он характеризует «уборной», а потом снова на Воронова.

— Ты издеваешься? — от возмущения голос взлетает на пару октав.

— А похоже, Грин? — он вскидывает бровь, складывая руки на груди, и кривая усмешка искажает губы.

— Да! — выпаливаю горячо и делаю шаг назад. — Я туда не пойду.

— Отлично! — Воронов отпускает дверцу «уборной», отчего она с противным скрипящим звуком захлопывается, поднимая клуб пыли, а потом разворачивается и идет обратно к дому, по пути насмешливо бросая: — Тогда можешь найти себе местечко в лесу. Мне плевать.

Выбрать для этих целей лес, где тропинки пропадают, когда им вздумается, не решаюсь. Зато эта ситуация еще лучше демонстрирует, что я не могу пробыть здесь три недели. Теперь — нет!

Спустя пару минут подхожу к стене леса, темнеющей голубовато-зеленой дымкой от ползущего по траве тумана, и смотрю на величественные деревья, которые возвышаются надо мной, своими верхушками стремясь высоко вверх. День идет на убыль, и солнце постепенно скрывается за кронами, оставляя поляну утопать в тени подступающей ночи.

Неожиданно осознаю, что теперь жду того, чего так боялась в последнее время — когда узнает отец. Как скоро он обнаружит, что меня нет? Когда забьет тревогу? Что предпримет и отправится ли вслед за мной? Может, он уже что-то делает?

А мне придется принять тот факт, что я проиграла, и отец был прав. Снова. Какое наказание мне грозит за подобную самодеятельность, я пока даже предположить не могу, но сейчас мне больше всего на свете хочется выбраться отсюда. Оказаться в своем безопасном доме и в понятной жизни.

Вдруг закрадывается мысль, а что, если отец не доберется до меня? Вокруг странный живой лес, и может статься так, что он не пропустит к нам никого. Мне не хочется об этом думать, но страх сковывает тяжестью сердце, пуская холодные щупальца прямо внутрь, а от безысходности представленной ситуации подступает тошнота. Я медленно оседаю на зеленую сочную траву, стараясь выровнять сердцебиение. Утыкаюсь лбом в колени, вдыхая влажный густой аромат примятой травы.

Узнай Воронов, о чем я думаю и как быстро пошла на попятную, обвинил бы в малодушии. Но желание избавиться от связи меня ослепило, заставило принимать скорые необдуманные решения и идти на компромиссы, которые я раньше бы и рассматривать не стала. Общаться с тем, кто хотел прикрыться мной, кто бы не терзаясь переживаниями убил, будь у него возможность. Жить с ним бок о бок, находить в его словах крупицы тайных знаний — это я еще могла допустить, потому что была под защитой своей семьи, страны и, в конце концов, магии. Но лететь с Вороновым непонятно куда, быть так далеко от дома, отдать единственное свое оружие и защиту, следуя указаниям странного колдуна, который пообещал что-то на словах, остаться один на один с наемником в опаснейшем месте без защиты…

Теперь мне кажется, что я была не смелой, а безумной.

Слова Воронова о Свароге казались просто байкой, которой он меня запугивал, не желая терять мнимую свободу. А сейчас вдруг мелькает мысль, что Антонин мог отговаривать меня лишь для того, чтобы подначить интерес и усыпить бдительность. А что, если он моими руками вытащил себя из ловушки, и это я теперь буду его ходячим аккумулятором? От подобных мыслей становится дурно, но я не могу перестать себя накручивать.

В какой-то момент я забыла об осторожности, и все рисовавшиеся трудности казались мелочью, которую можно было легко преодолеть ради высокой цели. Кто ж знал, что колдуну потребуется прохождение испытаний, в письме об этом не было ни слова. Я была готова заплатить, оказаться в долгу, подождать, если нужно, но не к тому, что меня лишат магии, заставят жить здесь несколько недель без возможности передумать и уйти, будут проверять, а потом решать: достойна ли такой привилегии.

Еще эти изменения в Воронове меня пугают. Из безразличного, язвящего время от времени угрюмого мужчины, казавшегося даже безобидным по большей части, он превратился в хищника. Непримиримого и дикого, совершенно непонятного. И я теперь беспрестанно прокручиваю в голове короткие записи из его личного дела, отчетливо вспомнив, кто такой Антонин Воронов. И мне не нравится, что я чувствую.

Страх. Опасность. Напряжение.

Даже когда его губы разрезала улыбка, глаза впивались тяжелым взглядом, скользили, изучали, впитывали реакции, я явственно в этот момент понимала, что бояться не должна. Страх скрыть сложно, он буквально осязаем и чувствуется острее. Хищники всегда нападают, когда жертва боится. А я теперь против него буквально с голыми руками.

Резко поднимаю голову, вспомнив про нож. Порывшись в сумке, достаю серебряный кинжал, который взяла с собой для того, чтобы срезать некоторые редкие грибы и травы, что надеялась встретить по дороге. Глупо было упускать такую возможность и пополнить свою домашнюю лабораторию уникальными ингредиентами. Но теперь он послужит и для другого, главное — продержаться несколько дней и дать время отцу и друзьям найти меня.

Эти мысли немного приободряют, и, сунув нож за пояс, я возвращаюсь в хижину, где Антонин как раз достает еду из рюкзака, которую он предусмотрительно взял с собой. Я вот об этом даже не подумала, моя голова была забита тем, чтобы не сбиться с тайминга и не раскрыть планов отцу раньше времени. Да и не подозревала я о том, что мне тут задержаться придется. На задворках мелькает резонный вопрос: как он ее протащил в самолет? Но я слишком зациклена на самобичевании, чтобы зацепиться за эту мысль, понимая еще острее, что я вообще не подготовлена ко всему, на что сама себя обрекла.

Неуверенно замираю на пороге. В хижине сгущается мрак, лишь одинокая свеча на столе разгоняет темноту в зоне кухни рядом с печкой. Антонин в этом маленьком доме кажется еще больше и словно заполняет собой пространство. Попереминавшись с ноги на ногу, ступаю внутрь. Сырой воздух неприятно липнет к коже и холодит. Сбросив сумку и порывшись в вещах, достаю кофту, чтобы согреться. Антонин к тому времени нарезает копченое мясо и овощи, разламывает хлеб и, разлив в глиняные чашки чай из своего термоса, бросает взгляд на меня. Я как раз уткнулась в одну из книг, которые раскрытыми лежат на столе, пытаясь разобрать, что там написано, но сгустившийся сумрак этому не способствует.

— Грин, — окликает он, усаживаясь на скрипучий табурет, — иди к столу, у тебя еще будет время все рассмотреть. Свет нужно потушить до темноты.

— Почему? — я тревожно вскидываю взгляд, и все слова с пожеланиями для него идти куда подальше вылетают из головы.

— Не будем так сразу привлекать внимание кого бы то ни было, пока не поймем, с чем столкнулись.

Мне не нравится, как звучат его слова, но остается лишь кивнуть. Отложив книгу, я присоединяюсь к Воронову и сажусь, поджимая под себя ноги. Желудок тут же предательски урчит, почувствовав запахи копченостей и свежих овощей. Отправив в рот кусок мяса, я смотрю на Антонина изучающе, чуть склонив голову. Мы впервые ужинаем вместе, и это ощущается так странно для меня, а он жует как ни в чем не бывало.

— Как думаешь, что Сварог имеет в виду под очищением? — осторожно задаю вопрос, не отрывая от Воронова взгляда, чтобы отследить реакцию и понять, знает ли он больше меня?

Антонин равнодушно пожимает плечами.

— Да что угодно. Будет зависеть от его больной фантазии. Думаю, долго в догадках нам теряться не придется.

— Надеюсь, испытания будут посильные, раз уж теперь мы оба без магии, — хмурюсь и откусываю огурец, удивляясь, почему здесь он ощущается гораздо вкуснее. Может, дело в свежем воздухе или в том, что я слишком сильно проголодалась за день. — Неужели обряд разрыва нельзя провести без этого?

— А ты не рассматриваешь вариант, что обряда нет? — криво усмехается Воронов.

— Тогда зачем это все?

— А вот это правильный вопрос, Грин, — Антонин указывает огурцом в мою сторону, а затем отправляет его в рот с аппетитным хрустом. — Это мы с тобой и выясним.

— Но я подумала, что приоритетнее для нас будет найти отсюда выход.

Антонин качает головой и нехорошо усмехается.

— Ты еще не поняла, самая умная девочка, что выхода отсюда нет? Мы на его территории.

Скептически смотрю на него и поджимаю губы.

— Я не собираюсь просто смириться с тем, что застряла тут.

— А у тебя есть выбор? — он внимательно смотрит на меня, задавая такой простой вопрос, и его спокойствие раздражает.

— Да, и я прямо завтра займусь этим.

Воронов скептически выгибает бровь, усмехается и выдает с сарказмом:

— Удачи.

Аппетит пропадает моментально. Бросаю на Воронова уничижительный взгляд и, встав, прохожу к своей сумке, чтобы достать шорты и растянутую старую футболку на десять размеров больше, которые служат пижамой. Прижав их к груди, неуверенно оборачиваюсь на Антонина.

— Ты мог бы выйти?

Он бросает на меня насмешливый взгляд, демонстративно осматривая сверху вниз, и снова возвращается к лицу, а потом отрезает:

— Нет.

Коротко выдыхаю, прикрыв глаза. Желание сказать ему что-то обидное велико, да только приходится сдержаться, чтобы он не взорвался, как в тот раз, рядом с трейлером. Как я могла вообще рассчитывать, что этот грубиян проявит хоть малейшее уважение и соблюдение приличий? Тут даже спор затевать бессмысленно, поэтому я резко задвигаю ширму и быстро переодеваюсь, жалея лишь о том, что не взяла теплую пижаму, потому что в этой слишком зябко. Но откуда мне было знать, что я замерзну в июне? Снова засовываю нож за пояс, складываю свои вещи аккуратно на стоящий рядом стул и неуверенно посматриваю на кровать.

— Антонин, — окликаю, надеясь, что мой голос ровный и спокойный, а не звенит от напряжения.

Слышу шаги, и Воронов отодвигает ширму, оказываясь совсем близко, вторгаясь в личное пространство.

— Выбираешь, с какой стороны будешь спать? — ехидно тянет он, опуская взгляд на меня и игнорируя мой возмущенный вид.

— Н-нет, — я резко оборачиваюсь, почти упираясь носом в его грудь. Инстинктивно делаю шаг назад, спотыкаюсь о кровать и с размаху падаю на нее. От собственной суетливости загораются щеки, теперь мое положение выглядит еще более жалко, а глаза Воронова сверкают в полумраке опасным блеском. — Я хотела предложить занимать кровать по очереди. Одну ночь ты, одну я, и так…

— Нет, Грин, — Антонин без улыбки смотрит на меня сверху вниз, — я буду спать на кровати все ночи, а вот где будешь ты — решать тебе.

Я даже теряюсь от такой категоричной наглости.

— Но… это же совершенно…

— Недопустимо? Возмутительно? Неприлично? Ну же, Грин… скажи, — он обхватывает меня за плечи и рывком поднимает с кровати. Я только яростно отталкиваю Антонина, чтобы он сделал шаг назад и дал мне выйти из этой ловушки.

— Ничего другого от тебя и не ждала, — рычу ему в лицо, но встречаюсь лишь с надменной холодной улыбкой.

— Как и я от тебя, Грин.

Я так сильно устала за этот день, что в сон проваливаюсь моментально, даже несмотря на все неудобства. Мою импровизированную «кровать» составляет лишь тонкий матрас из сена, который Воронов достал из-под еще одного. Небольшую подушку я также отвоевала у Антонина, а старый плед был сдернут с кровати, и я не побрезговала закутаться в него, когда стало совсем уж прохладно. Конечно, я изо всех сил старалась не заснуть первая, хотела дождаться, когда уснет Воронов, но он все не ложился. Ходил, прислушивался. Курил и стоял в проеме двери, всматриваясь в черную стену леса. Я немного ворочаюсь, укладываясь, — пол неровный, и мне кажется, что каждый стык досок впивается в мое тело. Я быстро согреваюсь, но об удобстве не может быть и речи. И тем не менее, все мои попытки бороться со сном терпят поражение.

Сплю я тревожно, на грани сна и яви, не давая себе расслабиться. Сны снятся странные, я явственно слышу шаги рядом время от времени, но выплыть из дремы не могу, такой уставшей и разбитой себя чувствую.

Но глубокой ночью я просыпаюсь и резко распахиваю глаза в ужасе оттого, что не могу дышать. Открываю рот, хватаю воздух, но не выходит. Меня бросает в жар и панику. Не могу пошевелиться, не могу сделать вдох, только сквозь подступающую истерику замечаю темный силуэт над собой и желтый взгляд. Такого всепоглощающего ужаса я не испытывала никогда в жизни. Я истошно кричу внутри своей головы, но не могу произнести и звука, а что-то извне придавливает все сильнее, сковывает горло, тяжестью ощущается на груди.

И чем меньше во мне остается жизни, тем отчетливее я вижу существо, которое убивает меня. Слышу хриплое дыхание возле лица, и мои глаза закатываются, а потом резко вспыхивает и тут же гаснет белая вспышка, и все наваждение спадает.

Я делаю громкий жадный вдох, снова ощущая жизнь, и захожусь рыданием от пережитого страха. Начинаю истерично брыкаться, пытаясь скинуть покрывало, освободиться. От накативших слез ничего не вижу, только вдруг чувствую чужие руки, ненавязчиво, но ощутимо крепко меня удерживающие. Краем сознания понимаю, что Воронов прижимает меня к себе, поглаживая волосы.

— Тихо, Грин, — хрипло шепчет он, — с тобой все в порядке. Все прошло.

Не могу отделаться от ощущения, что мне в любой момент будет нечем дышать. Дикий, липнущий холодным потом ужас явственно бурлит внутри, и меня трясет крупно. Цепляюсь дрожащими пальцами за майку Антонина и пытаюсь прогнать страшный образ, стоящий перед глазами. Постепенно начинаю обращать внимание на текущие ощущения. С каждой секундой мне становится теплее и спокойнее. Шершавые пальцы гладят мои волосы и спину, иногда задевая голые руки, а сама я полулежу на широкой мужской груди, чувствуя крепкие обволакивающие объятия.

Это так странно, слушать его дыхание и сердцебиение и успокаиваться. Во враге чувствовать защиту в данный момент и не шарахаться при осознании этого.

— Я никогда раньше не впадала в сонный паралич, — шепчу я хрипло, все еще ощущая волну неприятной дрожи только при воспоминании о пережитом.

— Это был не сонный паралич, — также негромко отзывается Воронов.

Холодок пробегает по позвоночнику, и я поднимаю взгляд, чуть отстранившись от Антонина. Сразу теряю тепло и ежусь.

— То есть… это было по-настоящему? Кто…

— Скорее всего, домовой.

— Но… почему?

— Потому что это дух дома, он его охраняет и защищает, может, принял нас за воров, — пожимает плечами Воронов.

— Тогда ему следовало придушить тебя, — бурчу я и слышу смешок Антонина. Встаю на ноги и потираю горло, подозрительно всматриваясь в темноту, тускло освещаемую полумесяцем. Потом, вспомнив про белую вспышку, бросаю взгляд на руки мужчины — в браслетах. — Что за вспышка света была, когда ты прогнал нечисть?

Антонин поправляет подушку и пожимает плечами.

— Я думал, это ты.

— Но я не могу колдовать без браслетов, — слышу скептический смешок, и Воронов укладывается, а я хмурюсь и тихо добавляю: — По крайне мере осознанно.

Я смотрю на свое спальное место, и по рукам бегут мурашки. И нож мой мне не помог. Не хочу туда возвращаться, после пережитого кошмара. Неуверенно спрашиваю у Антонина:

— Ты не против, если я лягу у стены?

— Нет, — отвечает он, и я тут же хватаю подушку и покрывало. Последнее сворачиваю и кладу посередине, между нами, чем вызываю фырканье Воронова. Залезаю на кровать и, забрав себе краешек одеяла, вжимаюсь спиной в стену. И с облегчением выдыхаю, тут гораздо удобнее и, кажется, безопаснее, чем мой островок матраса посреди пола.

— Как думаешь, почему он выбрал именно меня? — сонно спрашиваю у Антонина, медленно проваливаясь в дрему.

— Они порой и на хозяев нападают, я не знаю, Грин. Возможно, ты даже нечисть выбесила. И заметь, всего за несколько часов. Представляешь, как тяжело мне тебя не придушить…

Несмотря на угрожающие слова, тон его, подтрунивающий, не внушает страха.

— Мне не опасно теперь находиться здесь?

— Не опаснее, чем за пределами дома, — отмахивается Воронов и добавляет раздраженно: — Спи. Никто тебя больше не тронет.

Засыпаю быстро и больше этой ночью меня действительно никто не беспокоит.

Утром меня будит птичья трель, и в момент пробуждения кажется, что все лесные пташки собрались возле хижины, чтобы посоревноваться, кто кого переорет. Попытка уснуть снова, набросив подушку на голову, проваливается, и я раздраженно откидываю одеяло, чтобы сесть в кровати. Воронова рядом уже нет, что меня радует. В небольшое оконце льется яркий белый солнечный свет, и, взглянув на часы, выясняю, что сейчас только шесть утра.

Это похоже на издевательство какое-то. Я откидываюсь на постель, чувствуя тяжесть и легкую усталость. Отдыха оказалось недостаточно, но и уснуть больше не могу.

Встаю и со стоном потягиваюсь. Тело ломит с непривычки после вчерашнего броска по лесу. Взгляд натыкается на мое спальное место и невольно ежусь. Сейчас, при солнечном свете все кажется просто страшным сном, и не верится, что это со мной действительно произошло. Тряхнув головой, отгоняю неприятные мысли и, набросив рубашку, чтобы спастись от утренней прохлады, выхожу на улицу.

Легкий туман тут же обволакивает мои голые ноги, и я невольно плотнее кутаюсь в хлопковую ткань и двигаюсь в сторону, откуда доносятся монотонные повторяющиеся стуки. Приходится обойти хижину почти полностью, прежде чем мне открывается совершенно неожиданная картина.

Воронов колет дрова. Я замираю от удивления и просто пялюсь. Его волосы падают на глаза; торс, испещренный тонкими шрамами, блестит от пота, мышцы на руках напрягаются, выделяя оплетающие их вены, каждый раз, когда он заносит топор. Мой взгляд скользит по татуировкам на руках и спине Воронова, отмечая их смутно знакомые скандинавские мотивы, переплетенные в странных узорах, в которых словно вшита какая-то история. Вдруг хочется подойти ближе и изучить витиеватые рисунки, провести пальцем по знакам, найти начало и проследить историю до конца.

Ловлю себя на мысли, что рассматриваю мужчину слишком пристально и нагло, поэтому отвожу взгляд. Стоит мне сделать несколько шагов в его направлении, как Воронов замечает меня и останавливается, тяжело дыша. Облокотившись локтем на топор, наблюдает, как я высоко поднимаю ноги, ступая по узкой тропинке, чтобы длинная трава совсем не промочила меня росой.

— Почему так рано встал? — спрашиваю, наконец достигнув цели, и, широко, неуклюже шагнув последний раз, поднимаю на него взгляд в тот момент, когда он хмурится и, отставив топор, идет ко мне. Невольно напрягаюсь. Черт, я нож забыла! Настороженно выдаю: — Что?

Воронов протягивает руку и легко касается моего подбородка пальцами, чтобы чуть приподнять его. Наблюдаю за его взглядом и вижу, как он слегка морщится.

— Ты взяла аптечку или что-нибудь от синяков?

— Не подумала, что может понадобиться, — произношу негромко, замирая от прикосновения. Меня поражает, как быстро исчезает выстраиваемая месяцами дистанция и как легко она рушится об обстоятельства. И вот незнакомец вдруг становится единственным соратником.

— Ладно, сделаем сами, здесь явно можно добыть все ингредиенты.

Он опускает руку, но не отходит, стоит в шаге от меня и усмехается, доставая сигарету из пачки. Прикуривает, чуть прищуриваясь и произносит:

— А знаешь, Грин, ты в постели такая же невыносимая, как и за ее пределами.

Мгновение я ошарашенно молчу, а потом щеки вспыхивают от двусмысленности его фразы.

— Я… — растерявшись, не знаю, что ответить.

— Обожаешь отнимать у людей одеяло, — заканчивает он с ухмылкой, а потом подцепляет свою майку и перекидывает ее через плечо, не удосужившись одеться. Он обходит меня и направляется по тропинке к дому, бросая через плечо: — Пошли завтракать, Грин. Впереди непростой день.

Сразу после завтрака мы без проблем отыскиваем ингредиенты для мази от синяков и неторопливо ее готовим. Так как зеркала нет, приходится довериться Антонину в нанесении средства. Он выглядит чересчур сосредоточенным, когда втирает мазь в синяки, оставленные нечистью, и его серьезность заставляет меня чуть улыбнуться.

— Если я ему сразу не понравилась, он теперь постоянно будет искать способы мне навредить? — интересуюсь я у Воронова.

— Не думаю. Попугает немного и все, — небрежно отвечает он, но услышав мой скептический смешок, добавляет: — Домовой хоть и считается нечистью, все же не абсолютное зло и обычно добродушен. Одичал он тут, наверное. Вот и перегнул вчера.

Когда чуть позже появляется свободное время, я решаю поискать выход. Антонин уже сообщил про одну тропинку за хижиной, которая ведет вглубь леса, но я хочу найти путь назад, а не заходить еще дальше в дебри. Поэтому найти выход я настроилась решительно и даже вооружаюсь топором, угрожая лесу, что вырублю его к чертям. Воронов же, выкурив несколько сигарет и понаблюдав за тем, как я пару раз едва не отрубила себе пальцы на ногах, решает вмешаться.

— Грин, выхода тут нет, — раздраженно бросает он, выхватывая топор и указывая им на стену леса.

— Можно попробовать просто продираться сквозь дебри, — тяжело дышу от приложенных минутой ранее усилий, но мой взгляд упрям и несгибаем. — Там всего час спуска.

— Час по тропе, — Воронов перехватывает удобнее инструмент и смотрит на лес, мгновение обдумывая мое предложение, но потом качает головой, — даже если бы ты была в обычном лесу, двигаться без тропы тяжело, а здесь… Грин, тебя никто не выпустит. Ты сама пришла сюда и отдала свое единственное оружие…

Я не хочу его слушать, не хочу верить, что все так однозначно. Но его последние слова вдруг рождают надежду. Если я смогу колдовать даже без браслетов, то есть вероятность, что я вытащу нас отсюда.

— Я попробую, — перебиваю Воронова и поворачиваюсь к лесу, протягивая к нему руки.

Следующие несколько часов он вынужден наблюдать, как я бездарна в магии, когда нет браслетов, благодаря которым я колдовала всю жизнь. Услышав его очередное фырканье, я зло оборачиваюсь:

— Знаешь, если тебе есть чем помочь, то, пожалуйста, а если нет, — просто уйди, — рявкаю на него, и он поднимается с покосившейся лавочки и неторопливо приближается.

— Все еще хуже, чем мне говорили, — качает головой, и от его снисходительного взгляда у меня сводит челюсть.

— Кто же тебе что говорил, Воронов? — прищуриваюсь, упираю руки в бока.

— Браслеты действительно делают из вас калек.

— Браслеты помогают сконцентрировать силу и направить ее одним мощным импульсом в намерение — так получается магия, — чеканю заученные фразы из Теории магии и почему-то ужасно злюсь, меня обижает такое определение и бесит высокомерие.

— Здоровому дают костыли и говорят, что он может ходить только так, — спокойно гнет свое Антонин, приводя отвратительный пример. — И человек почему-то не задумывается, что без них он мог бы даже бегать. Но когда всю жизнь живешь с костылями, а потом вдруг их лишаешься, то нужно учиться ходить заново, Грин.

— Твои сравнения не имеют ничего общего с реальной картиной, — отворачиваюсь от него, не собираясь продолжать этот разговор.

— Посмотрим, что ты скажешь, когда снова сможешь колдовать без браслетов, а пока иди сюда, — он зовет меня за собой к большому дереву, и я, несмотря на раздражение, все же следую за ним. Антонин прикладывает ладонь к коре и кивает мне, чтобы я сделала то же самое. Я настороженно повторяю за ним и прикладываю руку. Пару мгновений ничего не происходит.

— Что…

— Чувствуешь?

Я удивленно выдыхаю и смотрю на Воронова, когда ощущаю энергию, пульсацию и силу, которая циркулирует внутри ствола.

— Да, чувствую, — почему-то вся злость и раздражение уходят и остаются только странные вибрации. — Что это?

— Это объяснение для тебя, почему искать выход бессмысленно, Грин. Это дерево напитано магией, оно барьер, как те щитовые чары, что творишь ты, только это масштабнее. Охранные чары, которые никогда не ослабнут, потому что черпают силу из земли… Сварог не просто колдун, он создал для себя огромный резерв внешней силы, которая подпитывает его и подчиняется только ему.

— Что ты хочешь сказать?

— То, что даже будь у тебя твои костыли, Грин, — голос Антонина понижается, и я вскидываю голову, встречаясь с ним взглядом. Его зеленые глаза, которые похожи на малахит, внимательно осматривают мое лицо. — Ты была бы бессильна. Нужно знать, как сплетена эта магия, чтобы понять, как ее ликвидировать.

Я сглатываю, хмурясь и ощущая долбящее сердце в груди, а потом опускаю руку, чтобы странное чувство внутри перестало ощущаться так сильно. Мне не нравится то, что говорит Антонин, это все может разрушить мои выстроенные планы. Такие охранные чары не пробить, а значит есть вероятность, что и отец не сможет добраться до меня. Но разве существует хоть что-то в этом мире, чего он сделать бы не смог?

Я поднимаю взгляд на Антонина и вижу, как он рассматривает меня внимательно, не мешая мне размышлять. В его взгляде отражается что-то тревожащее, будоражащее, оценивающее.

— Отец сможет разобраться… — вдруг тихо, но твердо говорю я, хотя дальнейшие слова буквально застревают в горле от изменившегося взгляда Воронова.

— Никто не придет.

— Нет, придет, — с нажимом упрямо говорю я и тычу пальцем в сторону мужчины. — И я не хочу слышать другого.

— Тогда ты просто идиотка!

— Вот и славно… умник, — повышаю тон, оскорбленная его оценкой. — Ты можешь планировать свой трехнедельный отпуск в этих сраных лесах, это ведь не на тебя покушалась нечисть в первые часы пребывания здесь. А я предпочту…

Я крупно вздрагиваю, когда из-за моего повышенного тона над нами, появившись из ниоткуда, взлетают птицы, тревожась и громко хлопая крыльями. Они зловеще кружат над поляной, создавая неимоверный шум и поднимая ветер, если такое вообще возможно. Антонин вдруг шагает на меня, толкая назад, и жестко впечатывает в дерево, скрываясь под его кроной. Я шокировано выдыхаю, цепляясь за его рубашку по бокам, пока он закрывает меня собой, вглядываясь в воронье. Его тело, прижимающее меня к грубой коре, твердое и горячее, и вместо того, чтобы озаботиться этой ситуацией, я вдруг понимаю, что не могу перестать думать о своих ощущениях.

Боже, здесь все встает с ног на голову, и вот у меня уже мурашки оттого, что меня впечатывают в дерево. Даю себе мысленную оплеуху и тут же предпринимаю попытки оттолкнуть его, но с тем же успехом я могла подвинуть дерево позади себя.

— Перестань ерзать, Грин, — шипит Воронов на ухо и сжимает руку на талии, фиксируя мое положение.

— Что ты делаешь? Это просто птицы…

Мне нужно, чтобы он перестал стоять так близко, потому что собственная реакция сбивает с толку и не нравится. Сердце бешено стучит в груди, а здравый смысл бьется внутри черепной коробки, яро протестуя.

— Не просто птицы, — заверяет Антонин. — Он наблюдает.

— Что? — не сдерживаюсь и кричу я.

Холодный ужас от этого открытия, пробежавший по позвоночнику, вытесняет все крамольные мысли, терзающие ранее. Я вскидываю голову, чтобы тоже всмотреться в птиц. Разве такое возможно?

— Тихо, — его ладонь закрывает мне рот и сбросить ее не получается. А когда я пытаюсь его укусить, чтобы он убрал руку, Воронов опускает на меня глаза, в которых застывает вопрос «серьезно?» и строго спрашивает: — Ты хоть раз в жизни можешь быть послушной?

Замираю, тяжело дыша от собственных телодвижений, и несмотря на то, что все внутри вопит от возмущения, киваю.

— Хорошо, — он убирает руку и делает шаг назад. — Стой здесь, а я все проверю.

— Нет, — снова хватаюсь цепкими пальцами за его рубашку, — я пойду с тобой.

Антонин закатывает глаза, но больше не спорит. Мы осторожно двигаемся по кромке леса, обходя хижину по широкой дуге, и в любой момент ожидая наткнуться на самого хозяина, но вскоре понимаем, что колдуна здесь нет.

— Смотри, — шепчу я и указываю пальцем на большую корзину, стоящую у входа. — Кажется, этого не было.

Рядом сидит ворон, и такой огромной птицы я еще никогда не видела. Массивный клюв и черные глаза сливаются с его оперением, сам он сплошная черная загадка, внимательно и разумно взирающая на нас. Вдруг он открывает клюв и каркает так громко, что мы отчетливо слышим это, даже несмотря на царящий гомон. Расправив широкие крылья, он взмывает вверх и улетает, а за ним следуют остальные птицы.

Наступает тишина. Оглушительная, по сравнению с еще недавним шумом. Пока я провожаю взглядом стаю пернатых, Воронов уже распечатывает письмо, которое брошено поверх ткани, прикрывающей корзину.

— «Надеюсь, ночь была спокойной, — Воронов хмыкает, бросая на меня ехидный взгляд. — Я подготовил для вас немного еды. Как понадобится еще, поставьте корзину на то же место. Не тратьте время на поиски выхода — его нет. — Теперь Антонин смотрит на меня взглядом „я же говорил“, я закатываю глаза. — Изучите лес. Цвет Перуна быстротечен. Если вы не найдете его, обряд не состоится».

— Да я передумала, — вдруг кричу куда-то в небо, — мне нахрен не сдался твой обряд. Засунь его себе…

— Тише, Грин, — усмехается Воронов, сверкнув глазами. — И почему ты учишься у меня только плохому?

Морщусь, потому что мне немного неловко от собственной вспышки. Как сильно все меняется здесь. Меняюсь я. Это настораживает и вгоняет в неспокойные размышления. Поджимаю губы, игнорируя Воронова, и тяжело вздыхаю.

— Надеюсь, еда не отравлена?

Он чуть откидывает голову и смеется. А я отмечаю, что снова удивляюсь тому, как он свободно чувствует себя здесь. Антонин тоже меняется, вижу, как раньше безопасный трейлер делал из него угрюмого, молчаливого отшельника, а опасный до чертиков лес раскрывает его с другой стороны, полным энергии и жизни. Здесь он является тем, кто знает, что делать и как выжить, словно находится в своей стихии. И это сейчас кажется странным, учитывая, что он выступал против этой затеи.

Я вспомнила, как настаивала на поездке. Вспомнила, как Зои предлагала ехать вместе. Сейчас мне страшно представить, чтобы с нами было к сегодняшнему дню. Зои, привыкшая к прекрасной удобной жизни и комфорту, была бы абсолютно несчастна и напугана поболее меня, а я бы занималась тем, что вечно ее успокаивала и извинялась, что втянула в неприятности. Перед Антонином хотя бы извиняться не тянет. Но, с другой стороны, Зои бы не позволила засунуть руки в чертово дупло. Тяжело вздохнув, отмечаю, что действительно много ругаюсь в последнее время. Плохому у Воронова и правда легко учиться.

Когда Джеймс Грин широким шагом заходит в комнату, собравшиеся вздрагивают и настороженно замирают. Им есть о чем волноваться — они редко видят его в гневе, он никогда не теряет контроль. Но сегодня Грин не просто зол до чертиков, впервые за много лет внутрь проникает страх. И эти чувства усугубляют его и без того сложный характер.

— Есть новости? — начинает без приветствий, вырывая сотрудников из монотонной работы. Он в святая святых, там, где каждого мага можно отследить, «отключить» или подслушать. Не то чтобы это делается по прихоти, и обычно даже ему сюда путь заказан, но Кара заставила его действовать грубо и быстро.

— Мистер Грин, — поспешно выдает один очкарик, привлекая его внимание, — удалось отследить ее по браслетам. Но последний сигнал был вот здесь, — он показывает на точку на карте, где-то у черта на куличках, — и больше не передавался. Либо что-то повредило браслеты, либо… — он мнется, бросая на него немного испуганный взгляд, и Джеймс вскидывает бровь, поторапливая его. — Она их сняла.

— Это невозможно, — отрезает, уставившись в эту точку, где что-то случилось с его девочкой. Снять браслеты под силу только их ребятам из Отдела магической безопасности. — А его отследили?

Паренек нервно кивает, но с таким видом, что становится ясно, там тоже пусто.

— Его последний сигнал пропал раньше, чем у мисс Грин, — торопливо говорит он, и указывает пальцем, — примерно вот здесь.

Интересно, они разделились? Он даже не знал, что для Кары было бы предпочтительнее.

Джеймс оборачивается к нервничающему Майку. Он друг семьи, но понимает, что сейчас с него требуют как с начальника всего гребаного Бюро, а не как с близкого человека. Второе лишь накладывает на него еще больше ответственности. — Что-то нарыл по этому ублюдку?

Майк понимает, о ком речь, а Грин не готов произносить имя наемника.

— Он получал почту всего пару раз, агент проверил, чтобы не было передано никаких артефактов. Это были просто письма, от тетушки, где не обсуждалось ничего странного. Мои люди бы заметили.

Грин прикрывает глаза, чтобы не взорваться. Верхняя губа дергается в сдерживаемом гневе. Он собирает всю волю в кулак и ледяным тоном произносит:

— У него нет тетушки. У него вообще никого нет, Майк. Его семья была убита, а брат проклят. Поместье родовое конфисковано и запечатано, он доступа к нему не имеет. Этот… наемник сам по себе. Ему могли писать только по делу. Именно поэтому я просил следить за ним круглосуточно, пока этот ублюдок находился рядом с моей дочерью. Но твои люди расслабились, — его тон обжигает холодом, он знает, как влияет на людей. — Приведи мне всех, кто работал по его делу, я допрошу каждого лично. А вы, — он оборачивается к небольшой группе тех, чьи силы и знания брошены ему на помощь, — продолжайте искать. Кто делал запрос правительству? Есть результат?

— Запрос принят, ждем ответа, — чеканит строгого вида молодая женщина, не отрывая взгляд от блокнота, в котором что-то торопливо размашисто пишет. — Пока, после обыска дома вашей дочери, стало известно одно, — она связалась в переписке с магом, чье имя Сварог, — она поднимает взгляд, и ее светлые глаза привлекают внимание Джеймса, пока она равнодушно его осматривает. — Все, что мне удалось узнать о нем, вам не понравится. Это лишь одно из известных его имен, а настоящего никто не знает. Легенды и страшилки о нем уходят глубоко в прошлое, но где берут начало — отследить пока не удалось. Практикует темнейшие искусства и, если верить рассказам, то и живет уже более трехсот лет благодаря именно им.

Он внимательно ее слушает, не перебивая. Впервые Джеймс не испытывает выжигающего внутренности раздражения. Пока это единственная информация, полученная за последние сутки, которая действительно ценная.

Черт возьми, Кара, во что ты влипла?

— Связи Сварога и Воронова я не нашла, ничего не указывает на то, что это спланированный обман, более того, есть какие-то слухи о том, что к краху семьи Воронова Сварог имел прямое отношение, но это я еще уточняю. Тем не менее я выяснила, что именно наемник сказал Каре Грин о Свароге, после чего она и принялась неосторожно о нем расспрашивать, чем и привлекла его внимание.

— Как вас зовут? — вдруг спрашивает он, перебив ее, и женщина замолкает, бесстрастно глядя в ответ. Ее глаза, слишком светлые, удивительно смотрятся в полумраке отдела, но от ее взгляда буквально мороз по коже.

— Это имеет какое-то значение? — в ее голосе сквозит неприкрытое недовольство тем, что ее перебили.

— Люси, — с нажимом обращается к ней Майк, и она бросает уничижительный взгляд в его сторону, а потом снова смотрит на Джеймса.

— Люси Тейлор, — отрезает она.

— Вы узнали это все за сутки?

Она вскидывает подбородок, бесстрастно оглядывая Джеймса.

— Я узнала больше, о чем и собиралась поведать, пока вы меня не перебили, — она делает паузу, и в этот момент тишина буквально звенит, но, удостоверившись, что ее никто впредь перебивать не собирается, Люси продолжает: — Есть мнение, что Сварог имеет огромные связи в своей стране, слишком много влиятельных людей обязаны ему чем-либо. Это может сильно усложнить наши попытки найти мисс Грин. Отсюда так же могу предположить, что ваша дочь заинтересовала колдуна своей фамилией и родственными связями. Воронов уже знал, что колдун не будет терять возможность добраться до влиятельного человека, и использовал мисс Грин в своих целях, а, именно, чтобы выбраться из-под стражи… — она замолкает, потому что раздается звонок ее телефона, и Люси, взглянув на экран и даже не извинившись перед собравшимися, отвечает на него…

Джеймс не слушает, о чем она говорит по телефону, погружаясь в свои мысли. Если Сварог через Кару хотел достать его, он с этим разберется, тут требования ему будут выставлены. Это хорошо! Если Воронова, тут сложнее, но тоже можно решить все мирно. Джеймс поможет Воронову и сделает все, чтобы дочь вернулась целой и невредимой. Он всегда это делал, нет никого и ничего ценнее этой девочки. Не отследил один раз, позволив попасть в такую ситуацию, не воспринял ее переживания об этой чертовой связи должным образом, заставив обратиться к чужому. Теперь Джеймс обязан сделать все, что в его силах.

— Мистер Грин, — строгий голос Люси Тейлор вырывает его из пучины переживаний, она смотрит своими яркими светлыми глазами, и он впервые видит в них толику сочувствия. Вот это ему чертовски не нравится. — С нами отказались сотрудничать и официально помогать в поисках. Мы сами по себе.

Ярость ослепляет его белой вспышкой, и он начинает раздавать приказы и действовать еще активнее, еще жестче.

— Майк, как я и сказал, приведи ко мне агентов, а также найди друзей Кары. Вы — продолжайте отслеживать сигнал с браслетов, наройте мне что-то, что можно использовать. Или вы тут просто штаны просиживаете? Начинайте оформление телепорта для меня и еще нескольких человек. Если будут вставлять палки в колеса, не спорьте, купите билеты на ближайший рейс. А вы, миссис Тейлор, пойдете со мной, поможете отправить мне запрос от моего имени.

Все с ажиотажем кидаются исполнять приказы, а Люси Тейлор берет блокнот, телефон, и они направляются на выход, вместе с Майком.

— Мисс Тейлор, — вдруг раздается ее голос, перебивая их с Майком разговор.

— Что? — почти рявкает, не понимая, к чему это она.

— Вы неправильно обратились ко мне, стоило уточнить, — его тон не оказывает на нее никакого впечатления, и поэтому она продолжает поправлять самого Джеймса Грина. — Обращайтесь ко мне мисс Тейлор.

Бросает раздраженный взгляд на Майка, но тот лишь пожимает плечами. Джеймс кивает Люси, и дальше до его кабинета они идут молча.

ГЛАВА 5

Ступив на путь мнимой стабильности и безопасности, мы позабыли ту древнюю магию, которой жили наши предки. Она была повсюду, вокруг нас, но мы потеряли к ней доступ, предав законы природы и тех сил, что оплетают нашу планету, словно паутина. Если так продолжится, большинство из нас вымрет или станет не особеннее простаков.

Фрагмент изъятого из публичного доступа обращения

Отступников к магическому сообществу.

У нас возникает негласное правило, что еду здесь готовит Воронов. У него это и получается гораздо вкуснее, да и проделывать все эти кулинарные трюки на открытом огне у меня нет ни единого желания. Обычно, пока Антонин готовит поесть, я разбираюсь в записях о растениях, заклинаниях и рунических символах. Здесь у колдуна хранится огромное количество книг, в которых записаны бесконечные схемы, рецепты и исследования. Я могла читать записи, где были руны и латынь, но иногда за разъяснениями приходилось обращаться к Воронову.

Еще одним испытанием для меня в нашей вынужденной изоляции стало мытье. Это было нелегко. На улице стоял импровизированный душ: сколоченная деревянная коробка с огромной бочкой на крыше, куда и заливалась вода, которая нагревалась за день от солнца. Я мечтала о горячей ванне, но имела лишь едва теплую воду, текущую тонкой струйкой. Хотелось лечь в воду, расслабиться, но вместо этого я пыталась наскоро сполоснуться, потому что даже нормальной двери этот душ не имел.

Антонин, видя мои мучения, предложил растопить баню, но когда я узнала, что так называется то страшное здание с одним маленьким окошком и полностью черное внутри, в котором мне к тому же предстояло остаться одной, то наотрез отказалась.

Следующие несколько дней проходят напряженно, потому что Антонин рвется изучить лес, а я жду отца и не хочу уходить отсюда ни на шаг, боясь пропустить момент, когда он придет за мной. Напряжение в эти дни настолько сильно сковало меня, что я либо огрызалась, либо молчала, чем бесила Воронова так сильно, что в итоге он перестал со мной разговаривать.

Однажды я ему сказала:

— Я не держу тебя, иди и исследуй эти дурацкие дебри сколько душе твоей угодно…

А потом замерла от страха, что он последует моему совету и уйдет, оставив меня одну. Но он не ушел и одну меня не оставил, и я никогда бы не призналась ему в том, как благодарна за это. Хотя иногда он смотрел на меня так, будто жалел, что не дал нечисти в первую ночь закончить свою работу. За это время Антонин успел исследовать поляну полностью и сделал вывод, что лес выпустит нас только в другую сторону, куда нам и советовал пойти изучать местность Сварог.

Все это время я ждала отца, не отходя от хижины ни на шаг, прислушиваясь и надеясь. Но сейчас, на исходе пятого дня, я сижу на лавочке и смотрю в эту неприступную стену, вдруг четко осознав, что папа не придет. Если бы мог, уже был бы здесь, с его возможностями и решимостью, он бы отыскал меня. Но, видимо, даже Джеймс Грин беспомощен перед этим лесом.

Пока томилась в ожидании, пыталась незаметно для Воронова колдовать. Не хотела, чтобы он издевался надо мной и снова шутил про браслеты, как про костыли. Тем более что колдовать не получалось. Лишь один раз за все время в моей руке вспыхнул и тут же погас огонек. Из всех стихий именно огонь давался мне легче всего, и поэтому я всегда считала, что буду хорошим агентом, ведь большинство боевых заклинаний базировались на стихии огня. Но каким бы чудом у меня не получилось его создать, больше такой трюк повторить не выходило.

Заметив сбоку движение, смаргиваю подступающие слезы и начинаю перебирать травы, которые нарвала у кромки леса. Не хочу, чтобы Воронов видел, что я расстроена. Раскладываю растения в разные стопки, чтобы каждое правильно засушить, сохранив их полезные свойства, и Антонин в этот момент присаживается рядом, закуривает, затянувшись сигаретой, и некоторое время мы молчим.

— Все еще ждешь его? — не без насмешки звучит его вопрос, отчего я лишь поджимаю губы.

Это вообще первые слова, которые он говорит мне за пару дней. Когда мы открывали рот, то постоянно спорили, но молчать оказалось еще сложнее. Я была уверена, еще один день — и кто-то из нас станет убийцей.

— Нет, — неохотно признаюсь, связывая небольшой пучок трав веревкой.

И не вру, с трудом, но я смогла признать, что если бы отец мог помочь, то уже сделал бы это. Мои друзья были правы с самого начала — не стоило сюда ехать. Не стоило доверять неизвестному колдуну, не стоило ждать, теряя время. Я здесь один на один со своим врагом, и по воле случая у нас общие цели. И я тешу себя мыслью, что пока между нами есть связь, я почти в безопасности рядом с ним. Почти.

Откладываю пучок трав и прямо смотрю на Воронова. Он, прищурившись от дыма, рассматривает меня.

— Ты знал, что все так обернется?

Антонин затягивается и не спешит отвечать. Выдыхает клуб дыма и протягивает руку, чтобы убрать запутавшуюся в волосах травинку. Жест такой необычный, что становится не по себе. Как часто в последнее время меня преследует это чувство.

— Предполагал.

— Ты говорил, что он практикует темную магию и что он опасен. Откуда тебе вообще все это известно?

Антонин подается чуть вперед и издевательски тянет:

— Я настолько хорошо себя веду, что ты забываешь, кто я, Грин?

— Я никогда не забываю, кто ты, — раздраженно отвернувшись, холодно произношу я, и Воронов хмыкает.

— Однажды я помешался на Свароге и преследовал его. Он хитрый и выживший из ума старик, наделенный огромной властью и жадный до расширения влияния.

Я чуть наклоняю голову, размышляя об услышанном.

— Хм, но почему он тогда все еще на свободе, раз такой опасный?

— Его влияние обеспечивает ему неприкосновенность. Многие из тех, кто сейчас у власти, шли к нему, желая избавиться от проблем, такие же люди, как ты. Сварог помогает, благодетельствует, но цена всегда высока, — Антонин задумчиво смотрит в небо, которое понемногу теряет яркость и окрашивается в розовые оттенки. Я тоже поднимаю голову, замечая показавшуюся на еще светлом небе луну, потом смотрю на Воронова, и мне кажется, что он погрузился в свои мысли.

— Ты тоже приходил к нему? — осторожно интересуюсь, разглядывая его профиль: немного кривой нос с горбинкой, — видимо его не раз ломали, — небольшие тонкие шрамы на лице, морщинки вокруг глаз и между бровей, поросль недлинной бороды на щеках и аккуратные тонкие губы, которые обхватывают фильтр сигареты.

— Не я, — после длительного молчания отвечает Воронов.

Терпеливо жду, не задавая больше вопросов и не перебивая. Понимаю, что впервые за все время нашего общения мы ступили на какую-то его личную тему, и мне не хочется спугнуть такое хрупкое оказанное доверие.

— Это был мой брат. Он дал необдуманную клятву не тому человеку.

— И решил, что Сварог поможет? — шепчу я.

— Решил. И променял клятву на служение, — медленно произносит Воронов. Тушит сигарету и тут же достает новую, прикуривая. Снова молчим некоторое время, а потом Антонин бесстрастно добавляет: — У него и сгинул.

Мне настолько искренне страшно за то, что пережил его брат и он сам, что я произношу порывисто:

— Мне так жаль, — я протягиваю руку и накрываю тыльную сторону ладони, чуть сжимая в приободряющем жесте. Он смотрит на наши руки и просто кивает.

— Я долго охотился за ним, но у этого сукиного сына отлично получается исчезать со всех радаров. А те, кто мог помочь, были у него на крючке.

— Ты так с ним и не встретился?

— Нет. Если Сварог не хочет, ты никогда его не найдешь. Это не позволит ни он сам, ни люди, которые его защищают, а таких много.

— И что ты предпринял дальше?

— Решил, что пойду тем же путем: заимею мощных союзников. Для этого мне нужно было стать полезным людям.

— Поэтому ты ступил на преступный путь и стал наемником? — это заставляет меня вспомнить, кто сидит рядом со мной, и я убираю руку. Антонин это замечает и усмехается. — Тебе удалось стать влиятельным?

— Кое-что удалось. Но главного я не достиг.

— И что это?

— Артефакт. Про него разлетались слухи. У группки умных людей получилось создать немыслимое. За артефактом стали охотиться не только Управления всех стран, но и частные коллекционеры. Я знал, что Сварогу эта вещица очень нужна — он падок на подобные трофеи, собирает все выдающееся. Если бы я добыл артефакт, я бы мог диктовать свои условия даже Сварогу. Артефакт уникален в своем роде, за него он бы многое отдал.

Задумчиво киваю, теперь понимая, почему тогда вмешалась третья сторона и мои догадки подтвердились, — Воронов был сам по себе, а не с отступниками. Мне очень интересно узнать про артефакт, но, сдается мне, стоит задать ему этот вопрос, и к личной теме мы не вернемся. Поэтому я решаю, что возможность еще будет.

— Так значит, даже будучи наемником, тебе не удалось достичь нужной цели?

— Сложно быстро догнать того, кто столетиями наращивал должников.

— А сколько ты уже в этом?

— Больше двадцати лет.

Мой рот, наверное, приоткрывается немного глупо, потому что я вглядываюсь в Воронова и пытаюсь понять, а сколько ему тогда лет. Почему-то эту информацию я пропустила, когда листала его дело, это же не список вменяемых ему преступлений, а потом и вовсе этот вопрос озвучиваю.

— Тридцать девять, — слышу в ответ и теперь понимаю, почему он постоянно относился ко мне со снисходительностью и считал маленькой глупой девочкой. Прямо как отец. Боже, да он и младше отца всего-то на шесть лет.

Антонин прищуривается, когда ловит мой растерянный взгляд.

— Что такое, Грин?

— Просто… ты выглядишь… — я замолкаю, вдруг тушуясь от мыслей, что была пара моментов, когда я оценивала Воронова, как мужчину. А этот гад, словно почувствовав мое смущение, еще и поддразнивает:

— Ну же, Грин, скажи, как я выгляжу, по-твоему?

Ничего не могу поделать с тем, что краска предательски заливает лицо, поэтому, стараясь занять руки, снова возвращаюсь к перебиранию трав. Слишком явственно я почувствовала в тот раз под деревом напряжение и мурашки от того, кто настолько меня старше. Воспоминания о том, как его тело вжимало меня тогда, совершенно не помогают горящим щекам, и я показательно небрежно пожимаю плечами.

— Ну вот так с ходу и не скажешь, что ты уже сорокалетний дед.

Воронов взрывается смехом от моих слов. Закашливается дымом и снова смеется. Я чуть выдыхаю, уже не чувствуя такой неловкости.

— Сорокалетний дед, Грин? — в его глазах плещется веселье. — Так меня еще никто не называл, невыносимая маленькая девочка.

— Поэтому я тебе и кажусь маленькой, Воронов, — тычу в него уже увядшей травинкой. — А на самом деле я взрослая и самодостаточная.

— Взрослые и самодостаточные не ждут, когда их спасет папочка, едва только попадают в переделку, — бьет он по больному, и веселое настроение между нами моментально испаряется.

Мгновение мы испепеляем друг друга взглядами, потом я бросаю травинку и встаю, но Воронов тут же хватает меня за рукав рубашки пальцами и говорит твердо:

— Сядь, Грин.

Хочется вырвать ткань и демонстративно удалиться, но понимаю, что лишь подтвержу его мнение обо мне, если так сделаю, поэтому набираю в грудь побольше воздуха и медленно сажусь. На самом деле обидно не от самих слов Воронова, а от их правдивости. Пока я росла под давлением своего отца, я всячески ему противилась, но тем не менее понимала, что всегда могу на него положиться, что если у меня возникнет проблема — он решит. Поэтому я так долго отрицала очевидное — здесь мне никто не поможет, и я должна выпутаться из этого сама. Или помочь Антонину всем, чем смогу. Именно помочь, разделить с ним это, а не рассчитывать, что вместо отца меня спасет Воронов.

Мысли снова тяжелым грузом навалились на меня, когда я поняла, что придется принять правила игры Сварога и сделать все, что нужно, чтобы выйти из этого леса живыми, а если повезет, так еще и свободными друг от друга. Это пугало меня до дрожи, но обратного пути нет.

— Ты прав, — негромко признаю я, прежде чем Воронов усугубит нашу с ним ситуацию, и удивляю его своими словами. Он даже замирает на мгновение, а потом с сомнением смотрит на меня. — Нет смысла больше ждать папу. Ведь нам не избежать того, что уготовано?

— Нет, не избежать, Грин, — спокойно подтверждает Антонин.

— Тогда… надо изучить лес и составить план, что делать дальше, — я сдаюсь, и зелень его глаз прошибает меня насквозь.

Он кивает, и мы смотрим друг на друга долгим взглядом, словно по-новому. За эти пять дней у нас получилось поговорить и узнать друг друга больше, чем за несколько месяцев до этого. Это нельзя назвать сближением или дружбой, но теперь нас определенно объединяет не только магическая связь, но и общие цели.

— Я хочу вернуться домой и просто жить, — тихо говорю Антонину, и сердце сжимается от страха. — Это место и магия другие, я не знаю, как себя вести здесь. Я хочу что-то делать, но чувствую невыносимую беспомощность.

— Ты не беспомощная, просто оказалась в мире, о котором ни черта не знаешь, — говорит Антонин и, зажав в зубах сигарету, протягивает руку и заправляет упавший на лицо локон за ухо. — Не бойся, маленькая, я вытащу тебя из этой передряги.

Я перевожу взгляд на лес, гипнотизируя ломаные силуэты деревьев в подступающей темноте и мерное покачивание ветвей на ветру. Мрачная картина уже не пугает так сильно, и я даже чуть улыбаюсь уголками губ. Железный обруч, сковывающий мое сердце беспокойством, немного ослабевает, потому что я, вопреки всему, поверила Воронову.

Ранним утром следующего дня стою на крыльце нашей хижины, потягиваясь. Солнце яркое и теплое, ласкает, и я подставляю ему лицо, зевая. Чувствую себя отдохнувшей и полной решимости. Отпустив ложные надежды, обретаю внутри легкость и понимание истинного пути в сложившейся ситуации.

Слышу мерный стук топора — Воронов опять развлекается с дровами. Это для меня кажется очень странным: его стремление употеть и устать с утра пораньше. Решаю не идти к нему и не смотреть на это представление, незачем лишний раз поддаваться искушению поглазеть на него.

Вместо этого беру котомку, куда складываю растения, нож и отправляюсь на поиски нескольких видов трав, которые заприметила еще вчера вечером. Но для сохранения всех магических свойств их необходимо собирать на рассвете. Этот лес — настоящая бесценная кладовая растений, которые мы в Академии на Травничестве изучали лишь по картинкам, а в дальнейшем закупали в специальных лавках, куда привозили товары со всего мира. Я уже нашла немало особо ценных экземпляров для домашней лаборатории и знала, что сэкономлю целое состояние, если все увезу с собой. А если наберу побольше, смогу даже немного продать.

Мне всегда нравился этот предмет больше остальных, а теперь, когда я оказалась в цветочном раю, хотелось заниматься травами вплотную. Приблизившись к лесу, спокойно приступаю к сборке и погружаюсь в этот медитативный процесс, получая неимоверное удовольствие. У некоторых трав нужно обобрать лишь листочки, а некоторые вырвать с корнем. Здесь чувствуется сила растений, в них не только целебные свойства, но и энергия этого волшебного леса. Поляна довольна большая, и я обычно двигаюсь по кромке леса, чего мне вполне хватает для того, чтобы собрать достаточное для разовой обработки количество растений. Но в этот раз я сама не замечаю, как деревья словно расступаются передо мной и заманивают в свои сети.

В какой-то момент понимаю, что вокруг меня стоит тишина, словно сама природа затаила дыхание в ожидании того, что грядет. Неслышно больше звука топора, неутомимого утреннего гомона птиц, и я поднимаю голову, в глубине души уже предчувствуя неприятности. Прежде мне не доводилось забредать в лес, это сложно было сделать сквозь заросли. И уж точно я не могла зайти сюда незаметно для себя.

Оглядываю обступившие меня деревья, толстые могучие стволы которых не объять одному человеку. В них полно жизни и энергии, которая этот лес питает. Отмечаю нетипичный для текущего времени сумрак — только ведь ярко светило рассветное солнце. Стараюсь не пугаться и не паниковать, оборачиваюсь, чтобы найти свой след, и примятая трава без труда позволяет мне это сделать, но, когда ступаю назад, моя нога проваливается в болото.

— Что? — я отшатываюсь назад, но там, где я стояла на твердой почве мгновением раньше, тоже болото.

Мои ноги по щиколотку проваливаются в трясину, я поднимаю их, слышу хлюпанье, переступаю и двигаюсь, но, куда бы я не наступила, теперь везде топь. И одновременно с этим словно звук миру прибавляют, потому что я начинаю слышать шелест листьев, глубинный треск деревьев. Они обсуждают меня, смотрят и говорят о чем-то. Я точно знаю, хоть понять эту речь мне не под силу. Рядом падает здоровая ветка, едва меня не прибив. Дергаюсь вбок и из-за того, что ноги в плену, теряю равновесие и падаю. Шум тревожно нарастает, как и стук моего сердца.

— Антонин! — кричу, набрав в грудь побольше воздуха.

Осознаю, что не смогу выпутаться сама. Начинаю паниковать, барахтаться сильнее, но это лишь усугубляет мое положение. Хаотично хватаюсь за травы, но им не по силам выдержать мой вес, вокруг деревья словно убрали свои руки-ветви, чтобы я не могла ухватиться за них и подтянуть себя.

Вдруг я чувствую, как что-то жесткое обвивает мои щиколотки и в трясину начинает тянуть еще сильнее. В ужасе кричу и зову Воронова, пытаясь ухватиться хотя бы за корни огромных деревьев, которые выступают над землей. Но руки уже мокрые и скользкие, а нечто из трясины продолжает меня затягивать. Полное бессилие и страх граничат с паникой. Топь уже утянула в свои объятия до пояса.

И никто мне не помогает, Антонин не слышит моего зова, лес бесстрастно смотрит, желая поглотить. А я сопротивляюсь изо всех сил, пытаюсь выкарабкаться. В какой-то момент, когда моя рука снова соскальзывает с корня, я вспоминаю о своем серебряном кинжале и, замахнувшись что есть силы, вбиваю его в выступающий корень дерева.

И тут же меня оглушает страшный вой, который идет из ниоткуда и отовсюду сразу. Непонимающе озираюсь, а поднявшийся ветер мешает рассмотреть хоть что-то, шумит недовольно лес. Я перехватываю руку поудобнее и пытаюсь подтянуться, но тут вижу, что из места, куда я воткнула нож, сочится кровь. Густая и алая, она зловеще обтекает лезвие и убегает струйкой по корням.

Вскрикиваю и отпускаю нож, отчего что-то, опутавшее мои ноги и талию, сильнее дергает вниз, и вот я уже почти по грудь в болоте. Шарю руками по поверхности и вижу, как все вокруг превратилось в кровавую трясину. Мои руки испачканы ею, я и сама измазана. Крик ужаса и отчаяния застревает где-то в горле, когда талию стискивает еще сильнее и последний рывок полностью утаскивает меня в трясину.

Космическая тишина оглушает, я чувствую, как твердые путы продолжают оплетать тело, добираясь до груди и шеи, и все тянут и тянут вниз. Мысль, что я вот так умру, протестом отражается глубоко внутри. Я брыкаюсь из последних сил, но все мои движения будто в желе, бессмысленны и не приносят никакого результата.

А потом страх, дикое желание жить и какой-то странный порыв бороться до конца словно рождает взрыв внутри меня. Жар распирает изнутри, я кричу, но не давлюсь грязью, не задыхаюсь… А в следующий миг ощущаю себя на поверхности.

Я просто лежу спиной на земле, на том же месте, тяжело дышу, уставившись на голубое небо, что проглядывает сквозь кроны. Даже мысли не допускаю, что надо отдышаться и прийти в себя. Вскакиваю и что есть сил бегу назад, по примятой на моем пути траве.

Дыхание сбито и эмоции душат. Из леса вылетаю пулей, ничего не замечая вокруг, и врезаюсь в Воронова, едва не сбивая того с ног. Он ловит меня одной рукой, и все вопросы застревают у него в горле, когда видит мое лицо.

Только в его руках я понимаю, как сильно меня трясет. Утираю слезы, тяжело дышу и пытаюсь взять себя в руки. Воронов, который ни черта не понимает, вдруг обнимает меня, прижимая к себе.

— Тише, маленькая, — слышу его голос где-то у себя в волосах. — Тише.

Ситуация повторяется. И вот он второй раз за неделю гладит меня по спине и успокаивающе шепчет что-то, пока я задыхаюсь от ужаса, цепляясь за его рубашку, как за единственную нить, связывающую с реальностью, потому что мозг услужливо подкидывает яркие картинки трясины и красного месива.

Странно смотрю на свои руки, на которых нет и следа крови. Могло ли мне показаться? Что это было? Галлюцинации? Антонин отбрасывает топор, что все это время держал в одной руке, и обхватывает мою голову ладонями, заставляя смотреть заплаканными глазами ему в лицо. Взгляд его полон мрачной решимости, а лицо сурово.

— Я тебя потерял, Грин. Что случилось? Можешь говорить?

Киваю, но когда открываю рот, не могу вымолвить и слова — слезы душат. И мне требуется еще несколько минут, чтобы прийти в себя, после чего я, наконец, отлипаю от Воронова.

Взгляд падает на упавший топор, что весь в крови.

— Ты убил кого-то? — хриплый шепот срывается с губ.

— Нет. Просто… чертовщина какая-то.

Он цепляет меня под локоть и ведет к умывальнику. Я жадно пью воду, умываюсь и, кажется, теперь готова говорить обо всем, что со мной приключилось. Отрывисто пересказываю Воронову, он слушает не перебивая.

Прижимаю руки к глазам, которые теперь сохнут и горят от слез, и выдыхаю с сожалением:

— Я нож свой потеряла где-то там.

— Найдем мы твой нож, — угрюмо успокаивает меня Антонин и кивает, — пошли, покажешь, где все это случилось.

Первый мой порыв — категорически отказаться, но потом я вдруг чувствую желание вернуться и посмотреть на то место еще раз. Слишком большое впечатление производят события, со мной случившиеся. А Воронов свое мнение не говорит, только вопросы странные задает, но не поясняет ничего. В его присутствии мне спокойнее, кажется, что если он рядом, с нами такое не случится.

Через несколько минут мы стоим на выжженной поляне, и я шокировано озираюсь.

— Я не уверена, что это то место. Там все было нормально… вроде бы.

Воронов бросает на меня странный взгляд и наклоняется, выдирая из корня кинжал.

— Твой?

— Мой, — подтверждаю хрипло и, прежде чем взять его из рук Антонина, разглядываю. Никакой крови нет. Я поднимаю взгляд на Воронова и смотрю в его малахитового цвета глаза. — Ты, наверное, думаешь, что я спятила…

— Я не думаю так, — он говорит негромко, но я замолкаю, удивляясь его словам.

— Ты веришь мне? — на краткий миг становится не по себе от того, сколько надежды я вкладываю в эти слова, но когда Антонин кивает, облегчение почти физически разливается по телу.

— Я тоже кое-что видел.

Вспоминаю топор в крови и не уверена, что хочу знать подробности. Но любопытство не дает отпустить все это.

— Что случилось?

— В дереве, что я рубил, оказалась голова.

Меня прошибает дрожью, и я сглатываю. Нет, теперь точно не хочу знать подробности.

— Тут-то и понял, раз со мной решили поиграть, значит, и с тобой тоже. Пошел тебя искать, а ты как сквозь землю провалилась и ни следа.

Он протягивает руку к дереву, которое я «ранила», и закрывает глаза, слушая, как в нем циркулирует жизнь и энергия. Я не спешу на этот раз повторять его действия. Не хочу вообще трогать здесь что бы то ни было.

— Что нам делать дальше? — растерянно спрашиваю у Воронова.

— Тебе лучше не отходить от меня, — мрачно отвечает он, убирая руки от дерева. — Не знаю, приглянулась ты лесу, и он тебя себе забрать хочет, либо это все проделки лешего, но постарайся одной не оставаться.

Как будто я собиралась! Мы с Вороновым разворачиваемся и идем к хижине. Я чувствую себя усталой, будто весь день уже прошел.

— Кара, — окликает он, и я вскидываю голову. Антонин кладет руку мне на плечо и легонько сжимает. — Колдовство что надо вышло.

Я оборачиваюсь на выжженный круг, идеально ровный и совершенно безжизненный, и, несмотря на его жутковатость, чуть улыбаюсь. Действительно, получилось неплохо даже без браслетов.

Вода нещадно хлюпает в моих кроссовках, когда я бегу по тропе, поскальзываясь на размокшей земле и пытаясь сохранить равновесие. С неба обрушивается нескончаемый поток дождя, с каждым раскатом грома и вспышкой, становясь будто бы сильнее. Очередной раскатистый звук вибрацией отражается в груди и настолько оглушителен, что хочется присесть на землю, закрыв голову руками.

Поспешно толкаю дверь хижины, и мы, наконец, заваливаемся в укрытие, тут же создавая на пороге лужи. Наша одежда вымокла до нитки и теперь холодом облепляет тело.

— Боже… — у меня зуб на зуб не попадает, пока я пытаюсь отдышаться. Холодная вода с неба, а теперь ледяная хижина. Тяжело опускаюсь на пол и опираюсь на письменный стол, восстанавливая дыхание.

Антонин в это время прислоняется спиной к двери, откинув на нее голову, и тоже тяжело дышит.

— Погодка что надо, а? — поддевает Воронов, и я не вижу в его глазах сожаления о том, что промок насквозь, скорее он наслаждается этим.

— Ты сумасшедший, — качаю головой, но тут же вздрагиваю, втянув голову в шею, когда мои слова тонут в оглушительном раскате грома. — Такое ощущение, что небеса сейчас разверзнутся…

Подобное проявление стихии для меня в новинку. Таких страшных гроз и сотрясающих землю раскатов грома я не знала раньше. А моментальная смена погоды была похожа на магию. Вот еще минуту назад была невыносимая духота, от которой хотелось снять кожу, а в следующий момент воздух наполнился озоном и петрикором, мгновенно остужая все вокруг.

— Мне кажется, я никогда не согреюсь, — стуча зубами, стягиваю с себя кроссовок и выливаю из него воду. В доме тело остывает очень быстро. Мельком смотрю на мокрого Воронова и ловлю его взгляд. Он смотрит на меня сверху вниз, изучающе скользя по чертам лица — Что?

Пару мгновений молчания, а потом он чуть охрипшим голосом отвечает:

— Ничего. Иди переодевайся.

Я и так собиралась это делать. Стягиваю второй ботинок и ухожу за ширму, пытаясь в своей сумке отыскать самые теплые вещи, которые додумалась взять с собой. Пару раз пытаюсь применить согревающие чары, но не удается сконцентрироваться. С грустью вспоминаю свои браслеты. Мне очень нужна моя магия, и пусть Воронов говорит, что она со мной всегда, доступ к ней закрыт. С браслетами все гораздо проще и понятнее.

Прежде чем снять футболку, оборачиваюсь, чтобы проверить, чем занят Воронов. Нет, он никогда не заглядывал за ширму, но я не могу избавиться от странного волнения. Сейчас он гремит чем-то в другой, «кухонной» стороне хижины. Перебрасываю за спину волосы и ежусь, когда по коже бьют мокрые кончики и с них начинает капать вода. Быстро заматываю их в пучок и натягиваю тонкий джемпер и джинсы.

Выйдя из-за ширмы, вижу, что Антонин сидит перед печью и разводит огонь. У меня готова пара ехидных фразочек по поводу протапливания комнаты в июне, но я оставляю их при себе, боясь, что он ответит мне «ну раз тебе не холодно…» и бросит затею обогреть наше небольшое пристанище.

Он снял рубашку, а мокрые штаны все еще прилипают к его ногам, выделяя мышцы на бедрах. Пару минут я снова разглядываю татуировки и шрамы, уносясь мыслями в размышления о значении рисунков и обстоятельствах, при которых получены шрамы, но вдруг дрова громко трещат, и я вздрагиваю.

Подхожу к Воронову, которому, наконец, удается разжечь огонь. Сухие ветки весело потрескивают, обещая одарить нас теплом, а Антонин все еще сидит на корточках, контролируя нестабильное пламя.

— Согрелась? — поднимает он на меня внимательный взгляд.

— Пока не очень, — беру небольшую лавочку, переставляя ее ближе к печке, и усаживаюсь рядом с Вороновым. Осматриваю его и говорю: — Тебе надо переодеться. Не хватало нам еще отвлекаться на твою простуду.

Мои слова звучат без должного веса, учитывая, что я сама время от времени трясусь, но Антонин встает молча и уходит за ширму. Через несколько мгновений он выходит оттуда, держа в руках свою рубашку.

— Эй, Грин! — окликает он, и стоит мне поднять голову, кидает в меня этой вещью. — На твою тоже.

Не успеваю ничего сказать, как он скрывается с моих глаз. Нерешительно помяв рубашку пару мгновений, все же накидываю мягкую флисовую вещицу, укутываясь в нее, и сразу чувствую себя гораздо уютнее.

Пламя притягивает взгляд своим танцем, а звонкий треск дров убаюкивает. Я перебираю мокрые волосы, распутывая локоны, и погружаюсь в свои мысли. Уставшее тело тоже расслабляется.

Наши с Вороновым многочасовые подъемы в горы, с густой порослью тайги изматывают слишком сильно. Я никогда не жаловалась на свою физическую подготовку, но выносливость на подъемах подводила, из-за чего приходилось делать частые привалы. Антонин исследовал бы лес гораздо быстрее, будучи один, но был вынужден ждать каждый раз, когда я отдышусь. А если мы еще и натыкались на редкие травы, то его ожидание затягивалось. Что удивительно, он не ругался на меня за это. Когда понимал, что я тут надолго, садился на какую-нибудь корягу и курил, посматривая в мою сторону.

За эти несколько дней блуждания по лесу, я поняла, что папоротник здесь повсюду. Где-то небольшой, около полуметра, а где-то и с меня ростом. Но как найти тот волшебный куст, который зацветет, я понятия не имела. И, кажется, Антонин тоже. По крайней мере, мне так казалось, потому что он вообще никак не комментировал нашу главную задачу. С нашими радиальными выходами в лес, Воронов стал задумчивее. Иногда я ловила на себе его тяжелые взгляды, иногда он смотрел вдаль, о чем-то размышляя, но все мысли его были скрыты от меня. Он не спешил делиться никакими выводами.

Мы нашли несколько горных речек, с чистейшей ледяной водой, а также большое тихое озеро с черной зеркальной гладью. Его плотно обступали столетние деревья, обнимая и охраняя от чужих глаз. Озеро звенело тишиной, не играла там рыба, не пели птицы, и каждый раз мне рядом с ним становилось не по себе, и я тянула Воронова оттуда, уводила его. А ему, наоборот, хотелось зачем-то его обойти, исследовать. Он мог долго вглядываться в темные воды, высматривая там что-то, ему нравилось слушать плеск волн о берег, словно он слышал в нем что-то еще. И это пугало меня еще больше.

Вновь раздавшийся раскат грома заставляет вздрогнуть. Я оборачиваюсь на шуршание на столе — Антонин достает еду. Взгляд останавливается на его руках, пока он режет большим ножом мясо. Слышу хмыканье и поднимаю взгляд — Воронов застает меня врасплох. Меня притягивают его глаза, они цвета хвои. И порой мне кажется, что они как лес, в котором мы оказались — красивый, но с затаившейся угрозой.

— Иди сюда, — говорит он, игнорируя мое смущение.

Пересаживаюсь и уверенно отправляю в рот кусок мяса. Здесь вся еда кажется вкуснее, даже несмотря на отсутствие разнообразия. Антонин разливает по кружкам настоявшийся чай на травах, который сам заваривает каждый вечер, и я осторожно отпиваю горячий ароматный напиток.

Есть особо не хочу, поэтому беру кружку, подхватываю гримуар Сварога, который изучаю по мере возможностей, и снова подсаживаюсь к печке. Еще вчера остановилась на развороте со странным обрядом, который меня заинтересовал. На бумаге была начертана спираль, на равных промежутках которой находились засечки. В самом центре располагался квадрат. Вся страница исписана пометками на незнакомом мне языке, поэтому я вожу пальчиком по записям, пытаясь отыскать хоть что-то понятное.

— Как думаешь, почему он оставил книгу нам? — спрашиваю у Воронова, наклоняя голову то так, то эдак, рассматривая схему. — Какой маг будет делиться подобным?

— Тот, который считает, что мы безнадежны? — раздается прямо рядом со мной, и я резко вскидываю голову, оказавшись нос к носу с Вороновым.

Быстро опускаю взгляд, возвращаясь к старым страницам, а Антонин присаживается рядом, прищурившись и тоже изучая обряд, который так меня заинтересовал.

— Ты понимаешь, что это значит? — тихо спрашиваю я, чуть повернув к нему книгу.

Он сидит слишком близко, и я четко осознаю, что меня очень волнует его присутствие. Я блуждаю взглядом по его профилю, и меня притягивает его сосредоточенный взгляд. А когда Воронов протягивает руку, чтобы повернуть книгу к себе побольше, и потом оставляет ладонь на моем колене, как бы невзначай, у меня перехватывает дыхание.

— Это обряд жертвоприношения для передачи жизненной силы, — поясняет он, бегая взглядом по строчкам. — Проводится в полнолуние. Вот эти точки, — Антонин указывает на засечки на спирали, — люди, которые помогают ведущему магу провести обряд.

— Что значит «для передачи жизненной силы»? — надеюсь, что мой голос не выдает излишнего волнения и дрожи, и звучит совсем как обычно.

— А то, Грин, — Антонин поднимает голову и смотрит мне в глаза, — что главное в этом мире сохранять баланс. Кого-то нужно принести в жертву, чтобы другой имел возможность жить.

Нас разделяют всего несколько сантиметров, и я вдруг чувствую это — притяжение, которому сложно сопротивляться. Невероятное, жгучее желание стать еще ближе. Это пугает меня, но я вижу, что он чувствует то же. Взгляд Воронова меняется, тяжелеет. Его большой палец легким, едва ощутимым касанием поглаживает мое колено, а я не могу разорвать зрительный контакт. Антонин опускает взгляд, смотрит на мои губы, а потом подается вперед, самую малость, но сам себя останавливает и чуть хмурится.

— Это закон жизни, — заканчивает Воронов, я чувствую его дыхание на своей коже и уже совершенно не думаю об обряде.

Мое сердце долбит в грудь, норовя выскочить, а подушечки пальцев аж покалывает от желания дотронуться до него. Это не поддается никакому объяснению, есть только дикая потребность.

— Не стоит читать такое на ночь, — грубая интонация голоса Воронова вырывает нас обоих из наваждения, и он резко забирает книгу из моих рук, захлопывая ее с характерным глухим звуком. Встает и отходит к столу, без особого уважения швырнув ценный гримуар прямо поверх бумаг и трав. — Тебе нужно отдохнуть, поэтому ложись спать, завтра идти дольше обычного.

С недоумением смотрю ему вслед, пока он не покидает хижину, а когда остаюсь одна, прячу лицо в ладонях, хорошенько потерев загоревшиеся щеки.

Боже, что это было?

Нет, конечно, я понимаю, что это было, просто разум кричит одно — какого хрена?

Это же чертов Воронов. Нет, даже не так, — это чертов старый Воронов. Наемник с отвратительным послужным списком. Да и просто неприятный тип, который себе на уме. И неплохо бы обо всем этом помнить, когда в следующий раз возникнет желание залезть на него.

Просто сумасшествие какое-то. Может, я надышалась чем-то? А может, напилась! Кто знает, чего там заваривает этот гад в свой волшебный чай.

Вскакиваю и быстро снимаю с себя его рубашку. Благо в комнате уже тепло, и я могу себе позволить это без ущерба для себя. Никаких больше его вещей на моем теле.

То и дело оглядываюсь на дверь, но Антонин не заходит, и, посидев еще немного, я собираюсь ложиться спать. Действительно, каждый день дается все сложнее из-за того, что приходится заходить все дальше. Но, прежде чем лечь, я прохожу к столу и ставлю там блюдечко с медом и стакан воды. Разламываю кусочек белого хлеба и кладу рядом. Проверяю, чтобы все стояло аккуратно, и чувствую себя немного глупо. Обряд задабривания домового, о котором рассказал мне Воронов, я теперь совершаю каждый вечер после той злополучной ночи. Ко мне домовой больше не приставал, но недовольство свое проявлял время от времени. Топал, издавал странные звуки, гремел посудой и тяжело вздыхал. Мне становилось совсем не по себе жить бок о бок с недовольной и незнакомой сущностью, и тогда, видя, как я дергаюсь, Антонин рассказал мне об обряде. Его нужно делать регулярно, и пусть я чувствую себя не очень комфортно, — все же подобные ритуалы мне чужды, — но это работает. По крайней мере, физическое ощущение злого взгляда в спину меня больше не беспокоит.

Удивительно осознавать, что такие простые действия, обряды, тоже являются частью магии, которая в эти моменты проявляется не заклинаниями и правильно сложенными жестами, не светом и стихийной силой, а чем-то совершенно невидимым, но таинственным и ощутимым.

— Магия внутри нас, Грин, — сказал мне однажды Воронов, хитро улыбаясь уголками губ.

И я, кажется, по-настоящему начала ощущать ее здесь. Она грела внутри и проявлялась иначе, потоком проходя через все тело и больше не концентрируясь ни в одном месте.

Забираюсь в кровать, подвернув под себя одеяло и отодвинувшись максимально к стенке. Тело гудит от усталости, и я прикрываю глаза, чувствуя, как сон медленно меня обволакивает, и я погружаюсь в негу. В полудреме чувствую, как кровать прогибается под весом мужского тела, а нос улавливает уже знакомый запах Антонина, в котором смешались дым, ветер и кожа. Это дарит странное умиротворение, и больше до утра я не просыпаюсь.