Рональд Малфи

Дарин,

Джонатану

и Саманте

дарю красоту

этой тайны…

Благодарности

За помощь в написании этого романа я кланяюсь Керри Эстевез, Юрису Юржевику, Дэйву Томасу, Дону Д’Ауриа, моему прекрасному редактору Лори Попп и Джеймсу Тампе. Спасибо Эдриен Джонс, Роберту Данбару, Грегу Гифьюну, Сюзан Скофилд, добрым людям из Horror Drive-In и Horrorworld, Diabolical Radio, Pod of Horror, The Funky Werepig, Сюзан Розен и Венди Уинтерс. И конечно, моим друзьям и семье.

Наконец, я благодарю всех фанатов, присылавших мне вопросы о книге и желавших поскорее ее прочесть. Вы раскрыли свои объятия этой маленькой истории задолго до того, как она вышла в свет.

Спасибо!

Искренне ваш,

Р. М.

Он мой брат, и я умру сотню раз,

лишь бы отомстить за его гибель.

Александр Шарп,

«Океанский штиль»

Хорошо писать — все равно что

плыть под водой, задержав дыхание.

Ф. Скотт Фицджеральд,

недатированное письмо к дочери

Часть 1. Незапятнанная земля

Глава 1

Говорят, что природа не знает смерти — ей известна лишь трансформация. На самом деле ничто не исчезает, какая-то часть всегда остается: след, кусочек, видимое сходство — что-то да есть. Можно превратить воду в пар, но она не исчезнет: конденсация вернет ее к жизни.

Думая о подобных вещах, мы должны понять: если чему-то суждено случиться — родиться, заявить о себе, выйти на свет — значит, оно было всегда. Формы развиваются и приходят в упадок, но вещи не исчезают. Творения и, следовательно, разрушения не существует — есть лишь трансформация. Вся жизнь — столкновение электронов и позитронов: преобразование материи в свет, в молекулярные потоки. Вода становится паром — и снова собой.

Когда мне было двадцать три, я написал роман под названием «Океанский штиль» — о мальчике, который едва не утонул. После этого в его мозгу словно открывается дверца, высвобождаются подавленные воспоминания. Но на самом деле история была о моем мертвом брате, Кайле.

Я писал ее вечерами за маленьким столом в унылой однокомнатной квартирке в Вашингтоне, в районе Джорджтаун; на другой стороне улицы была кучка университетских корпусов (в паре кварталов оттуда много лет назад снимали «Изгоняющего дьявола»). От чашки кофе — черного, без сахара — поднимались завитки пара, каплями оседая на правой стороне экрана, а слева стояла пепельница, щетинившаяся пожелтевшими, приплюснутыми бычками. Порой вентиляция в доме работала из рук вон плохо, и время от времени мне приходилось приподнимать рамы, чтобы впустить свежий воздух. Честно говоря, чаще я вспоминаю именно эти подробности — как открывал окна, курил бесконечные сигареты и чашку за чашкой пил маслянистый кофе, — а не работу над рукописью.

Я писал в помрачении, в тумане — на меня словно опустилась марлевая пелена. Черновик был готов, но потребовалось еще два года работы над собой и долгих размышлений, прежде чем я смог к нему вернуться и превратить его во что-то настоящее. Что бы за этим ни стояло, но мне было важно рассказать эту историю предельно честно. Закончив работу над черновиком, я спрятал его в стол и занялся другими делами. Лишь много месяцев спустя я понял, что достаточно вырос — и как человек, и как писатель, — чтобы вернуться к рукописи. Написанная мною история (несомненно вымышленная, фактически роман ужасов) для меня была так же реальна, как и воспоминания детства. Возвращаться в прошлое оказалось трудно. Годы превращаются в куски криптонита и вытягивают из нас веру, как вампиры тянут кровь… Повторное чтение рукописи едва не убило меня.

Но я доработал и завершил ее, словно в лихорадке. Все кончилось, и осталось лишь облегчение. Таким же усталым и вымотанным духовно и эмоционально я чувствовал себя после смерти младшего брата. Странно, что это сравнение не приходило мне на ум во время работы над рукописью, но теперь, когда с ней было покончено, оно обрушилось на меня, словно молот на гонг. Стало ясно: я не знал, что думать о своем детище.

Я не стал проверять текст на наличие противоречий и опечаток, просто послал его редактору, принимавшему рукописи в маленьком жанровом издательстве, с представителями которого я за несколько месяцев наладил диалог, пусть и формальный. Ответ не приходил, и я начал сомневаться: не в романе — в самом себе. Размышлял, хорошо ли я сделал, написав его. Никак не мог разобраться, увековечил ли память брата или продал и запятнал ее, превратив в цирковое шоу, доступное любому, кто заплатит за вход.

Несколько недель спустя, в день, когда лило так, словно начался потоп, редактор уведомил меня, что роман опубликуют. Он предложил несколько правок, но сказал, что это хорошая, сильная история, написанная живо, ярко и самобытно. Книгу внесли в список осенних релизов.

— Один вопрос, — сказал редактор.

— Да?

— «Александр Шарп»? — Это был nom de plume, который я поставил на обложку рукописи. — Почему вы решили использовать псевдоним?

Я постарался, чтобы мой голос в трубке звучал как можно безмятежнее:

— Решил посмотреть, вдруг мистеру Шарпу с книгоизданием повезет больше, чем мне. Думаю, так и есть.

Но это была ложь.

Я не мог признаться, что псевдоним помогал мне как бы «держаться в стороне». Казалось, что выдуманному незнакомцу раскрыть историю моего мертвого брата будет куда легче: он — никто из ниоткуда, а я был пристрастен, не мог отстраниться от действия. Все рисковало утонуть в отвратительной жалости к себе, чего я не хотел.

Ведь хорошие книги — это честные книги.

Я отпраздновал продажу рукописи с друзьями. Они угостили меня выпивкой и хотели пригласить и оплатить проститутку, хотя я наконец решился (пусть и не говорил об этом) сделать предложение Джоди Морган, с которой встречался уже давно. Дальше я праздновал один — гулял по Джорджтауну с полной пачкой сигарет и фляжкой «Уайлд Терки».

Желая убедиться, что это мне не снится, я снял трубку в таксофоне у какого-то бара и нажал на кнопки. Услышал несколько гудков, а затем — голос Адама, моего старшего брата.

— Кажется, я написал книгу о Кайле, — пьяно сказал я.

— Что ж, приятель, давно пора, — ответил Адам, и я почувствовал, как за спиной появляются крылья, а ноги отрываются от асфальта.

Время от времени я мысленно возвращался в ту позднюю осень, когда сидел, курил и писал о смерти младшего брата. Я помнил смену сезонов, о которой предупреждали листья на деревьях; ветреные, дождливые ночи, полные обещаний и дышавшие болотной влагой; резь в глазах, часами устремленных на мерцающий экран. Эта книга, единственная из всех написанных, не давала мне спать. Ночами я блуждал по улицам, словно зомби, почти в состоянии кататонии, а днем работал техническим редактором в «Вашингтон Пост» (денег хватало только на то, чтобы откупиться от домовладельца и набрать богемского пива и упаковок лапши быстрого приготовления).

Как-то вечером я лавировал между машинами на углу Четырнадцатой и Конститьюшн — одинокий прохожий в самом центре города под ледяным ливнем — и наконец подошел (пьяный, с зубами, стучавшими, как зерна в маракасе) к подножию монумента Вашингтону. А потом заявил фаллической конструкции: «Я тебя съем!» — эта фраза всегда звучит потрясающе, даже если обращена к каменному памятнику. Отсалютовал обелиску, развернулся на каблуках и двинулся через лужайку на Четырнадцатую улицу. Как я вернулся тогда в квартиру — до сих пор остается загадкой.

Эта книга была моим подарком Кайлу, но сам процесс написания — карой, а часы, которые я сгорбившись провел над рукописью, — моей епитимьей. Я никогда не верил ни в каких богов, и работа над рукописью оставалась единственным доступным мне покаянием. Думая о том времени, я вспоминаю его как нескончаемую муку.

Мне было тринадцать, когда умер Кайл.

Он погиб из-за меня.

Глава 2

Снег начался на выезде из Нью-Йорка; когда мы добрались до Мэриленда, мир скрылся под белым одеялом. Балтимор превратился в размытое пятно. Бастионы заводов и изрисованные граффити рекламные щиты казались безжизненно-серыми. Белесые столпы дыма вздымались в небо, как средневековые тюремные башни, и их вершины терялись в метели; тем временем автомобили начали съезжать на обочину в тревожно-красном мерцании задних фар и аварийных сигналов.

— Нужно остановиться, Трэвис, — сказала Джоди с пассажирского сиденья. Обхватив себя руками, она вглядывалась в ледяную слякоть на ветровом стекле.

— Обочина слишком узкая. Не хочу, чтобы в нас кто-то врезался.

— Ты хоть что-нибудь видишь?

Дворники ритмично лязгали, но температура упала настолько, что кое-где к ветровому стеклу прилипли кусочки льда. Я щелкнул кнопкой, включая обогрев стекол. Старая хонда кашлянула, взвыла, и приборная панель испустила жаркий едкий вздох. В салоне запахло горящими потными носками. Джоди откинулась на сиденье и застонала.

— Надеюсь, это не предзнаменование, — сказала она. — Не дурной знак.

— Я не суеверен.

— Потому что ты не чувствуешь иронии ситуации.

— Включи радио, — попросил я.

Буран стих, когда Милый Город1 превратился в стылое пятно в зеркале заднего вида. Еще через два часа, пока машина тащилась на запад по стремительно пустевшему шоссе, тучи разошлись, открывая серебристое полуденное небо. Вокруг нас лежали сугробы — укрытые снегом поля. Домов становилось все меньше, телефонные столбы сменились растрепанными елями, согнувшимися под тяжестью свежевыпавшего снега. Станция альтернативного рока, которую Джоди поймала в Балтиморе, с треском уступила волну сонному, гнусавому кантри.

Джоди выключила радио и посмотрела на дорожную карту у себя на коленях.

— Что за горы там впереди?

— Аллеганы2.

Бледные вершины, еле заметные во мгле, напоминали хребты бронтозавров.

— Боже. Уэстлейка даже на карте нет… — Она поглядела в окно. — Спорить готова: здесь ни одной живой души на двадцать или тридцать миль.

Хотя дорога была скользкой, я отвлекся от нее и бросил взгляд на жену. С резкими чертами лица, кожей цвета мокко и кудряшками, заправленными под жаккардовую кепку, она показалась мне очень юной. Нахлынули воспоминания о нашей первой зиме в Северном Лондоне: как мы жались к дровяной печке, пытаясь согреться, когда не смогли включить отопление, и смотрели по кабельному глупый британский ситком. Лондон был к нам добр, но мы мечтали вернуться в Америку — в мой родной штат — и наконец купить там свой дом.

Десять лет борьбы с бедностью кончились, когда мой последний роман, «Вид на реку», стал бестселлером и оказался в списке возможных голливудских экранизаций. Фильм так и не сняли, но сумма, указанная в предварительном соглашении, затмила все авансы от книгоиздательств, и мы решили сменить мрачную квартирку в Кентиш-Тауне на частный домик.

До звонка Адама мы не думали о возвращении в Штаты, но он сказал, что в его районе продается подходящий дом, прежние владельцы уже переехали и отчаянно хотят его продать. Проблем со сделкой не предвиделось. Мы с Джоди посоветовались и решили довериться моему старшему брату. Купили дом вслепую.

— Нервничаешь? — спросила Джоди.

— Из-за дома?

— Из-за того, что снова увидишь брата. — Ее рука опустилась на мое правое колено.

— Теперь между нами все хорошо, — сказал я, хотя с трудом вспомнил обстоятельства нашей последней встречи. Картинка перед глазами стояла яркая, но такими бывают сны или кошмары.

— Мы уже давно не отмечали Рождество в кругу семьи.

Я промолчал, не желая говорить о прошлом.

— Похоже, ты увез нас за край земли, — заметила Джоди, к счастью поменяв тему.

— Это, должно быть…

— Там, — сказала она. Ее голос зазвенел от восторга. — Вон там!

В раскинувшейся под нами долине, словно подснежник, вставал крохотный городок. Я различал узор улиц и огоньки светофоров, висевшие в воздухе, как елочные шарики. Двухэтажные здания с кирпичными фасадами и частные лавочки сгрудились по обочинам, словно пытаясь согреться. Дорога шла через центр и вела в горы — через поля, в которых изредка встречались похожие на россыпь поганок частные домики. Городок был окружен густым сосновым лесом, но за чернотой ветвей я вроде различил блеск воды.

Джоди рассмеялась:

— Только посмотри! Это же просто игрушечная деревенька.

— Добро пожаловать в Уэстлейк, — сказал я. — Следующая остановка — Юпитер.

Я свернул с шоссе на первом же съезде и повел хонду вниз по оледеневшему холму. Мы притормозили у развилки, и Джоди, достав из бардачка листок, прочла, куда поворачивать. Взяли влево и проехали через центр, обсуждая названия заведений, мимо которых проезжали: «Прачечная Кли», «Автозапчасти Зиппи», «Гуру-видео», «Музыкальная империя Тони». Наиболее оригинальными нам показались парикмахерская «Блеск на лысине» и бар в духе Дикого Запада, с распашными дверьми и коновязью, — «Текиловый пересмешник».

Мы свернули на Уотервью-корт и поехали по улице, превратившейся в однополоску; над нами нависали ветви деревьев.

— Заметил? — спросила Джоди.

— Что?

— Уотервью3. Как название твоей последней книги.

— Может, это еще одно из твоих любимых предзнаменований, — ответил я. — Только на сей раз — хорошее.

Уотервью закончилась тупиком, а вернее двориком, окруженным маленькими гостеприимными домами; их крыши поскрипывали под тяжестью снега.

— Вот и он, — сказал я и дважды просигналил.

Адам стоял в центре тупика — в огромном ярко-красном пуховике, вязаной шапке и тяжелых, словно у космонавта, ботинках. Под мышкой он держал закрытый пластиковый тубус. Рядом с ним в снегу резвились два шарика — Джейкоб и Мэдисон, мои племянник и племянница.

Улыбаясь, я просигналил в последний раз, а затем развернулся, чтобы припарковаться на обочине. Днище заскрипело — хонда наткнулась на оледеневший сугроб. Не успел я остановить машину, как Джоди выскочила наружу. Она бросилась к Адаму, одной рукой обняла его за шею и легонько клюнула в левую щеку. Мой брат был очень высоким, и Джоди едва-едва доставала ему до плеча.

— Эй, извращенец! — воскликнул я, выбираясь из машины. — Убери варежки от моей жены.

— Иди сюда, — сказал Адам и стиснул меня в объятиях. От него пахло дровами и лосьоном после бритья, и у меня перед глазами сразу же возникли картины прошлого. Я вспомнил нашего отца и такой же родной запах его кожи, когда мы были детьми.

— Вот черт, — сказал он, дыша мне в шею. — Рад снова видеть тебя, братишка.

Мы разжали объятия, и я оглядел его. Он был хорошо сложен, с внимательным, мудрым взглядом, способным становиться пронзительным, что не лишало его обаяния и не скрывало врожденного дружелюбия. Он использовал эту особенность, когда сделался полицейским, как и мечтал с самого детства. Внезапно я почувствовал такую гордость за брата, что у меня подкосились ноги.

— Отлично выглядишь, — сказал я.

— Дети! — обернувшись, позвал Адам.

Джейкоб и Мэдисон, проваливаясь в снег, кое-как подошли к нему, поправляя перчатки, вязаные шапочки и теплые наушники.

— Господи, как вы вымахали, — сказал я.

— Помните вашего дядю Трэвиса? — спросил Адам.

Я наклонился, чтобы они увидели мое лицо.

Мэдисон осторожно попятилась. Она была совсем крошкой, когда мы виделись в последний раз. Вряд ли я ей запомнился.

Десятилетний Джейкоб нахмурился и пару раз кивнул. Он был посмелей.

— Помню. Ты жил в другой стране.

— Да. В Англии.

— А люди там говорят на другом языке?

— Не, на том же, что и ты, приятель, — сказал я, имитируя говорок кокни. — От нас он пошел, то-то и оно.

Джейкоб рассмеялся.

Мэдисон набралась храбрости и шагнула ко мне, улыбаясь то ли из-за моей странной фразы, то ли из-за готовности, с которой брат рассмеялся.

— Ты привез что-нибудь из Англии? — спросил Джейкоб.

Глаза Мэдисон загорелись.

— А ну-ка хватит, — оборвал его Адам. — Ни к чему это.

Джейкоб уставился на ботинки, а Мэдисон все еще смотрела на меня, ожидая ответа на вопрос брата.

Я взглянул на Адама.

Он кивнул.

— Естественно, — сказал я, опуская руку в карман парки, и вытащил два сникерса, не съеденных по дороге из Нью-Йорка. Держа их, как веер карт, я протянул батончики детям.

Они схватили угощение со скоростью молнии. Мэдисон сразу же сорвала обертку со своего сникерса. Не прошло и секунды, как батончик оказался у нее во рту.

Моя золовка, Бет, вышла из дома и устремилась к нам по расчищенной от снега дорожке — умная, целеустремленная, сиявшая зрелой красотой матери двоих детей. В последний раз мы виделись еще до моего переезда в Северный Лондон. Тогда золовка назвала меня куском дерьма и, казалось, была готова выцарапать мне глаза.

— Я так рада тебя видеть, милая, — проворковала Бет, обнимая Джоди. Она была немного старше моей жены, но в эту минуту могла бы сойти за ее мать.

Затем Бет отступила от Джоди и подошла ко мне.

— Знаменитый писатель! — Она поцеловала меня в щеку.

— Привет, Бет.

— Хорошо выглядишь.

Конечно, она кривила душой. За последние несколько месяцев я похудел и побледнел, под глазами темнели мешки, а волосы слишком отросли, так что прическа казалась неопрятной — из-за творческого кризиса и бессонницы.

— Ладно, хватит болтовни! — Джоди просто сияла. — Покажите нам дом.

— Ага, — сказал я, оглядывая тупик. У каждого дома вроде бы стояла машина. — Который?

Адам выудил из кармана ключи.

— Здесь его нет. Идем.

Он повел нас к сосновому леску. Тропинка вела к деревьям и исчезала в чаще. Хрустя снегом, мы зашагали по ней.

Я начал смеяться, а потом остановился на середине пути.

— Ты шутишь, да?

Глаза Адама сверкнули.

— Видел бы ты, как грузчики подгоняли машину к дому! — И он двинулся дальше.

Джоди, шагавшая рядом со мной, задела меня плечом и прошептала:

— Если домик окажется имбирным, твоему брату придется несладко.

А потом мы вышли на поляну.

Перед нами стоял двухэтажный дом с фронтоном. Его опоясывала веранда, а серая черепичная крыша терялась за вуалью тонких ветвей. Дом был небольшим, и все же казался настоящим дворцом по сравнению с нашей клаустрофобической квартиркой в Северном Лондоне. Даже несмотря на косметические недостатки — в черепице зияли дыры, в балюстраде, ограждавшей крыльцо, недоставало столбиков, сайдинг требовалось срочно покрасить, — это был лучший дом на свете.

Адам присылал нам имейлы с фотографиями, но только стоя здесь, перед домом — нашим домом, — мы осознали, что все это реальность.

— Ну? — Он стоял у крыльца, подбоченясь. — Как, по-вашему, я справился?

— Просто идеально, — засмеялась Джоди, а потом обняла меня и поцеловала. Я ответил на поцелуй.

Джейкоб и Мэдисон захихикали.

— Ты тоже отлично справился, милый, — прошептала Джоди мне на ухо. Я обнял ее еще крепче.

Дом стоял на трех акрах земли, и его задний двор спускался к опушке густого соснового леса. Чащоба была огромной — в таких обычно терялись беспечные туристы — и тянулась на несколько сотен акров.

Вблизи дом казался почти по-человечески печальным в своей заброшенности. Ставни на окнах перекосились, стекла стали непрозрачными от пыли. Замерзшие цветы в проволочных корзинах свисали с навеса над верандой — они так разрослись, что их корни вылезли наружу и свисали, словно щупальца какой-то доисторической морской твари. Веревки плюща — затвердевшие на морозе, точно карандаши, — поднимались по облезлому, шелушившемуся сайдингу. Его краска поблекла, а доски потемнели, намекая на насекомых, скрывающихся под гниющим деревом.

Адам кинул мне ключи от дома.

— Так и будем стоять и смотреть, пока задницы не отморозим, или заценим берлогу?

Я отдал ключи Джоди и попросил:

— Давай. Сделай милость.

Джоди взошла на порог, замирая от скрипа ступеней под ногами. На ржавых цепях к тыльной стороне навеса крепились качели. Левая цепь была на несколько дюймов длиннее правой. Плетеное сиденье, по-видимому, исчезло давным-давно, и качели словно щерились полной клыков пастью. К электрическим лампам по обеим сторонам двери лепились птичьи гнезда; на досках под ними белели пятна помета, похожие на созвездия. Джоди, может, это и заметила, но виду не подала.

Она сунула ключ в замочную скважину, а мы сгрудились на пороге у нее за спиной. Все терпеливо ждали, когда она откроет дверь. Вместо этого Джоди рассмеялась.

— Что? — спросил я. — В чем дело?

— Это просто безумие, — ответила она. — Наш первый дом.

В доме царила атмосфера семидесятых: на половицах лежал нелепый ворсистый ковер, стены первого этажа были обиты панелями. Я в любой момент ожидал, что с потолка упадет диско-шар.

На полу кухни не хватало нескольких плиток, а стены, казалось, блевали розетками — многие из них болтались на проводах, выпав из гипсокартона.

Трансатлантические перевозчики все заставили нашими вещами и коробками, и мы переходили из комнаты в комнату, маневрируя, как крысы в лабиринте.

Джоди схватила меня за руку и стиснула ее, прошептав:

— Дом прекрасный.

— Ему нужен небольшой ремонт.

Наверху были две спальни — хозяйская и гостевая — и третья комната, которая могла стать прекрасным кабинетом для работы над моими рукописями и докторской диссертацией Джоди. Здесь же находилась вторая ванная. Я недовольно оглядел покрытый трещинками кафель и раковину — та, похоже, подтекала со времен президентства Эйзенхауэра4.

— Трэвис, — позвала Джоди. — Подойди. Ты глазам не поверишь…

Она была в хозяйской спальне на другом конце коридора. Грузчики оставили шкаф в центре комнаты и прислонили наши матрасы к стене; у противоположной стены к потолку поднималась стопка коробок с одеждой.

— Смотри, — сказала Джоди. Она уставилась в огромные окна, выходившие на задний двор. Я подошел к ней и поглядел поверх ее плеча. За белой простыней лужайки в сети голых ветвей в полуденном свете блестело озеро. На дальнем берегу чернели огромные скрученные сосны, их лапы покрывала белая пудра. Вид был захватывающий, живописный, и портила его только одна вещь в центре озера — какая-то темная странная конструкция, поднимавшаяся со льда.

— Ты знал, что здесь есть озеро?

— Нет, — сказал я. — Адам ничего мне не говорил.

— Боже, как чудесно! Поверить не могу, что оно наше.

— Конечно, наше. — Я поцеловал ее в шею и обнял сзади. — Как думаешь, что это за штуковина? Там, на льду?

— Понятия не имею, — сказала она. — Но не думаю, что она на льду. Посмотри вниз. Лед треснул, и видно воду.

— Странно, — заметил я.

И тут мы оба вздрогнули от визга, за которым последовал топот маленьких ножек по половицам. Это был не возглас играющего ребенка — в крике звучал страх и, возможно, боль.

Я метнулся на лестничную площадку второго этажа и увидел, как Мэдисон бежит к Бет. Та подхватила малышку и прижала ее к себе.

— Что случилось? — спросил я уже на середине лестницы.

Бет покачала головой: она не знала. Девочка вцепилась в нее, как обезьянка, и Бет пригладила ей волосы.

К ним подошел Адам и спросил Мэдисон, что случилось, но та не ответила. Всхлипы сделались тише, но девочка продолжала прятать лицо на плече Бет.

Адам произнес, глядя прямо на меня:

— Что такое? — Я онемел от обвинения, прозвучавшего в его голосе. — Что ты натворил?

Только когда из-за моей спины вышел Джейкоб, я понял, к кому обращался брат.

— Что случилось? — повторил он.

Джейкоб пожал плечами. Он выглядел несчастным.

— Мэдди испугалась.

— Испугалась чего?

И снова еле заметное пожатие плеч.

— Что-то ее напугало. Это был не я, клянусь!

Адам вздохнул и провел рукой по густым кудрявым волосам.

— Спускайся, Джейкоб.

Мальчик, будто автомат, запрыгал вниз по ступенькам.

Я тоже спустился, сунув руки в карманы. Остановился рядом с Бет и погладил Мэдисон по голове.

Девочка вывернулась и засучила ногами. Бет застонала, когда один из пинков угодил ей в живот.

— Прекрати немедленно, — прошептала она в волосы дочери.

— Ты не упоминал об озере позади дома, — сказал я Адаму.

— Правда?

— А подвал? Где он?

— На чердаке. Где же еще?

— Ха. Не увиливай от работы! — Я прошел мимо него по коридору — к двери, которую еще не открывал.

Адам проговорил мне вслед:

— Грузчики спустили туда все коробки с надписью кладовка.

— Спасибо за информацию. — Я открыл дверь. За ней была шаткая деревянная лестница, уводившая в бетонный подвал. Где-то внизу горела лампа, скудно освещая голые шлакоблочные стены. Я начал спускаться и на середине пути заметил голую лампочку в центре низкого потолка, висевшую на проводе. Шнур от нее покачивался, как карманные часы гипнотизера. Я перешагнул через коробки, сложенные у подножия лестницы, и потянул за него; шнур тотчас оборвался, оставшись у меня в руке. Лампочка закачалась; на стенах подвала заплясали тени.

— Проклятье.

Встав на цыпочки, я потянулся вверх и поправил ее, но не смог приладить шнур на место, чтобы выключить свет. В конце концов я просто повернул лампочку в патроне, и свет погас.

Остаток дня мы провели, перенося коробки из комнаты в комнату, собирая мебель, оттирая ванные и кухню и проникаясь теплом к нашему новому дому.

Когда спустилась ночь, все проголодались и устали. Дети начали капризничать, и Бет погнала их домой, настоятельно приглашая нас на ужин.

У них дома, собравшись на закрытой веранде с зимним подогревом, мы разделались с жареной свининой, стручковой фасолью, картофельным пюре и кукурузным хлебом. На десерт Бет поставила на стол яблочный пирог и мороженое, и дети закричали от радости. Джоди разливала кофе, а Адам рыскал по подвалу в поисках бутылки портвейна, никак не желавшей находиться. Наконец брат вернулся оттуда побежденным, с пустыми руками, и в награду за труды отрезал себе огромный кусок пирога.

Бет говорила о моем последнем романе «Вид на реку» и о том, как она познакомила с ним читателей из здешнего книжного клуба.

— С большинством из них вы встретитесь на следующей неделе — мы пригласим их на рождественскую вечеринку. Прекрасная возможность познакомиться с новыми соседями!

— Пожалуйста, Бет, — сказал я. — Не утруждайся из-за нас.

— У меня все равно назначена встреча книжного клуба. Я просто приглашу немного больше народу и велю им принести угощения. Будет весело.

— Это хороший город, — сказал Адам. — Тихий, дружелюбный.

— Ты знаешь людей, живших в нашем доме? — спросила Джоди.

— Дентмены, — ответил Адам. — Пожалуй, мы немного их знали.

— Совсем не знали, — поправила Бет. — Они были странные. Очень замкнутые...

Адам пожал плечами.

— Любовь к уединению не делает людей странными, милая.

Бет махнула на него рукой и повернулась к Джоди.

— Не слушайте его. Они были странными.

— Ну, дом мы купили удачно, — сказал я.

— Недвижимость здесь не очень дорогая, — ответил Адам с набитым ртом. — Это страшная тайна от всего остального штата. Эти лузеры в Балтиморе не знают, что упускают.

— Лузеры, — хихикая, повторила Мэдисон.

— И еще, — продолжил он, — это идеальное место, чтобы растить детей.

— Да, Адам, — пропела Джоди. — Пожалуйста, объясни это моему мужу. Похоже, он понятия не имеет, что часики тикают.

Застонав, я о