Оглавление

Есть продукты вкусные, есть продукты полезные…

Есть водка и семечки.

Народная мудрость

Глава 1

Солнце ковыряло глаза — неотступно, непреодолимо, с силой, присущей стихии, и никак не менее того. Не как в детстве, когда солнце ласково будит тебя сквозь веки материнским теплом, не как в отрочестве, когда теплые лучи обещают новый интересный день, а как во взрослой жизни, когда после ночного загула проблемы, долги, кредиты и прочие прелести жизни возвращаются и говорят: «Мы тут».

Продрав глаза, я окинул взглядом свою комнату, и взгляд зацепился за массивного мужика, сидевшего прямо напротив окна и глядевшего в упор на меня. Голова гудела, разум, отчаянно запуская все шесть цилиндров, проходил степени адаптации к новому дню через паническую идентификацию: кто я, где я, руки — 2 штуки, ноги — 2 штуки…

— Проснулся? Я задрался ждать, когда ты откроешь очи и придешь в себя…

Пытаясь сесть, испытывая тошноту и жажду одновременно, головокружение и попытки повалиться вбок, я принял более-менее вертикальное положение:

— Вы, блядь, кто? Двери я запираю, гостей не звал, пил в одиночестве, соседей нет…

— Знаешь как говорили шумеры: без воды нет правды, без вина нет дня. Иди в душ, и потом поговорим.

Уползая в душ своей маленькой однокомнатной квартиры, я ничему не удивлялся. Примерно два месяца жизнь моя катилась под откос по нарастающей — одиночные и свальные пьянки с незнакомыми людьми, нарастание долгов, потеря работы после крушения бизнеса, уход жены — все дни сливались в один непрерывный кураж с периодическими попытками занять денег у кого-нибудь для продолжения пьянки… Детская попытка спрятаться от реальности, только прячешься на дне стакана, а не под одеялом…

Кто ты, незнакомец в комнате, сидящий уверенно, как хозяин?

Стоя под струями горячей воды, я понял, что совершенно не могу воспроизвести черты лица своего гостя. Лицо широкое, без особых примет, глаза непонятные, одежда не пойми какая, уйди он сейчас — и не вспомню, кто и как.

Вернувшись в комнату, я застал своего визави сидящим перед журнальным столиком, заставленным глиняными плошками с горячим тушеным мясом и амфорами с вином. Хрен знает почему, но, глядя на это изобилие, я сразу понял, что это амфоры, а не что-то другое. Протянув руку вперед, я спросил:

— Эээ, это что?

Гость, широко поведя рукой, благосклонно сказал:

— Сядь и поешь, а то на поднятого похож лицом и духом, как ты вообще выжил в таком угаре? Даже Калигула, когда пил, делал перерывы и приходил в себя, отмокая в ванне и лежа в кровати…

Калигула, шумеры — башка трещала, мысли разбредались.

— Прежде чем преломим хлеб… кто вы такой и как попали ко мне в квартиру?

Гость тяжело поднялся и, несмотря на внешне не очень внушительные габариты, навис надо мной и заслонил буквально весь свет.

— Называй меня «отец», — глухо проговорил он и протянут ко мне левую руку. — Я должен предупредить: место, которого я коснусь у тебя впервые, больше никогда не сможет испытать боль или какие-либо другие ощущения.

— Обожжешь?

— Даже не представляешь, как обожгу. Жизнь твоя должна сменит вектор, цвет… и вообще ты сегодня умрешь.

Я сел на табурет перед столиком, игнорируя протянутую левую руку, и сказал:

— Дай помру, хорошо поев накануне.

— Вот это по-нашему, вот это хорошо, — неожиданно обрадовался незнакомец, или «отец», как он велел себя называть, и сел напротив меня.

Мясо пахло одуряюще, тошнота временно отступила, и перед глазами прояснилось. Прожевав первый кусок непонятно чьего мяса с пряной подливой, я налил в странную щербатую чашку густого, как сок с мякотью, вина, смачно отхлебнул и подавился — вино жгло, как огонь… Что за на хрен, почему так крепко?

— А-а-а! Отвык на своей бормотухе от благородных напитков — ничего, оживешь, соберешься, и ничего не будет проблемой в этой жизни… Правда, и вкус уйдет, и цвет… Ешь, пока можешь, для меня все сейчас сухое и пресное, как пепел.

— Вернемся к вопросу: кто вы такой и как попали ко мне домой? — спросил я, продолжая жевать.

— Время пришло — пора тебе перестать жить твою никчемную жизнь и родиться для жизни вечной и полной силы…

Блин, очередной проповедник, сейчас начнется Иегова, бог, милость и прочая хрень… как он попал ко мне?

— Для меня нет замков и нет преград, предназначенное мне от меня не скроется даже за замком и стеной, даже в другом мире.

— Предназначенное?

— Ты был рожден для этого часа.

Помпезно, но вряд ли. Родился, учился и прочая хрень как у всех — средняя жизнь, нищее детство, учеба, голодное студенчество, диплом, никому не нужная работа и финал — долги, разбитая семья…

Звонок на сотовый — длинный и громкий, так звонят коллекторы и бывшие жены, так звонят из отдела кадров сообщить, что ты уволен…

— Кто? Бла-бла-бла — кто-то хрен знает чей-то, по поручению в предписание, погасить незамедлительно, иначе санкции, вызов суд…

Гость вырвал у меня трубку и тягучим, литым голосом протянул:

— Этаж какой? Где ты сидишь, тварь, два раза не повторяю… Этаж какой? Девятнадцатый, хорошо. Подойди к окну — что перед тобой? Город? Хорошо, слушай меня… В твоем офисе только одна дверь, ты на девятнадцатом этаже, только я говорю тебе правду, больше никто не позвонит по этому номеру. Переведи все деньги, которые у тебя есть, на этот номер, открой окно и прыгай. Когда прыгнешь, улыбнись, раб!

Отключив телефон, он бросил трубку на кровать и устало потер лицо.

— О чем бишь я? Я пришел открыть тебе глаза, научить тебя видеть мир и помочь тебе родиться для жизни вечной.

— Оставь эту религиозную хрень, жизнь вечная и прочая лабуда — тошно, одни спасатели вокруг…

— Что? Я спасать тебя не намерен, столкну в воду и посмотрю: поплывешь — хорошо, утонешь — хрен с тобой, у меня впереди вечность.

Горячая еда и алкоголь времен мезозоя сделали свое дело — глаза у меня открылись, мысли забегали.

— Вернемся к нашим баранам: кто ты и что тут делаешь?

— Поел? Слава богам небесным и подземным! — Незнакомец протянул мне чашку с дымящимся раствором, напоминающим жидкий чай. — Пей залпом — или прибью, как Сварог черепаху, — и заржал как бешеный.

Взяв в руки чашку, я хлебнул и, ощущая горячий раствор во рту, по вкусу напоминающий отвар лука, понял, что не чувствую тела вообще — рук и ног как не было — родился обрубком и умру как бревно, стою, как гвоздь, вбитый в пол, с головой, болтающейся сверху. Холод объял все тело, и громкий свист заложил уши… что-то промелькнуло за окном, как ракета, с громким жужжанием, навалилась темнота и слабость, по ногам что-то потекло, я уронил чашку с грохотом, как будто рухнул колокол с колокольни, снова мелькнуло за окном что-то очень яркое и рвущее глаза, черный силуэт гостя стоял между мной и окном неподвижно.

…

Меня привела в себя слабость в онемевших ногах, струйка слюны, стекающая по подбородку и, как ни странно, дикая вонь от собственных штанов — похоже, кишечник мой меня подвел, и я этого даже не заметил. Звенящая пустота в голове, сухость во рту и гость, стремительно шагнувший ко мне. Внимательно глядя мне в глаза, он промолвил:

— Ну, наконец-то! Два дня стоишь, как столб, наконец-то обосрался и глаза зашевелились — иди отмойся и начнем. Я не могу провести остаток вечности рядом с тобой.

Глава 2

Вернувшись в комнату после душа и смены одежды, я удивился тому беспорядку, который царил вокруг, — как же я смог засрать свое жилище до такого состояния? В центре комнаты таз с окурками, приспособленный под мегапепельницу, все ровные поверхности заставлены упаковками быстрой еды, стаканами от лапши, пивными бутылками, стеклотарой от напитков покрепче и прочей хрени, пол покрыт ровным слоем бомжатского торфа из тряпочек, бумажек, салфеток грязи и даже, кажется, засохшей рвоты.

— Красота, правда? — сказал отец и широко повел руками в стороны. — Свиньи живут чище, у демонов в аду порядка больше… невозможно учиться чему-либо, пока все так отвлекает. Тебе нужен слуга, который все приведет в порядок. Сейчас сообразим… Разуй глаза и впитывай своей пустой башкой все, что я делаю…

Выбрав из мусора на полу засохший чайный пакетик и взяв в руки пустой пивной стакан, незнакомец раскрошил содержимое пакета туда и окинул взглядом комнату:

— Так, для этого обряда лучше всего идут рыбьи потроха и части умерших тел.

Хвост воблы и соскребенная с пола пластинка засохшей рвоты под железными пальцами так же в виде трухи упали в стакан. Взболтав эту мразоту, он зачем-то плюнул туда, поставил стакан на столик и сказал:

— Стой и жди.

Затем прошел в прихожую и, громко хлопнув дверью, вышел на площадку. Вернувшись через минуту, он приволок за шкирку соседа снизу — алкаша Валерика, в молодости жутких размеров мужика, работавшего на местном заводе, а теперь широкого в плечах, но неимоверно костлявого и вонючего, с провалившимися глазами и жуткими мосластыми ручищами опойка, не могущего даже прямо стоять хотя бы минуту. Бросив Валерика в кресло, продавленное и низкое, отец схватил стакан с ингредиентами и повернулся ко мне.

— Нужна твоя кровь, — безапелляционно завил он, — слуга нужен тебе, мне они уже на хрен не сдались.

Поражаясь звенящей в башке пустоте после волшебного чая, я без минутного сомнения куснул себя за мизинец и, чуть не обоссавшись от боли, капнул кровью в стакан.

— Добро-о-о… зубы и собственные пальцы, добро-о-о — чудный шаман из тебя народится!

Повернувшись к ничего не вдупляющему Валерику, отец высыпал содержимое стакана себе на руку и смачно дунул на комок в своей ладони, объяв тучей ошметков воблы, блевоты и черт его знает чего лицо Валерика. Тот замер и, кажется, перестал дышать. Отец заорал:

— Ибору, Ибойе, Ибочече, — пауза и уже по-русски, — вот дом для вас, вот хлеб для вас. Встань, ублюдок!

Валера встал как по стойке смирно, только голова завалилась набок, а глаза выпучились и посерели, как сваренные, почищенные и забытые нерадивой хозяйкой в тепле яйца.

— Говори ему теперь, что делать…

— В смысле?

— Теперь он слышит как слова только твою речь, это твой личный зомби, ему не надо есть, срать, дышать и вообще отвлекаться от службы тебе.

— Ты что на хрен наделал! У него жена, дети, его менты придут искать, ему на работу или куда еще надо…

— Никуда ему теперь не надо, и родня его, даже увидев вплотную, не узнает, в этом мире теперь только ты для него есть, и только около тебя он будет жить, отойдешь больше чем на километр — и он просто уснет до твоего возвращения. Мнение, страсти, политические убеждения — всего этого он теперь лишен, теперь его смысл — это служба тебе, теперь это вещь, а не человек.

— Блядь, а душа? Что теперь с ним будет вообще?

— Да насрать, пока не развалится — работает, а потом выкинешь.

— Так нельзя!

— Отец посмотрел на меня, как на ребенка, который заявил, что земля плоская, а небо зеленое.

— Запомни, ученик, теперь ты живешь в реалиях системы «только я реален, а все остальное мне кажется».

— Так нельзя.

— Кто сказал?

Внезапно он с размаху влепил мне смачную оплеуху по левой щеке, и мир взорвался цветным и рассыпчатым покрывалом. Спустя пару минут, лежа на спине и глядя в кружащийся потолок, я слушал монотонные слова своего новоявленного учителя — гуру, блядь, кенгуру:

— Ты, как и всякий неофит, подвергаешь сомнению слова своего наставника, и это хорошо! Ничто не привело к такому количеству ошибок, как неверная трактовка и однобокое толкование великих слов и слов вообще, все должно подвергаться сомнению! Вот врезал я тебе по морде — вспомни иудейскую пословицу, извращенную, как ничто другое на свете: «Ударили тебя по левой щеке — подставь правую». В конвенции привычных тебе знаний это означает смирись и продолжи толстовское непротивление злу насилием… НИ ХРЕНА подобного! В древней Иудее было четкое разделение рук и действий на чистые и нечистые — правая рука чтобы ласкать жену и детей, держать инструмент и орудие на войне, чтобы совершать обряды; левая рука для нечистых дел — ею вытирают сраку, совершают колдовские обряды, машут вслед проклинаемому. Если ты ударил человека правой рукой, а это придется как раз по левой щеке, то для решения вопроса, кто прав в драке, а кто не прав, нужен судья кадий, свидетели, бог, правда и прочая лабуда, а удар по чистому и святому — по голове нечистой рукой, то есть левой, — это проступок не ведающий прощения, и испытавший удар левой рукой имеет свои руки полностью развязанными… Для того чтобы покарать такое деяние, не нужен ни свидетель, ни судья, ты можешь забить урода насмерть, и никто ни слова не скажет. Если ударили тебя по левой щеке, то есть честно и чисто, — спровоцируй своего обидчика на нечистый поступок, подставив правую щеку, и делай с ним что хочешь, он твой… вот тебе и мир, и непротивление злу.

— Я понял, ты дьявол, сатана, отец лжи, падший и как там тебя еще… ты извращаешь все, чего коснешься, все переворачиваешь с ног на голову.

— Ты рассуждаешь, находясь в привычном двухполярном мире добра и зла, добро — зло, бог — сатана, тепло — холод. На севере Монголии много тысячелетий назад зародилась версия религиозного учения — религия Бон, выросшая в настолько говенных климатических, социальных и бытовых условиях, что детей съедали, если не могли прокормить, а своим покойникам устраивали небесные похороны, когда тело расчленяли и оставляли хищным птицам, потому что вокруг была сплошная скала и песок и хоронить было негде и нечем. В таких условиях родившийся пантеон сверхъестественного не был подвержен привычному тебе дуализму тепло и холод, добро и зло… Все духи этой земли делились на менее злых и более злых, вот и думай о том, что молиться приходилось менее злым, чтоб защитили от более злых. Где в этой системе место твоему разделению на всеблагого и на отца лжи? Я тебя по крайней мере покормил и собираюсь учить.

Я сел прямо на полу и в очередной раз удивился звенящей пустоте своей головы и тому, как легко все в моем мире встает на место… Ну зомби, ну учитель, ну хрен с ним… Встав к окну, я стал разглядывать двор и с полностью равнодушным видом наблюдал за происходящим в мире…

— Не удивляйся своим ощущениям, скоро привыкнешь. Чай с грибами, которым я тебя напоил, убил в твоей голове лишние нейроны, отвечавшие за бесполезные объемы памяти и лишние эмоции, ты как колесница на скачках, с которой сняли все лишнее, как сосуд, из которого вылили все ненужное, а мы теперь его будем заполнять.

Обернувшись к Валерику, я сказал сухим и лишенным цвета голосом:

— Убери здесь все… помой, проветри. Мне надо пройтись.

Глава 3

Выйдя на улицу после смешных и убогих попыток одеться, причем я конкретно не попадал в рукава и штанины, с пуговицами был полный швах, я не мог по порядку застегнуть ряд пуговиц и все время пропускал по одной, по две или вовсе совершал пальцами какие-то странные сверлящие движения, и выходила из этого полная лажа. Слава богу, на улице лето и кое-как одетый человек просто будет выглядеть эксцентричным, но не умрет от холода или еще от чего-нибудь. Я без цели плелся по улице, и отец, следуя за мной, чуть отстал и двигался в двух-трех шагах за моей спиной. В какой-то момент я с удивлением понял, что надписи на вывесках, номера домов и вообще написанное слово полностью потеряло для меня смысл — слова не складывались, и, понимая каждую букву по отдельности, я не мог сложить эту хрень в смысловой блок. Это меня не сказать что пугало, но как то напрягало. И еще я понял, что за пять минут прогулки окончательно заблудился. Тяжело сев на скамью в парке, я крепко задумался.

— Недоумеваешь, что за жопа с буквами и цифрами происходит, — глумливо хихикнув, спросил отец, — не паникуй, я просто своими грибочками сломал твой интерфейс работы с реальностью. Примерно это же чувствуют солевые наркоманы — в них после кайфа полностью рушится когнитивный блок и уже не восстанавливается. В отличие от этих бедолаг тебя скоро отпустит, и более того, при некоторых усилиях ты сможешь понимать вообще любой язык и любые надписи.

— Ты сказал, что будешь меня учить… чему и, главное, зачем? Я ничем не лучше остальных.

— Фигня-я-я, ты мне просто понравился, а учить я тебя буду… — он ненадолго задумался, — нет такого слова и такого титула, но самый ближний — это йорол гуй, шаман, провидец. И вообще лажа все это, «я зрячий в городе слепцов», как сказал один древний, но очень умный мужик, и меня задолбало быть зрячим одному… На самом деле я был учителем тысячи раз, и не всегда результат меня радовал, но на особом этапе личностного роста учить надо, и без этого нельзя, это, прости, как перестать дышать или — если тебе понятнее — как перестать срать, вроде не смертельно, но жить хреново и постоянно что-то мучает, прими как данность — я теперь твой учитель.

— Я даже не представился, — начал я, — меня зовут…

— А мне насрать, как тебя зовут, людские имена — это все труха и тлен, прах имя твое и из праха родишься ты, обновленный, и возьмешь имя, какое хочешь.

— А как ты меня научишь, я, блядь, вернуться домой не могу, я не помню, где живу. Я штаны чуть одел, ты чего, скотина, со мной сделал…

— Учить я тебя буду не словами и не как в университете по книжкам, так десятка жизней не хватит, чтобы впитать то, что нужно, чтобы прозреть для начала пути. Я собираюсь провести тебя по этой дороге далеко вперед — дальше, чем прошли все мудрецы и провидцы земные. Не заморачивайся, выбора у тебя нет… мы связаны теснее, чем мать и дитя в чреве ее. С момента, как я назвал тебя своим учеником, обратной дороги нет, ты либо прозреешь, либо сдохнешь, как щенок в пруду, которого дети учат плавать. Мы будем неразлучны в беседах и снах, в делах и мыслях, я не покину тебя, даже если тебе будет казаться, что ты совсем один, я ближе, чем рубаха к телу, ближе, чем десна рта твоего и чем мякоть души твоей… Задрал, пошли к тебе домой уже, пора начинать. Здесь много лишних глаз, а мое ремесло любит тишину и интимность.

Обняв меня за плечи, отец потащил меня куда-то, и я, не сопротивляясь, поплелся с ним, все равно ни хрена не помню, и все дома и улицы для меня теперь внове и полностью незнакомы.

— Ты говорил что-то о шамане, а кто это — шаман? Я кроме чувака с бубном, пляшущего под заунывные вопли, и представить ничего не могу.

— Шаман — это пустая перчатка, в которую может продеть руку любое божество; цель любой религии в мире — впустить в свое тело бога или духа и забалдеть от экстаза единения с непознаваемым и прочая сакральная чухня. Но шаман, впуская в себя бога или духа, не становится слепым орудием, а оседлывает заемную силу и пересекает миры, вскрывает брюхо мира, как копченую рыбину, кроет мир, как олень ярку, берет то, что ему надо; и бог и дух в теле его — как вол в повозке: смирен и силен, и тянет, куда надо. Вот такого возничего, такое яркое солнце я должен воспитать из тебя.

— Честно, отец, пока все плохо, и час от часу только становится хреновее.

— А в родах всегда так, мать выталкивает плод из чрева с болью, кровью и последом, нечистое в сочетании с чудом рождения, мука рядом с оргазмом приноса в мир новой жизни, это всегда нелегко…

Шаг за шагом мы вернулись домой, и я с облегчением рухнул в кресло посреди удивительно чистой комнаты — где всё? Мусор, бутылки и прочая лабуда…

— Унес я все, хозяин, — глухо пробормотал Валерик, стоя в углу. — Я, как и было сказано, все почистил. Я что в окно, что к соседям, что просто в коридор смел.

— Ладно, хрен с ним, подай воды — пить хочу, не могу, как три дня по пустыне шел…

— Нельзя, — рявкнул отец под ухом и, подойдя сзади, опустил мне на плечи тяжеленные, как из камня или бетона, руки.

— Терпи: голод, жажда — это все якоря этой жизни, а тебе надо научиться сбрасывать бремя этого мира, как ящерица кожу, — легко и с оттенком радости. Молчи и слушай меня! Что я говорю — это мелочи, лишь жалкая часть твоей учебы. Что я делаю, чем присутствую в твоем мире и чем толкаю тебя вовне — вот что важно.

— Оте-е-е-е-ц, башка пустая, я не то что обряд или заклинание запомнить, я как жопу вытереть, без подробной инструкции не пойму.

— Запоминает не голова, а все тело и весь твой образ разом. Заткнись, расслабься и слушай меня.

Человек очень близко подошел к теории единого поля, когда изобрел механизмы и устройства, работающие несравнимо быстрее, чем сам человеческий мозг, очень просто — возьми, к примеру, сверхзвуковой истребитель, которым управляет по-прежнему человек, а не эти ваши компьютеры и прочая машинерия. В человеческой башке от принятия решения в клубке нейронов до реализации его в мышцах на периферии идет длинный пучок нейронов, и если по самому нерву сигнал идет моментально, то в точках соприкосновения нейронов в синапсах идет выработка медиаторов, а на это нужно время, отсюда на каждом синапсе возникает задержка до 200 миллисекунд. Сложи все задержки между мыслью «блядь, надо стрелять!» и пальцем, жмущим на гашетку, — и вуаля! Времени прошло столько, что истребитель уже пролетел зону атаки. Пилотов таких машин начали учить принимать решение всем телом сразу в обход синаптической цепочки, и на выходе мы имеем спеца, который жмет на кнопку раньше, чем успевает подумать, и попадает в цель. Или возьми, к примеру, методологию ментального сопровождения траектории выстрела в системе обучения российских снайперов, а? Звучит как полный бред, а после такого обучения стрелок сливается с мишенью и чувствует свою жертву как часть своего тела… и уже не может промахнуться — всё это люди позаимствовали из природы, а пчелы, к примеру, так живут уже сотни миллионов лет. И тебе надо жить, и думать, и чувствовать сразу всем телом, а не по отдельности видеть глазами, думать головой и так далее по списку.

Ладно, это все лирика, — сказал отец и, подняв руки, оглушительно хлопнул в ладоши, — начнем учить тебя с самого простого… для начала познакомлю тебя с бездной.

Глава 4

Схватив за спинку кресла, отец рванул его назад, как шкодливый школьник, устроивший подлянку своему однокласснику. Я, резко подбросив ноги кверху, опрокинулся назад и зажмурился, ожидая неизбежного и очень жесткого удара головой об пол или чего-нибудь в этом роде. Но… падал я очень долго, и, открыв глаза, ощущение падения не отпустило меня. Я проваливался сквозь плотную мешанину каких-то отростков, поверхностей, похожих на стеганое одеяло, сквозь мешанину вонючего картона и почему-то плотных, голых и вонючих, по-моему, собак, которые прижимались ко мне и тряслись… сквозь мешанину рук и глаз, пытливо глядящих на меня сквозь туман и плотное шерстяное нечто…

Когда все органы чувств (а сопровождалось это безумие каким-то воем или нытьем на близкой к ультразвуку высоте), когда все органы чувств отказались транслировать какофонию касаний, звуков и цветов, — я провалился в ничто. В пустоту и тьму. Глаза ничего не видели, а руки, будучи раскинутыми в стороны, ничего не касались. Падал я непонятно как, но все-таки, как оказалось, вниз — и падал так субъективно долго, что понял: это не глюк и не сон в сочетании с пустой от грибной хрени головой, и в сочетании со спокойствием внутри я, раскинув члены тела, парил в густой, как молоко, тьме.

Широко раскинув руки, я вдруг понял, что не падаю, а скольжу вперед, плавно закладывая мягкие полувиражи. От попыток открыть глаза легче не стало — тьма обволакивала плотно и без малейшего просвета. Дышалось на удивление легко, и страха от чувственной депривации не было совсем. Постепенно скольжение вперед ускорилось, и, двигая руками, я понял, что это не руки вовсе, а массивные плавники, наподобие плавников ската. Тело мое, массивное и округлое, не встречало сопротивления среды и казалось максимально приспособленным для подобного движения. Попытавшись открыть рот, я издал вместо слов какой-то тягучий и полнотелый вой — только на очень низкой ноте. Раскинувшись веером вокруг моей головы, мой вопль обнял вселенную массивной сферической волной и внезапно вернулся ко мне назад, неся размытые образы похожих на меня тел вокруг меня: кого-то выше, кого-то ниже. От этих соседей по удивительному заплыву во тьме веяло спокойным дружелюбием и благом.

Стремительно, как удар ножом сверху, свалилось тугое, скрученное из сплошных железных мышц, острое, живое веретено, которое, как прилипала, поднырнув под мой нижний полюс, прильнуло и насмерть приросло к той части, которую я бы в обычной жизни назвал животом. В голове прорезался голос отца:

— Ну как заплыв? Полет? Или еще что… В человеческой речи нет понятийного состояния, которое обрисовало бы твое нынешнее переживание… Ты — левиафан, оседлавший поток тьмы