Введение

 

 

 

Страшно ездить к бабушке.

Она живёт в старинной деревне на юге Карелии, где, как в котле, смешались языки и культуры: ругаются матом и поют здесь на вепсском, смотрят новости на карельском, в школе учат финский, говорят на русском и празднуют славянские праздники, а в лесу, бывает, ведут себя как язычники.

Деревня эта стоит на берегу озера. Озеро синее-синее, широкое, глубокое — всего в километре от дома. Только шагать к нему надо через груду чёрных головёшек (дом у тропинки сгорел до основания), и старый колодец (в нём утопили рыбаков из-за денег), и обязательно через лес («медведь там Лёшку прошлым летом на дерево загнал — хорошо хоть друг с ружьём примчался на выручку. Да ты не бойся, они у нас к людям редко выходят. Вон в соседней деревне — другое дело: медведь поленья таскал со дворов — строил из них берлогу на чьём-то участке, а местные всё лето из домов боялись выйти. У нас-то не так. Лёшке просто не повезло. Я тебе рассказывала, как с огромным лосем нос к носу столкнулась?»).

Страшно спать в деревенском доме. Он полон чудес и бабушкиных сокровищ. Вот только старый, хрупкий (не то что городские громады из кирпича), с замком, который можно вскрыть на раз, и окнами, до которых любой вор дотянется с земли. Ходить по тёмным коридорам чердака, заглядывать в чёрные углы с вениками и коробками, топать посреди ночи в деревенский туалет — страшно. И не дай бог, дом отзовётся треском и стуком в одной из своих частей. Видеть сны — страшно. Они тут всегда вещие: в них приходят покойники и не стесняются в своих пророчествах.

Люди здесь чисто черти. Лучше обходить. Лучше послушать бабушку: держать фигу в кармане, и булавку прицепить на изнаночный шов головкой вниз, и водой заговорённой умыться, и к местной бабке-ведунье сходить очиститься от сглазов (святая вода, спички, слюна, полынь — на тебя и за порог). Поговаривают, ещё каких-то семьдесят лет назад холм за мостом назывался Ведьминой горкой (считалось, там жили колдуны и ведьмы, да и сейчас обитают где-то неподалёку, после смерти, но в какой форме — неясно). Поговаривают, на Русальную неделю рыбы с ума сходят (а то и не рыбы вовсе) — тянут всех неугодных в болота, омуты и на дно озера. Поговаривают, выжить здесь — в карельской глуши — можно, только если с природой сонастроиться и всё чуднóе подмечать.

А если чуднóе не видеть, то в глаза бьёт бедность и гниль. Местные спиваются, воруют, сидят за разбои и драки, работают в магазинах за недостойный на большой земле оклад, продают цветы у дороги, ездят на вахту на карьер с гранитом, топятся с горя.

Но что-что, а природа здесь роскошная. Так и заслушаешься звуками леса, заглядишься на рябь озера, перекаты чёрно-бронзовой реки, на ярко-зелёные болота, булыжники, покрытые то белым, то изумрудным мхом. Тут тебе и песчаные пляжи, и сосновый бор, и черничники (брусничники, голубичники, клюквенники, малинники), и уютные лесные озерца — местные их называют ламбушками. Нет-нет, да и ловишь себя на мысли: «Сказка. Всё брошу и перееду». Вот только бы не было так страшно.

 

 

 

 

Surmaspäi ed pagene — «От смерти не убежишь»

вепсская пословица

 

Бабушка, спасибо за чудеса в твоём доме,

деревне и на берегу твоего Онежского озера

Глава 1
«Завтра улечу в солнечное лето»

Гадюка, Колька-вор и алюминиевые «нольпяшки»

Это было лето 2008 года. Мне было шестнадцать лет. Я — Варя, белая кожа, белый сарафан, россыпь родинок на костлявых плечах — вышла в огород. Бабушка — рыжая копна коротких волос, глаза-голубики, покатое мягкое тельце. Она пронеслась по огороду в огромной соломенной шляпе. Папа — блестящая от пота загорелая спина, спортивные зелёные шорты, зачёсанные к затылку густые чёрные волосы. Он шумно рубил дрова за баней, нарушал деревенскую благодать.

Я ходила вдоль грядок от бани до туалета-пристроя и обратно. Мне не доверяли работу на земле и по хозяйству, да я и не сильно просилась. Я только-только сдала экзамен в музыкальной школе — начала растить ногти и всё, что ни делала руками, делала медленно, брезгливо, растопырив пальцы веером.

В наушниках пела Земфира [1], я стучала по бедру в такт песни «Бесконечность». Представляла себя в городе — на настоящих каникулах, а не в этой карельской глуши. Перебирала, во что бы играла на компьютере (конечно, в Sims). Кому бы написала в аське, какие тугие кудри накрутила бы на новые бигуди.

Мимо меня опять проскочила бабушка. Чуть не снесла алюминиевой лейкой и на бегу позвала пить чай. С калитками [2] — пшёнными, моими любимыми. Вот ведь ба, успела ещё и калиток напечь!

Я дёрнулась к дому, предвкушая хрустящие ржаные края, смазанные маслом, и нежную пшённо-сливочную начинку. Под свежий чай на колодезной воде — из блюдца. Глянула на папу. Он был увлечён рубкой — отлично. Я не хотела, чтобы он шёл с нами: опять бы ляпнула что-нибудь не то, опять бы мне влетело прямо за столом, и вот я снова дура.

Повернувшись к мосточкам, я заметила шевеление в траве — в метре прямо перед собой. Мышь? Не. Этот зверёк был больше, длиннее. Из травы блеснула чёрная матовая чешуя. Раз — и на пару миллиметров выше травы приподнялась чёрная голова. Гадюка.

Я тут же сорвала с себя наушники и завизжала. Визжала, пока не кончился воздух. Визжала звонко, протяжно. За это время живот успел прилипнуть к позвоночнику. Меня затошнило. Я звенела, а змея, не реагируя на мой визг, всё так же скользила по зелени. Ускорилась только. А я представила, как эта дрянь заползает под бабушкин дом. А потом со своим свеженьким десятком шнурков вылезает из-под досок и вонзает острые, переполненные ядом зубы в наши голые ноги, пока мы пьём чай на приступочке. Или нет — в наши тёплые липкие шеи, пока мы загораем на мосточках.

Нам конец.

 

— Ты чего визжишь?! — Бабушка, держа в руках по ведру, шагнула с веранды.

— Тут. Тут змея. Ползёт. В дом. — Я стояла на месте и следила, как двигается эта гадина: чёрная, склизкая, холодная, противная от острого кончика хвоста до маленьких гладких ноздрей.

 

Бабушка тут же бросила вёдра. Исчезла из виду. Раз, два, три, четыре. Меня потряхивало. А эта тварь как ни в чём не бывало прореза́ла траву своим телом-кнутом. Бабушка снова выскочила с веранды: она держала в руке здоровое полено. Замахнулась, шандарахнула им в траву и побежала змее навстречу.

— Вот зараза! — крикнула ба. — Выжила, увернула голову. Но я ей хвост-то прижала. Тут она у меня. Вся тут. Шиш тебе, а не мой дом. Ишь чё, с ума посходили, повылезали из своих болот.

Бабушка огляделась по сторонам — подбежала к забору, схватила лопату и рубанула ей по змеиной шее.

Шум в ушах и стук в животе унимался. Я снова услышала, как папа отбивает топором медленный неровный ритм.

 

— Бабушка, ты её убила?

— Да, Варь, не бойся, иди. Ух, как я её, аж жить легче стало. Как будто похудела даже. Посмотри, не?

— Не.

— Знаешь, говорят у нас: убьёшь змею — с тебя минус один грех. Вот повезло. Выбираю чревоугодие: у нас там как раз гора хрустящих калиток на столе.

 

Я всё ещё не могла пошевелиться. Меня всё ещё подташнивало. Даже на миг показалось, что я разлюбила хрустящие калитки.

***

Это было моё первое утро в деревне — мы приехали накануне вечером.

Из года в год: жара за окном прогревала школьные стулья, записки под партой появлялись чаще, гулянки длились на час дольше, появлялся намёк на романтику и отношения с кем-то из одноклассников. Просыпалась какая-то жизнь — мы тут же ехали в карельскую деревню, и я обламывалась. Каждый год одно и то же. Только без мамы мы здесь были первый раз. И впервые столько разговоров про моё поступление и про то, что я должна повзрослеть и поумнеть. Фу.

Почти сутки за рулём красного «опеля» — папа не разговаривал: мы поругались прямо перед отъездом. Он опять завёл пластинку про юридический колледж. Опять заявил, что я маленькая, глупая и совсем не ценю, что у нас на двоих есть хотя бы его мозги.

Папа часто курил — прямо в форточку. Красивый, загорелый, в очках-авиаторах, он медленно выдыхал струи дыма, а я подсматривала за ним в переднее зеркало. Сама же слушала музыку на плеере, развалившись сзади. Пыталась перебить слабыми наушниками папин сборник с песнями 70-х и новости с чемпионата Европы по футболу.

Сосиски, хлеб, яйца, газировка «Крем-сода», печенье — пакет с едой лежал всю дорогу у меня под боком. Чтобы не тошнило в дороге (я была слаба на это дело), ела по чуть-чуть. Жмакнула сосиску — ждала, когда растает на языке. Отпила лимонад — покатала между зубами и только потом отпустила в горло. Папа не ел: держал под рукой только термос с горьким-горьким сладким-сладким кофе.

Чем дальше к северу, тем меньше машин мы встречали на дороге — и в нашу сторону, и навстречу. Берёзы, поля и широкие реки за окном сменялись на сосны, болота, озёра и шлюзы. Километров за сто до деревни асфальтированная дорога испарялась. Вместо неё — брёвна, скрипуче-трескучие мосты и грунтовка. Мы сильно просели в скорости, и теперь можно было «насладиться» Карелией и осознать, куда я еду. Красиво. Но я всё думала про то, как жутко было бы застрять на этой дороге, где, кроме нас, вот уже часа три не встречалось ни одной машины.

Пошли деревни. Снова пошёл асфальт. И вот перед глазами вырос ярко-жёлтый дом с синими причелинами (как журнальный), огромный клён и бабушка на приступочке. Я щёлкнула дверь, встала и шлёпнулась вперёд — ободрала выпирающие на боках костяшки (после суток в дороге ноги не слушались, обмякли).

Понеслось: крепкие объятия, всхлипы, сумки и пакеты по комнатам, стопка халатов, полотенец и остывшая баня. И конечно, ломящийся стол: бабушкин холодец на куриных шейках, селёдка под сладковатой свекольной шубой, картошка в мундире, кабачковая икра (шутки из «Ивана Васильевича» [3] про то, что она «заморская»). И долгий-долгий чай с шоколадными конфетами.

Параллельно с едой, как всегда, шли жуткие деревенские истории: кто умер за год, чей дом сгорел, кто утонул, кого ограбили, кого загрызла бешеная лиса. Бабушка будто целый год готовилась к этому мрачному монологу. А я опять, как и годом раньше, удивлялась, пугалась и ахала. И рисовала уже знакомый план: до магазина — только если с бабушкой, до озера — только если с папой. Ладно, может ещё с подругой Лизой (деревенской чудачкой) до школьного стадиона пару раз — и снова за калитку. Ну его на фиг.

Из года в год здесь ничего не менялось — ни в ритуале нашего приезда, ни в характере историй, ни в программе мероприятий. На бабушке — огород, на папе — дрова, все вместе встречались за чаем. Моя неизменная задача — слушаться старших, читать книжки по списку на лето и загорать на мосточках, ибо «что она у вас бледная такая, будто солнца никогда не видела».

Полторы тысячи километров от дома, сотня километров от ближайшего города — компьютера здесь не было, связь пробивалась редко (моя сим-карта едва улавливала её в туалете и рядом с универмагом). Купаться в реке за мостом было нельзя — омут, там каждый год кто-нибудь тонул. Купаться в любом другом месте тоже — в реке водился конский волос. Для человека эта зараза была не опасна, вот только папа однажды сочинил, что эта тварь впивается в кожу и паразитирует в теле человека (такая ложь отбила всякое желание залазить в воду — скорее всего, на то и был расчёт). Громоотводов не хватало — июньская молния регулярно пришибала кого-то из людей или скота. Где-то в километре от дома — озеро с пустым берегом. Повсюду сосны, тропинки и дороги, на которых никого можно и не встретить. Из людей, подростков моего возраста, парней — никого. А вот медведя или лося — запросто. Красивое место, вопросов нет, но жутковатое. А сейчас ещё и эта гадюка во дворе.

Одно радовало: на окончание девятого класса мне подарили цифровик. За пятёрки, конечно, не просто так. А в деревне в этом плане раздолье: хошь — колоритных деревенских пьяниц фоткай, хошь — закаты над деревней, хошь — ворон на кривой ветвистой берёзе. Эта мысль давала мне хоть какую-то надежду, что я не помру со страха, скуки и нравоучений.

***

Бабушка шуршала в буфете — я скользила мимо. Нужно было взять цифровик и убежать обратно. Незаметно. Без вопросов и нотаций. Половица подо мной скрипнула — бабушка повернулась. Она задорно сдула рыжую чёлку с глаз и указала пальцем на стул. Мол, сядь. Я села.

 

— И чего ты так верещала?

— Я боюсь змей, ба.

— Ну-у, это часть деревни, часть жизни — привыкай. Тут ведь как: либо ты её, либо она тебя. А она-то тебя не пожалеет, непременно убьёт. Будешь барбариску?

 

Я помотала головой, а она сунула руку в карман, быстро развернула шелестящий фантик — конфета исчезла за щекой. Ба причмокнула и затянула снова:

— Если бояться, тебя сожрут. Только гадай кто — шершни, змеи или медведи. Помнишь, рассказывала, как медведь соседа загнал на дерево? А как молния ударила в дом на Песчаной? Как лисы сожрали всех собак в деревне прошлой весной? Это тебе не город.

 

— Угу. Я поняла.

— Поняла она. А то как же.

Бабушка снова опустила руку в карман — достала вторую барбариску. А я ухватилась за паузу.

 

— Ба, можешь показать, куда ты змею выбросила? И постоять рядом, пока я фоткаю?

— Зачем?

— Да у меня тут фотомарафон. Я себе сама придумала. — Я скромно показала своё сокровище — бордовый цифровик. — Хочу всякое дикое нафоткать, чего в городе нет. Вот ту же отрубленную змеиную башку. Хороший кадр будет, скажи? Только сходи со мной, пожалуйста, я не пойду к ней одна, даже к мёртвой.

— Дикое, говоришь? Ой, Варька, тут, куда ни глянь, всё дикое. Да и люди ой какие дикие встречаются. — Бабушка всё так же тепло улыбалась. — А змеюку я бросила за баней на мосточки. Иди, калоши только мои надень. И одна сходи, ничё тебе не сделается. Только не беги сразу обратно, как кадр свой щёлкнешь, постой с ней рядом. А как сердце колотиться перестанет, в калошах-то на голову ей — хрясь.

— Фу, бабушка, какая гадость.

 

Ба зашелестела вторым фантиком и продолжала:

— Тебе лет-то сколько? Шестнадцать? Тут девчонки твоего возраста и коров пасут, и печки топят, и котят топят, если придётся. Кто и детей уже рожает — по глупости, конечно, но дело тоже не из простых. А ты змею увидела и растерялась. Куда такое годится?

Бабушка протянула мне конфету — я отказалась. Она спрятала барбариску в кулаке и медленно присела рядом. Я приготовилась слушать.

 

— Вот ты помнишь тётю Катю — из крайнего зелёного дома? Которая год в больнице лежала — машина её сбила, помнишь? Голову ей тогда знатно пробило, полгода была едва живая, не вспоминала никого, есть отказывалась. Крест на ней тогда поставили, дочь в больницу ездить перестала, сиделку нашла. А тётя Катя человек деревенский — выкарабкалась и вернулась в деревню, в свой дом. И ничего — одна в доме здравствует, хозяйство ведёт. И живее всех живых. Переживёт, поди, ещё тех паршивцев на «семёрке», которым по пьяни глаза замылило.

А тут вот что случилось: с месяц назад к ней вор полез ночью. Знал, что она одна живёт — если ночью его и услышит, то отпор особо не даст. Полез через пристрой-туалет. А она возьми да проснись именно в это время. В туалет как раз захотела.

Присела над скворечником. А вор к окну — ровно в ту же минуту. Разбил стекло и полез внутрь, её в темноте не увидел. А она его — да. Заорала похлеще голодной чайки — схватила топор со стены и бросила прямо в него. Не попала, но напугала лихо. Вор в разбитом окне застрял, заёрзал, весь изрезался. Кровищи — море. Но убежал, падлюка.

Оказалось, Колька наш, старый хрен. Видели его на следующий день в деревне — весь в бинтах. Ох и досталось ему тогда от местных бабушек. Кто проклятьем наградил, кто своей палкой по загривку дал, кто — оплеуху. Что до меня, так я ему в морду его поганую плюнула. Сама знаешь, этот гадёныш давно у меня на карандаше. Так он сбежал из деревни через пару дней — понял, что житья ему с нами не будет.

И что получается: не заори, топор не схвати — не было бы тёти Кати в живых. А ведь у нас тут все такие — никакие Кольки нам не страшны. А уж змеи — тьфу ты!

 

Я про этого Кольку уже слышала. Все его здесь звали «Колькой», как пацанёнка какого. А он был младше бабушки всего лет на семь-десять. Тоже старик, только мелкий, юркий, щуплый — полтора метра в нём, не больше. Очень был пьющий и от того всегда немного трясущийся, особенно голова — болталась на шее, как игрушечная, как на проволоках. Когда-то он и в бабушкин дом залазил. Ба тогда уехала в город за семенами, а он пролез через дверь на заднем дворе (она там крохотная, для собаки вырубили, но Колька же сам был не шибко больше — сухой, маленький узенький и в голове, и в бёдрах). Пролез под лестницей через кладовку и попал в дом. Видик тогда утащил и кольцо с рубином. Хорошо, додумался сбежать из деревни на какое-то время — бабушка бы с него шкуру спустила. Хрен с ними, с вещами. Но он в её дом пролез, трогал её вещи, на диванах её сидел. Интересно, кинула бы она в него топором, если бы он так же попался? Или как со змеёй — запустила бы в башку поленом?

 

Бабушка ритмично застучала леденцом о стол, будто собралась что-то петь — я снова включилась.

 

— Бабушка, а топор-то откуда у тёти Кати в туалете взялся? Оставила случайно, повезло, да?

— Это деревенский дом. Тут повсюду (как бы на всякий случай) лежат колюще-режущие предметы. Никого не смущают, но в случае чего очень пригождаются.

— У тебя тоже — как бы на всякий случай?

— Варя, мы дети войны. За себя постоять умеем. — Бабушка спрятала за щекой вторую конфету и продолжила: — После того, что видели и как жили, никому в обиду себя не дадим. А уж тем более каким-то Колькам и змеям. Ты обойди-ка мой дом или лучше сразу глянь под подушку на моей кровати. И под кроватью пошарь. И пойми уже наконец, что жить эту жизнь или не жить — это твой выбор. В девяноста пяти случаях из ста выбираешь ты. Понимаешь?

 

Городская отличница, пианистка с новеньким цифровиком в тонкой ладони. Я и лопату-то в руках не держала — не то что топор. Я поправила лямку белого сарафана и, конечно, ничего не поняла.

***

«Твой выбор, твой выбор». Я проводила в деревне по месяцу, а то и три в год, но каждый раз удивлялась местной жизни, как в первый. Ворчала в ответ на призывы деревенских быть осторожнее и не провоцировать смерть. Какая смерть, когда тебе шестнадцать? Я шла за баню и фыркала себе под нос, мысленно продолжая свой дневной диалог с ба.

Вон как было хорошо, когда они ещё не впихивали в меня эти страхи и истории. Когда я думала лишь о том, чтобы на берёзу повыше забраться, подружиться с девчонкой из соседнего дома, чёрную смородину размером с полпальца найти и маме показать. Не хотела я думать, что кто-то по соседству — собака или человек — может умереть в любую секунду. А местные перетирали это каждый день — в очереди за молоком или при встрече у колодца.

Я разглядела хвост. На мосточках его не было — лежал уже в траве, почти у самой канавы. Сердце снова бухнуло: жуть. Отвращение разрасталось от живота к пяткам и макушке.

— Она мёртвая, она мёртвая, она мёртвая, — проговаривала я шёпотом.

Головы нигде не было — видимо, утащили вороны. А тельце не смогли. Бабушка обычно здесь их и подкармливала. Им всё равно: прокисшее жаркóе, засохший хлеб или змеиная башка к обеду.

Я достала цифровик и сделала фото чёрного хвоста на фоне зелёной травы. Получилось, будто гадюка ускользала из кадра. Идеально. Зарисовки из дикой Карелии, как я и хотела. Только убрать бы её. Нехорошо. Не хватало, чтобы другие змеи приползли на запах. Я схватила с земли палку и подтолкнула, морщась, чёрное тельце в канавку. Огляделась по сторонам и заметила папу.

Он сидел недалеко от бани, прямо на дороге, которая вела к реке. Сидел с банкой пива. Я решила, что он прятался от бабушки, — слышала, как она бурчала, когда углядела банки в холодильнике.

Папа меня не видел. Сгорбился и будто бы упёрся в банку. Вот кого надо было отправить к бабушке на разговоры про ответственность за свою жизнь.

 

— Пап.

— Блин, Варь, напугала. Ты на речку?

— Не, я так. Пап, помнишь, мимо меня проплыла змея, когда я была маленькая?

— Когда была маленькая? А сейчас что, больно взрослая? Сегодня так визжала, будто тебе и пяти не дашь. — Он засмеялся. Мне было обидно.

— Пап, ну помнишь, змея мимо меня плыла?

— Это когда такое было?

— Ну раз я помню, наверное, мне было года четыре. Может, и пять. Я как увидела эту гадюку сегодня, сразу вспомнила какие-то картинки. Много народу в воде: тётки твои, дядьки, друзья ваши с мамой, дети. И все с воплями побежали на берег, а меня никто не подхватил. Мне уже с берега крикнули, чтобы я не двигалась. Я стояла по пояс в воде. Одна. А мимо скользил этот кнутик.

— Не было такого.

— Ну картинки-то я эти откуда взяла?

— Ты у нас всегда была фантазёркой.

— Это похвала или как обычно?

— Варь, ну не было такого.

— Ладно, хорошо.

— Ты чего хотела? — Он наконец поднял на меня глаза.

— Да я просто хвост змеиный щёлкнула на память. И тебя услышала. Глянешь? Красиво вышло.

 

Он посмотрел на дисплей цифровика и почти сразу стал тыкать на «стрелочку», чтобы поглядеть, чего ещё я успела заснять. Небо, небо, небо, трава, шмель, бабочка, ещё бабочка, ржавый гвоздь в заборе, снова небо. Он поднял брови, отвернулся и сделал глоток.

 

— Хорошую игрушку мы тебе подарили, Варь. Только ценность-то тут в чём? В том, что ты теперь не забудешь, как выглядит лето?

— Ну…

— Ерунда. Раньше вон едешь в отпуск — возьмёшь с собой катушку «Кодака» по двадцать четыре кадра и щёлкаешь самое важное: встречи, людей. За каждым кадром — история. А тут у тебя чего?

— Ну за змеёй ведь есть история. И ещё будут, у меня-то тут не двадцать четыре кадра. Есть где разгуляться.

— Ох, бестолковые. Вам всё есть где разгуляться. У вас во всём запас — кадров, времени. И ничего-то вы не цените.

— А ты что-то ценишь?

Папа в ответ затрещал алюминиевой «нольпяшкой», чуть сдавливая стенки. Самое время валить. Я развернулась и поплелась в дом. Он окрикнул:

— Бабушке только не треплись, что я тут…

 

Ха, сколько бы я бабушке ни трепала, она всё равно будет на его стороне: он у неё самый обласканный. А то, что выпивает, так якобы знает, что делает. Даже если за руль потом сядет, даже если меня посадит на соседнее сиденье, даже если мама станет кричать: «Не пущу!» и «Только через мой труп!» У бабушки всё одно: «Отстань, он знает, как жить. Неужто он своего родного ребёнка не сбережёт?» И даже когда мы улетим в кювет на повороте, скажет: «Живы-здоровы, и хорошо. А машина — это всего лишь железяка».

Поток воспоминаний рассеялся по ветру — зашуршал лёгкими металлическими пивными банками: пару лет назад бабушка начала надевать их на зубья забора по периметру. Мол, звук ветра по алюминию отпугивал птиц. Шуршало уже повсюду — банок было за сотку. Все от папы Миши. Я глубоко вздохнула и снова повернулась в его сторону.

 

— Пап, может, поменьше… пить? — А вот это я точно ляпнула зря.

— Чего? А что тебе известно о жажде после целого дня на солнце с топором в руках?

— Ничего не известно. Ладно, пойду маме позвоню.

— Твоей маме сейчас не до нас, Варь. Иди книжки лучше почитай — у бабушки наверняка что-то найдётся по твоему списку для колледжа.

 

Я пошла в дом. В мою сторону полетела горсть мелких камешков. Хорошо, что уже не слов. Терпеть не могла, когда он огрызался. Терпеть не могла его всего. И не понимала, отчего это человек с бутылкой пива и на грани развода мог разбираться в жизни лучше, чем я.

Дядя Гена, смертник и утопленницы

Рассвело в 3:10. Солнце постепенно заливало комнату светом, будильник шуршал секундной стрелкой — я вертелась, пытаясь спрятаться от свечения и не пережариться под одеялом. Раз в двадцать минут я встречалась взглядом со стрелками часов. В 6:30 поднялась с кровати и побрела на кухню.

Бабушка сидела у окна. Растрёпанная, в одной сорочке, она намазывала на ломоть чёрного хлеба толстый пласт белого масла. Меня не видела — взглядом рыла в стене туннель. Смотрела в одну точку и механично давила ножом масло.

 

— Ой, Варя, ты уже. А я тут… С плохими новостями сижу.

— А чего могло случиться, ба? Ты же ещё из дома не выходила.

— А сны я видеть перестала, что ли? Мне мама приснилась. Мамочка-покойница.

 

Я включила чайник и села рядом. Я с детства знала, что в нашей семье это не к добру. Мама говорила: «Снится покойник — просыпайся сразу. Изо всех сил просыпайся. И ни в коем случае не иди следом. Кто пойдёт за покойником во сне — умрёт в жизни».

Так ушла моя прабабушка. Говорят, открыла глаза, успела сказать, что ей Петенька приснился (покойный сын) — за руку взял и увёл. Сказала и снова уснула. И не проснулась больше.

Я после этой истории, помню, долго отходила. Всё думала: а что, если не смогу проснуться? А что, если во сне не послушаются ноги? А что, если с этим сном я заранее узнаю про смерть близких? Жутко.

Я снова вернула себя к бабушке на кухню, к закипающему чайнику и ломтю хлеба с маслом.

 

— Ба, так что тебе приснилось?

— Мама, твоя прабабушка. Она плыла по нашей Онеге на лодке. Причалила к берегу и позвала к себе двух девчонок — лица ещё такие знакомые. Никак не могу вспомнить кто. Но это точно наши, деревенские. Мама предложила им сесть — они сели и уплыли вместе с ней. Всё.

 

Конец истории мне понравился. В лодку села не я и не кто-то из родных — значит, можно завтракать и жить дальше. Я потянулась за блюдцем.

 

— Да ладно, бабуш. Это просто сон.

— Просто сны — это когда ты спишь в своей мягкой кровати в городе! А здесь, в деревне, всегда всё точно.

— Хорошо, как скажешь.

 

Я плеснула горячий чай на блюдце, чтоб остывал, и встала к буфету за вафлями.