Оглавление

Во времена давние, а может и ещё не в случившиеся времена. Тут как посмотреть. Но, если подумать, не важно, когда случилось это, или случится. Потому как, незачем голову таким забивать.

В огромном лесу, где каждое деревце, каждая травинка чернее самого чёрного угля. В лесу, где на тропинке узкой так запросто можно мертвяка бродячего встретить, что людей живых жрёт. Или кику болотную, что с людей живьём шкуру снять может одним ударом когтей своих. Или птицу, что крипом зовётся и одной лапой человека прибить может. Или… Да что ж это я. Всё страшилки какие-то рассказываю.

Встретить и что-то хорошее, конечно же, можно. Вот, коль подумать, слобень. Зверь огромный, добрый, полезный. Косматый и рогатый. И телегу тащить может, и молоко давать, и шерсть, и мясо. Да и в еде слобень неприхотлив. Траву ест, шишки, мясо и кашу, грибы и хвою. Падалью не брезгует. Может и человека запросто сжевать…. Ну, то такое.

Огромная сосна в том лесу росла, что по малолетству ещё старый мир повидать успела, да небо высокое и голубое. Что ночи звёздные помнит и луну, не огромную, будто шар каменный, а бледную, вроде светлячка вдали. Что знала те времена, когда крипов в лесу не летало, когда киморов не водилось, когда киками болота не были переполнены.

Вот под этой старой сосной, хвоя которой чернее угольной пыли была, и нашли себе приют путники. По наивности, а может по глупости, а то и вовсе, из-за беды какой, в Чёрный лес забрели, в самую глушь. Где-то у границ самого Захолустья счастья искать надумали, что само по себе уже глупость большая.

Десяток мужиков, три бабы, да пяток детей. Вот и вся компания путешественников, охотников за счастьем. Только вот, где искать то счастье, и не знает никто. Бандитов на пути не встретили, с силой гнилой не столкнулись, от голода и хвори в дороге не померли. Вот уже и счастье, коль подумать.

Разбили лагерь под сосной, о которой ранее сказал я. Меж корней огромных и трапезную соорудили и ночлежную. И, как-то за заботами и не приметили старика чужого. Будто из-под земли старый появился.

Ясное дело, сперва мужики насторожились. Да присмотревшись, вроде и успокоились. Немощный старик, безобидный. Сказал, что к дому пробирается, да ночь застигла. Попросился у костра погреться и не более. В благодарность пообещал поутру дорогу указать, к местам спокойным.

Сидит старик тихонько у костра, извар хмельной мелкими глотками смакует, о чём-то своём размышляет и никому не мешает. Только вот за детишками наблюдает. То посмеивается над их шалостями, а то хмурится.

— Эй, Прошка, — закричал один из мальчишек, другого окликнув. — А не струсишь вон та ту ветку взобраться и, схватившись за край, повиснуть на ней, да склонить до земли?

— Кто? Я? Да чтоб струсил? Я ничего не боюсь, — закричал курносый пострел в рваной грязной рубахе и, кинувшись к сосне, добавил. — Я ж не баба, чтоб чего-то бояться.

Прошка был готов вскарабкаться на сосну, но сухие пальцы старика впились ему в ногу, заставив остановиться. Мальчишка замер и взглянув на деда, обомлел. Его взгляд был суров и холоден.

— Послышалось мне, что не боишься ты ничего, — тихо прохрипел старик.

— Не боюсь. Я же не баба, — повторил мальчишка.

— Ну, значит, ты или врёшь, или дурак, — усмехнулся старик. — Все чего-то боятся. И страх в жизни также важен, как радость, грусть, жажда. В меру, конечно, он должен быть, к месту, ко времени. Даже те, кому уже терять нечего, потому как мертвы, и то боятся.

— Как это? Как мертвяки бояться могут? Они ж безмозглые и гнилые, — удивился мальчишка.

— Ну, это ты зря. Такими словами ты поосторожнее, а то владычица мёртвых услышит, по головке не погладит, — засмеялся старик и разжал сухие пальцы. — Мертвяки разными бывают, и боятся они не меньше живых. Садись, историю расскажу. И друзей своих глупых кликай.

Где-то высоко в ветвях сонно каркнул лесной ворон. Лес вздохнул протяжным шипением, окатив людей своим тёплым дыханием, едва не затушив костёр. Мальцы собрались подле старика в ожидании услышать что-то интересное, позабыв про шалость. Тот, сделав глоток и с наслаждением облизав потрескавшиеся губы, начал.

Я не трус

В наших местах, знаете ли, жизнь своими порядками течёт. В чужие дела нос свой совать у нас не принято. А потому, каждый сам за свои поступки отвечает, каждый сам за свои дела радуется или плачет. Только вот не каждый думать хочет перед тем, как что-то сделать или сказать.

Есть тут деревенька одна. Спокойная. Хотя для многих странная. Живут там люди уж три сотни зим. С тех самых пор, как глиняный холм большим дождём размыло и старый погост завалило навсегда. Странная от того она для многих, что поверх того самого погоста и построена. Ну да ладно. То другая история.

Жил мальчишка в той деревне. Кузькой звали. Рыжий, как само солнышко. Ростом невелик, на голову ниже остальных. Но вот храбрости не занимать. Сам кому угодно с лихвой той храбрости отвалить мог. Ничего не боялся. И никого. И будто масло в чугунке вскипал, лишь стоило кому-то обвинить его в трусости. Сразу в драку лез, не глядя на то, кто супротив него стоит. Бывало и выхватывал не хило от соперников.

Было ему зим пять отроду. Увязался он со старшими в лес. А тем ой как брать с собой его не хотелось. Малой ведь совсем. Устанет, испугается, ныть начнёт. Ну вот один из ребятишек и сказал, мол, рано тебе ещё. В лес ходить могут только те, кто с утёса в ручей прыгал. Остальным никак нельзя.

Думали, что мальца этим отвадят. А тот носом шмыгнул и, не раздумывая, к краю утёса. Мальчишки только рты открыть успели увидав, как рыжая голова под водой скрылась. Решили, что всё. На корм жижаку малец пошёл. Глядь, а он на другом берегу уже стоит и вопит чего-то, портки мокрые с себя стягивая и дрожа от холода.

Вот так вот было. Утёс тот, скажу я вам, не чепуха какая. Там и взрослые не особо отважатся прыгать.

Было Кузьке семь зим отроду, когда нашёл кто-то огромное шершнёвое гнездо под коньком старой бани. Ну и возьми да брякни кто-то из детворы, мол, давайте шершней дразнить. Кто больше выманит, тот и победил.

Лесные шершни, скажу я вам, не шутка. Огромный, как куриное яйцо. Чёрный, как эта хвоя. С полосами яркими, цвета этих углей из костра. А уж бьют так, что моё почтение. Один удар шершня прямиком в грудь, и мужика доброго с ног сбить может. И потом ещё поди да посмотри, сможет ли мужик подняться. Уж столько народу эти твари погубили, что и не сосчитать.

Ну и начали пацаны дразнить этих извергов крылатых. Кто камень бросит, кто яблоко, кто палку. В само гнездо издалека трудно попасть. Так, стукнут рядом по крыше, жуки и злятся. Когда один шершень морду покажет, когда пара. Покружат, злобно пожужжат, да обратно в свой дом. И даже как-то скучно всё это было, пока Кузька не явился.

— А ну давай, покажи какой ты смелый. Больше трёх жуков ещё никому не удавалось выманить, — закричал самый старшой из всех. — Не струсишь ближе подойти, да прямо в гнездо камнем ударить?

— Я ничего не боюсь и никогда не трушу, — вскипел рыжий.

Мальчишки только рты успели открыть, да сказать ничего не успели. А Кузька уже лопатой, что есть сил, по гнезду молотить принялся. Трижды ударил, прежде чем оно отвалилось и, на землю упав, треснуло.

Гул поднялся страшный. Тучей чёрной взлетели шершни злые. Народ врассыпную. Кто в бочку, кто в хату. Один малец и вовсе, в кучу навозную с головой нырнул.

Сам же Кузька такого стрекача дал, что вмиг всю деревню пересёк. И огородами за околицу к лесу. Ну его и там один шершень нагнал. Так в зад вдарил, что рыжий потом целую луну ходить сносно не мог.

Так повезло, конечно, не всем. Одну девку, что мимо проходила, так искусали, что еле жива осталась. А после на один глаз ослепла, да кривая стала. А ведь была первой красавицей.

Ну или вот ещё вам история. Жил в той деревне старик Агний. Уж никто и не помнил, чьих он был. Никто и не задумывался, сколько зим ему отроду. Все его помнили, как старика. Одни уважали, другие побаивались. Были и те, кто всякое рассказывал про него. Дескать, живоед он. Помер давным-давно, но к Кондратию не отправился, а среди людей скрывается.

Кузьке тогда уж десятая весна исполнилась, когда по вечеру собрались ребятишки истории страшные рассказывать. Ну и стороной мимо баек про Агния пройти не могли.

— Слышал я от бати, — говорит один, — дескать, у Агния под домом подполье не такое, как у всех. Глубокое оно и тёмное. И ведёт на старый погост, что под нашей деревней глиной засыпан. И не просто на погост ведёт, а в саму могилу старика, откуда он и выбрался.

— А я в это не верю, — говорит другой. — Не бывает такого на свете. Не бывает живоедов. Мне мамка рассказывала, что Агний просто старик лободырный. Живёт себе и никого не трогает. Только вот, коль кто помрёт, старик могилку раскопает, голову мертвяка отрежет, дома в котелке отварит. Мясо скормит свиньям, а черепушку голую на полочку в своём подполье поставит. Говорят, там у него их уже десятка два.

— Брехня это всё, — вдруг усмехнулась девица, что веснушками была так усыпана, будто мухи обгадили. — Мне папка рассказывал, что ему бабка рассказывала, а ей её бабка ведала, будто в доме Агния мужик жил другой. Но когда на деревню напасть пришла, и люди в страшной беде оказались, тот мужик силу гнилую призвал, себя в жертву отдав. И вот тогда Агний и явился. С тех пор деревню нашу защищает.

Только договорила, как Кузьма смеяться начал. Да так, что не успокоить. До слёз.

— Какие же вы дураки все, — хохочет рыжий. — Сами страхов придумали про старика, сами поверили, сами испугались. Да нет там у него в хате ничего.

— А ты сходи, проверь, — говорит девица.

— Чего там проверять? Я и так знаю, что там ничего у него в подполе. Ну, может запасы только, — смеётся Кузька.

— Трусишь просто, — говорит девица.

— А вот и не трушу. Хош, спор затеем?

— Какой спор?

— Коль проверю я подполье Агния и ничего не найду, то ты при всех голая вокруг бани оббежишь на потеху. А коль найду чего…

— Коль найдёшь чего, живым от Агния не уйдёшь, — вдруг тихо произнёс один мальчишка.

— А коль уйду, — вскипел рыжий, — ты мне свой нож отдашь.

На том и порешили. Всей компанией к изгороди Агния подобрались и в лопухах затаились. Выждали, как совсем стемнело, глаз от хаты старика не отводя. И вот, дверь скрипнула.

Вышел Агний на крылечко, огляделся, прокашлялся. Пониже спины почесал себя, что-то под нос буркнул и поплёлся вдоль плетня, в сторону попоечной. Тут же Кузька через плетень перепрыгнул, ползком до крыльца, будто ящерица серая пробрался и за дверь нырнул.

В хате старика темно было, да и выпивкой воняло так, что глаза слезились. С трудом Кузька лампу отыскал, запалил. Начал по хате бродить в поисках крышки, что в подполье лаз прикрывает. А её и нет, вроде как. Все лавки передвинул, сундук приподнял, стол опрокинул. Нет её.

Уже прочь уходить Кузьма собрался, как вдруг скрипнула половица под ногой. И вроде ничего такого, бывает. Но вовсе половица не закреплена оказалась. На пол мальчишка опустился, пригляделся, дощечку приподнял, а под ней кольцо железное. Потянул, повернул.

Щёлкнуло что-то, затрещало. Двинулся пол под ногами Кузьки. Мягко так вниз мальчишка опустился, в подпол глубокий настолько, что и не вообразить. А во мраке оказавшись фитиль у лампы посильнее выкрутил и чуть дара речи не лишился.

Огромное подполье со стенами, камнем обложенными. И все эти стены полками увешены. И все эти полки ломятся от бутылок с мутной. А на полу бочки огромные с вином. И ничего больше. Ни солений, ни копчений, ни вялений. Куска сала завалящего не отыскать. Огурца прокисшего не увидать. Будто и вовсе старик никаких съестных запасов не держит. Будто и вовсе не ест, а лишь напивается с утра и до ночи.

Никаких костей, черепов или других частей тел человеческих и не было. Никаких входов в могилу. Даже малых упоминаний того, что под хатой старика погост спрятан, нет.

Поглядел, побродил Кузька, обратно на крышку ступил, кольцо подёргал, повертел, она вверх и начала подняться. Зачем-то бутыль мутной с собой прихватил.

По-тихой мальчишка решил из хаты Агния выбраться, да не свезло. За шкибон Агний Кузьку схватил, без разговоров на колено положил и высек. Да так, что вопил бедолага на всю деревню. Так вопил, что друзья в лопухах не усидели и прочь, кто куда разбежались. Думали, шкуру с Кузьки Агний живьём спускает.

Только на утро узнали все, что произошло. Попытались над Кузьмой посмеяться, дескать от страха вопил. Да тот без стеснения портки снял и задницу показал, в кровь прутом березовым разрисованную.

— Любой от таких рисунков кричать будет, — пояснил Кузьма. — От этого и я вопил. Но не испугался и не сбежал, как некоторые.

Рассказал Кузьма, что в хате у Агния нет ничего такого, о чём все болтают. Есть подполье странное, глубокое и спрятанное. Но то скорее не сам Агний построил. Скорее до него оно уже было. Видать хата на руинах старого мира отстроена. Старик просто нашёл и воспользовался.

— И живым я от Агния ушёл. В подполе его побывав. Так что, рассчитаться бы нужно, — гордо потребовал рыжий.

Девка уговор выполнила. Голышом пробежалась всем на смех. А вот мальчонка нож свой зажал. Начал отговорки придумывать, дескать, уговор на другое был. Дескать, если Кузька в подполье Агния кости человеческие найдёт и живым уйдёт. С тем мальцом после никто уже споры не затевал, так как ненадёжный он спорщик.

А Кузьку больше в трусости не смели обвинить. И на том бы история закончиться могла, да сам он по-прежнему доказать всем пытался, что храбрец. То борова лесного гоняет, то медведя разбудит. А то к болоту пойдёт, где кику по весне замечали. Явится и воду болотную мутит, камни да ветки кидая. Кику выманить пытался.

Двенадцатой весной ребятишки на ярмарку надумали отправиться. От деревни в двух днях пути, коль не шибко торопиться. Ну, прогулялись, повеселились и обратно пошли. К вечеру о ночлеге подумали, да прямо на обочине и расположились. Сидели, болтали, смеялись. И вот, спорить начали, кто ловчее.

— А давайте, как телега какая проезжать по дороге будет, затаимся в кустах и перед ней будем выскакивать. Кто ближе всего перебежит дорогу, тот и победил, — предложил один из мальчишек.

— А если кого раздавят, тот проиграл, — усмехнулся Кузьма.

— А ты что, боишься?

— Я боюсь? А в рожу за такие слова? Давай свой спор, — рявкнул Кузьма.

Начали бельма в полумраке пялить. И вот, в свете луны, что над деревьями шаром каменным покатилась, будто телега мчится. Явно купец какой. С ярмарки домой торопится.

Затаились мальчишки в кустах, ждут. А Кузька ухмыляется, бежать готовится. И как уже клубы пара, что из ноздрей слобня вырывались, видны были, выскочил Кузька перед зверем, и на другую сторону дороги метнулся. Кубарем покатился, на обочину слетел, в канаву свалился и замер. У самого сердце из груди от восторга выпрыгивает, руки трясутся и смеяться хочется от того, что и на сей раз всех за пояс заткнул.

Прислушался. А вокруг вроде тишина. Телеги и след простыл. Окликнул Кузька друзей, да те не отзываются. Выбрался из укрытия своего, а их и нет. Видать, разбежались, побоявшись, что купец остановится и задницы кнутом располосует.

Ну, в одиночку на дороге ночевать — дело глупое. Уснёшь и не заметишь, как тебя ограбят. Посему решил мальчонка к деревне пробираться.

Шагает, сам себя песенками развлекает. Дорога туманом скрыта, что и на вытянутую руку не видать ничего. Да, на счастье, одна всего дорога прямая.

Вдруг, топот ног тяжёлых позади послышался. Отошёл Кузька в сторонку, и тут же из тумана слобень чёрный показался. И тащил этот слобень не телегу, а карету настоящую. С фонарями, с колёсами железом оббитыми, на мягком ходу. В такой можно на полной скорости кружку, до краёв наполненную, поставить на пол. И ничего не прольётся.

Остановилась карета, кучер и глазом на парня не взглянул. Зато дверка отворилась и ступила на дорогу пыльную настоящая госпожа. Не меньше, как барыня из Барских земель.

Сапожки у неё на каблучке, что из кости вырезан. Платье из тканей дорогих, пышное, но вида необычного. Будто нарочно некоторые места оголяет, красоту госпожи подчёркивая. На плечах накидка из меха, что в тусклом свете фонариков искрится. В чёрные волосы ленты красные вплетены. А уж сколько серебра и каменьев самоцветных на госпоже, так не сосчитать того богатства. Кузьма сроду столько и не видывал.

— Ты чего это один тут? — надменно произнесла госпожа. И даже не вопрос в её голосе звучал, а скорее призыв к ответу. Кузьма от неожиданности даже опешил. Но, в руки себя взяв, ответить решился.

— С ярмарки я. Домой пробираюсь. Вон в ту сторону, — указал мальчишка рукой.

— Домой, — надменно произнесла госпожа. — Садись. Отвезу тебя домой.

Обрадовался Кузька. На такой карете в деревне будет ещё до рассвета. Вот посмеётся, когда друзья увидят, что вперёд них до деревни добрался. Да и на такой карете прокатиться — когда ещё свезёт? Никому в деревне не приходилось ещё. А он прокатится. А как в деревне удивятся, когда увидят, кто его привёз.

Поблагодарил Кузька госпожу, влез в карету, поудобнее уселся. Тронулась карета, едва качнувшись, и замелькал лес Чёрный за окошком.

— И не страшно тебе одному ночью? Места тут не самые спокойные, — поинтересовалась госпожа.

— Мне? Страшно? Да я ничего не боюсь, — гордо заявил Кузька.

— Совсем ничего?

— Совсем.

— А если тебе в ночи крип встретится?

— Ну, госпожа. Не водится в наших местах крип. Не встречали его. А если бы и водился, так у нас и дети знают, что твари этой в глаза смотреть нельзя. Пока взглядом с ним не встретишься, он не нападёт.

— Ну а волк?

— Да хоть волволк. У наших при себе всегда свистулька есть, что тварям этим слух рвёт. Чуть что, дуну и на сотню шагов отбежит зверюга, заскулит и забьётся под корягу, — гордо произнёс Кузька и показал свисток, что висел у него на шее.

— Ну а… Я даже не знаю… — задумалась госпожа. — Бандиты. Вот бандитов боишься?

— Их вот вообще не боюсь. Они только и умеют грабить неосторожных и глупых.

— Может ты и силу гнилую не боишься?

— А чего её боятся? Да и не верю я особо в гнилую силу. Сказки всё это. Трусы их придумали.

— А может быть я и есть гнилая сила? Живоед какой, или оборотный, или ведьма.

— Вы? Да полно вам, — засмеялся Кузька. — Что ж вы на себя так наговариваете, госпожа? Вы вон какая красивая. Вы барыня, не меньше. А может, и вовсе из самого Княжества.

— То есть, совсем ничего не боишься?

— Совсем, — гордо заявил Кузька и в окошко выглянул, занавеску отодвинув. Глядь, а уже и рассвет. Да только дорога незнакомая совсем. Деревья будто старше, чернее. И сам лес будто гуще.

— Что-то тебя беспокоит, как я погляжу, — надменно произнесла госпожа.

— Да, вот не пойму я, по какой дороге мы едем, — ответил мальчишка и удивился, увидав огромное поле васильковое, а посреди поля того старая мельня, будто пламенем побитая. Мимо поля этого карета пролетела и вновь дорога в чащу повела.

— Так ведь домой тебя везу, — произнесла госпожа. — Домой только одна дорога. Или ты испугался чего-то?

— Да чего мне пугаться? Просто не узнаю я дорогу. А уже рассвет. Мамка и папка волноваться будут. Вижу, вы не туда едете, не по пути вам. Давайте я уж сам дальше доберусь. Тут-то, скорее недалече.

— Мы уже почти приехали. Вот сейчас лес расступится, и дома мы, — надменно произнесла госпожа.

И правда. Расступился лес вскоре. Да только не деревню свою Кузька увидал, а огромный древний погост. Такой древний, что ещё при старом мире был заложен.

— Не мой это дом, уважаемая. Перепутали вы что-то, — нахмурился Кузьма.

— Теперь твой это дом, — надменно произнесла госпожа. И глаза её жёлтыми углями вспыхнули. — Теперь в моих владениях ты останешься навсегда. Мой ты теперь. Моим ты стал с того самого мига, как через дорогу решил перебежать перед телегой. Споткнулся ты, да под лапу слобня и угодил. Зашибло тебя и уже мёртвого в канаву отбросило.

— Да как же? Путаете вы что-то, — залепетал Кузька.

— А ты глянь сюда.

Протянула госпожа зеркальце. Глянул малец в него и обомлел. Глаза его помутнели, кожа побелела, а на голове огромная рана зияла с кровью застывшей. Губы его посинели.

— Что это такое? Я… Это какой-то обман, — залепетал мальчишка. — Вы кто такая?

— Деляна меня зовут. Ну, или Повелительницей мёртвых кличут, — произнесла госпожа. — Никакого обмана. Умер ты. Да отчего-то к Кондратию не отправился. Видать, что-то тебя тяготит к миру живых? Может страх, что в трусости тебя обвинят. Так что, будешь у меня теперь во служении. Мне храбрецы нужны.

— Мамка меня ждёт, папка, тоже, — прошептал Кузьма.

— Не дождутся, — улыбнулась Деляна. И от улыбки этой Кузьке впервые в жизни по-настоящему страшно стало.

Испугался он. Не за себя испугался. Страшно ему стало от того, что никогда больше матушкину стряпню не отведает. Никогда голоса ласкового не услышит и объятий тёплых не ощутит. Никогда больше с отцом по рыбу не сходит, никогда не посмеётся с ним и совет попросить не сможет. Никогда больше родителей своих не увидит и не скажет им, как их любит. Вот что Кузьку испугало больше всего.

Заплакать он хотел слезами горькими, да мёртвые очи плакать не умеют. Пересыхают они.

Закончил старик сказ свой, из кружки извар хмельной отпил и призадумался о чём-то. А ребятня сидит и будто дальше историю ждёт.

— А кто такие живоеды? Вроде тех, что не готовят мясо, а живьём добычу едят? У нас, в деревне, был такой, всем разумом болезный. Птенчиков выудит из гнёзд и прямо живыми и ест. С перьями, костями, дерьмом… — прервал тишину один из мальчишек. Тот, что Прошку подбивал на сосну взобраться.

Старик приподнял бровь и, выслушав паренька, спросил.

— А ты у нас кто? Тебя как звать-величать?

— Матвейка я. Мой батька этот поход ведёт, — гордо заявил малец.

— Смелый твой батька, раз решился в наши края людей привести. Не каждый осмелится. Может, даже смелее Кузьки того, — одобрительно кивнул старик. — А живоеды — это сила гнилая. Видать, в ваших краях не водится. Или просто не знаете вы. Может на погостах таятся.

— Нет у нас погостов, — объяснил малец. — Мы горные. В камнях людей не похоронить, так огню иногда придаём мёртвых, тех, что богаче. А простых, таких, как мы, после того, как околеет, на кусочки разрезаем да по камням разбрасываем. Птички съедают.

— Вон как, — удивился старик. — Погостов нет. Вот диво-то. А у нас по привычке многие мёртвых в землю закапывают. Живоеды — это тоже мёртвые, но те, кто к Кондратию в объятья не отправился, а остался. И не мертвяк он и не живой. Тварь страшная, жестокая, силищи огромной. Но это только на своём погосте. Вне его лишь в ночи силён. А днём, при свете солнца, каменеет. Истуканом до самой ночи остаётся, и ничем истукана этого не пронять. Много люда в наших краях живоеды побили.

— Так, а Агний этот? Он живоедом был или нет? Непонятно вообще, — не унимался Матвейка.

— Да кто ж знает-то? Пил, ну как живоед, не меньше. А с виду старик. Обычный. Хотя, силы в руках немало было. Поговаривали, мог запросто кулаком свинью уложить с одного удара.

— Да врёшь ты всё, старый. Детям страхи всякие рассказываешь, небылицы, — вдруг рявкнул мужик, что сидел недалеко и стругал ложку.

— О как, — усмехнулся старик. — Я с миром пришёл, детишек историей потешил. Да про места наши рассказывая, предупредить пытаюсь, чтоб в беду не попали. А ты меня обвиняешь во лжи, да ещё и тычешь мне. Не учили старших уважать? Да и вообще, с уважением к людям незнакомым относиться.

— С уважением? А кому оно нужно? Уважение к себе лишь сильные вправе требовать, — рявкнул мужик.

— Ох ты как. Тебе, случаем, купец Никанор не родня? Жил такой у Плоского озера, — поинтересовался старик у мужика, да тот отмахнулся и пошёл прочь.

Старик сделал пару больших глотков, поворошил палочкой в костре и, взглянув на детей, усмехнулся.

— Расскажу я вам про того самого Никанора и про сына его, Боремира. И про уважение, которому каждый должен учиться и на которое каждый должен к другому указывать. А особенно к тем, кого не знаешь. Потому как однажды, не выказав уважения, можно на свой зад беды навлечь.

Бранись, бранись. Потом не плачь…

На самом сытном берегу Плоского озера, на южном, если правду говорят, жил некогда купец. Звали его Никанор. Именитый был. Отличился тем, что особый талант он имел. Мог с любым сделку заключить для себя выгодную. Мог что угодно достать, что угодно продать.

Даже другие купцы часто услугами его пользовались. Скупали привезённые им товары, продавали свои. Ясное дело, свои за бесценок продавали.

В Барских землях Никанор торговал, да за пределами Чёрного леса. И никто даже не смел его тронуть, потому как шибко полезный человек. Даже бандиты его не грабили, потому, как и им он товары особые доставал. Вот про трубки пороховые и фонари, что без огня светят, наверное, слыхали?

Все вокруг уважали Никанора. И те, кто знал его, и те, кто не знал. На поклон приходили в долг брать, с поклоном благодарили за товары в деревню привезённые. Ссориться с ним никто не хотел, потому как чревато это.

Ещё бы. Поссориться с Никанором, значит поссориться со всеми, кто его знает. Потому как, все, кто Никанора знают, завсегда на его стороне будут. Только вот сам Никанор не особо людей уважал. Не стеснялся хамить, ругать, руки распускать. Считал он, что право имеет, потому как богатство своё сам накопил, своим умом и трудом. Считал, что лишь тот успешен в жизни, кто дерзок и груб. А вот мягкость, уважение и даже простая вежливость для Никанора была сродни слабости. Ниже его достоинства. И сына своего, Боремира купец также воспитывал с детских рубах.

Мальчонка дерзким рос. Наслушается, как батя с другими на скверных речах разговаривает, запомнит, и уже к вечеру с другими детьми также себя ведёт, не стесняясь. Такие слова, бывало, кричал, что последний пьяница смутиться мог.

Сперва Боремир сверстников вровень себе не ставил. Как постарше стал, понял, что с деньгами отца его может позволить более. И уже хамить принялся и сверстникам, и взрослым. И знакомым, и чужим.

Один раз случилось, что в деревеньке дальней мальчишка Боремиру нос разбил за то, что тот по матушке матушку его послал. И вроде за дело всё, да такое тут началось, что страх.

Никанор рассвирепел. Пообещал, что в деревню даже самый неудачливый купец никогда не заедет. Никто товары местных покупать не будет, никто запасы мутной в попоенную не пополнит, потому как такая обида не прощается.

Тем же днём староста всю деревню собрал. Мальца, что отпор Боремиру дал, высекли. Родителей его заставили на коленях перед Никанором извиняться. А потом и вовсе из деревни погнали всю семью. Вот такие нравы там были.

И вот, когда Боремиру четырнадцатая весна исполнилась, Никанор его с собой взял на дальние торги. Это когда товаров много набирается и везутся они через весь Чёрный лес куда подальше, где таких товаров нет. Например, в наше Захолустье.

Сам Никанор вёз двадцать телег с разными сладостями, инструментами, платьями и сапогами, травами и выпивкой, куревом и украшениями. Были у него и вещи из старого мира, за которые целое состояние запросить мог. Были у него и вещи ночного народа, а то и силы гнилой. И сыночку своему одну телегу выделил, дескать, приучать торговать.

У Боремира в телеге были всякие безделушки, игрушки, свистульки и трещотки. Всякие диковинки, которых в наших местах детвора никогда и не знала. На то и был расчёт.

То есть, пока Никанор нужные товары продаёт людям, сын его детвору морочит ерундой всякой. А те уже найдут, как умыкнуть у родителей серебу–другую. А не найдут, так обменяют какую-нибудь вещицу нужную, на ерунду бесполезную, но диковинную.

И куда бы вы думали приехал Никанор? В ту самую деревню, что построена была поверх глины, которую с холма намыло, и древний погост которой завалило. А всё от того, что в наших местах деревня эта прославилась как спокойная, весьма безопасная и не бедная.

Каждый двор в той деревне скотиной наполнен. Почти в каждой хате дети есть, что в мире нашем редкость. И почти каждый житель той деревни до старости доживает. Не просто доживает, а живёт в сытости и тепле, чего не многим дано. Вот Никанор и решил, что товаров диковинных можно много продать в той деревеньке, да и задорого.

Приехали, разложились. Народ рты раскрыл от таких чудес. Бабы украшения и наряды принялись выбирать, мастера инструменты всякие рассматривать. Старики курево дивное, на любой запах и вкус, пряности и травы. Охотники трубки пороховые, ножи и приманки. Рыбаки снасти разные. Хотя, у нас тут рыбачить-то особо и негде.

Понятное дело, лекарство разные народ скупал, сладости диковинные, и всё остальное, что пригодиться может. И пусть Никанор грубым был, торговаться не давал народу, мог и прогнать. Всё едино, три дня народ у евойных телег возился.

Ну и Боремир, под стать отцу, свои товары детворе показывал. Ножики для игр, свистульки и игрушки. Заколочки и колечки для девок малых. И прочую ерунду.

— А что у тебя вон в той шкатулке? — спросил кто-то из мальцов, пальцем указав.

— Там веселье. Вы тут, в своей дыре, такого никогда не видали, — говорит Боремир.

— Покажи нам, — попросили дети.

— Коль к вечеру соберёте мне одну большую серебром, покажу.

— Дорого, — покачали головами дети.

— Удовольствие это — дорогое. А вам, босоте, может и вовсе в жизни такого не увидать. Решайтесь сами. А нет, так и валите в свои свинарники и поросятам запортки дёргайте чтоб посмеяться.

Понятное дело. Детворе и обидно, и интересно. Кто как, но денег из дома вынесли. Вскладчину всё скинули и по счёту аккурат в одну большую серебром сумма набралась. Принесли всё Боремиру, а тот ещё и нос воротит. Дескать, от чего мелочью такой. Почему не в одну монету.

Скажу я вам, в наших местах малая сереба, коль нерасточительно относиться, может прокормить человека три дня. А тому гадёнышу, видишь ли, мелочь. Нос воротит, да ещё и огрызается на тех, кто торопит его.

Темнеть начало. И вот, Боремир из шкатулки своей какой-то комок грязный достал. Походил по деревне, посмотрел, место выбрал, углядев корыто, в котором козы воду пьют. Взял этот комок грязный и в воду кинул.

Ой, что тут началось. Сперва вода позеленела, затем покраснела, потом забурлила и пеной густой пошла. Такой, что за края корыта вываливалась кучами. Потом затрещало что-то, и из воды столб огня вверх поднялся. А потом как бабахнуло.

Детвора, оглушенная, за уши схватилась, корыто надвое раскололось, козы перепуганные прямо через изгороди прыгать начали, прямиком в огороды. А старик Агний, что на крылечке своём сидел, кубарем покатился по ступенькам, да ещё и брагу разлил.

Боремир смеётся, дети в разные стороны бежать. И вот, Агний, тоже бежать решил. Только не в разные стороны, а туда, где корыто дымилось. Ну, по правде говоря, дети от того в рассыпную и кинулись, потому как Агния испугались. Старик мог столь суровым быть, что наплачешься потом горькими слезами

— Ты что, засранец такой, учудил тут? До такого додуматься ж надо, — закричал Агний. — А ну, подь сюды, я тебе уши драть буду.

— Смотри не рассыпься, — засмеялся Боремир. — Не тебе меня, пень старый, драть. Ковыляй домой, да дальше мхом покрывайся.

От такой дерзости Агний даже опешил. Смотрит на мальца, а тот скалится и вовсе не боится. Мало того, ещё и наступает.

— Ты что тут учудил, сопля?

— Я сопля? Да я сейчас этой самой соплёй тебе в твою бородёнку плешивую сморкнусь, старый ты гусь, — заливаться смехом принялся Боремир, и вдруг затих.

Схватил его Агний за ухо. Да так сильно схватил, что ногти старика, жёлтые, грязные, впились в детское ухо так глубоко, что кожа затрещала и кровь выступила.

— А ну отпустил, пень старый. Да ты знаешь, кто я? Да ты знаешь, кто мой папа? Да я… — закричал Боремир.

— Сопля ты в луже, вот ты кто. А отец твой не мужик, а баба. Коль смелости ему не хватает пороть тебя и уму разуму учить, — оскалился старик и с такой силой мальца толкнул, что тот в грязь свалился.

— Пожалеешь ещё, — пропыхтел Боремир.

Стемнеть до конца не успело, как в дверь Агния колотить кто-то начал. Встал старик с лавки, задницу почесал и неспешно к двери. А там кому-то уже невтерпёж. Будто кто-то молока сырого и слив подгнивших наелся, и теперь в место отхожее по большой и зловонной нужде ломится.

Отворил Агний дверь, а там, красный как уголь, Никанор стоит. Кулаки сжал, трясётся весь. От злобы усы и брови вперед топорщатся. В грудь Агния так толкнул, что старик назад попятился, едва на ногах устояв.

— Ты что ж это учудил, шлепок дерьма? Ты на кого руку поднял, срам старый? Ты как посмел своими руками вонючими ребёнка калечить, гнида ты полудохлая, — закричал Никанор так, что слюни в разные стороны полетели. — Да ты знаешь, кто я такой? Да ты знаешь, с кем ты связался?

— Дерьмо ты, — вдруг ответил старик и Никанор опешил.

— Что?

— Что, что, — передразнив купца, попытавшись изобразить гримасой его рожу произнёс Агний. — Дурак или глухой? Говорю же, дерьмо ты, а не отец, раз пацана своего не можешь приструнить и научить его старших уважать, да за поступки свои отвечать. Побежал жаловаться к тебе? За юбку твою прячется? Так за юбку твою и будет всю жизнь держаться.

— Да как ты посмел, — завопил Никанор и, выхватив кнут, хотел лязгнуть им старика по лицу, да что-то не свезло.

И сам купец не понял, что произошло. Старик так ловко руку его перехватил, в сторону отступил, ножку подставил. И вот купец со всей дури грудью на лавку упал, да так, что дыхание перехватило.

Старик же, ногой промеж лопаток ему наступил, ремень из его порток вырвал, портки попытался стянуть. Не вышло, потому просто разорвал. И как давай купца его же кнутом по голой заднице охаживать.

Тот орёт, угрожает. Кнут свистит, воздух прорезая. Во все стороны капли крови уже разлетаются. А старик не унимается. Знай себе, без устали охаживает купца кнутом, да бормочет чего-то.

Боремир за дверью затих, у крыльца притаился и шевельнуться боится. Уши только руками зажимает, чтоб не слышать, как отец его кричит. И вот стихло всё. И дверь распахнулась.

Из хаты старика стоны слышатся, а на крыльцо сам старик вышел, запыхавшийся слегка. В руке ремень Никанора сжимает.

— А ну подошёл, — грозно произнёс Агний. Боремир и не осмелился противиться.

Схватил его старик за рубаху, сам на крыльцо присел. Пацана на колено своё положил, и говорит:

— То, что ты старших не уважаешь — это плохо. Но наказывать тебя я за это не буду. Тут не твоя вина, а твоего отца. А ему уже досталось. А вот за то, что ты за свою шалость наказание не принял, да ещё и жаловаться побежал, тут уж, не обижайся, заслужил.

Взвизгнул ремень кожаный, воздух разрезав, да как ударил пряжкой по заднице недомерка. Один раз, второй, третий. Ну там, и четвёртый был, и пятый. Крики на всю округу, слёзы, сопли. Кричал малец, что больше не будет, и прочее.

Поутру Никанор кое-как до старосты доковылял и принялся в свойственной ему манере угрожать, дескать, никогда купцы больше в деревню не приедут. Требовал наказать обидчика. Да только как староста узнал, кто обидчик купца, сам за хворостину схватился и велел убираться мужику прочь и не возвращаться, коль не хочет всех своих товаров лишиться и пешим через лес топать.

Поговаривали, Никанор обиду затаил и даже пытался бандитов нанять, чтоб деревню наказали и детей поворовали. Местные наотрез отказались, а вот залётные решились. Только вот не вышло ничего у них. Какая-то тварь на куски всех порвала недалеко от деревни. В наших местах, знаете ли, тварей всяких водится. Может, кика какая болотная, может, какая тварь. Из подземелья древнего. А может, и мертвяк какой бродячий.

Закончил старик сказку свою и на того мужика, что ложку вырезал, с прищуром посмотрел. Тот, взгляд старика уловив, отвернулся и ничего не сказал. На такое дело и дед не решил, чего бы то говорить. В костёр заглянул, да будто в угольках увидал чего-то, улыбнулся.

— Чего там такое, дедушка? Будто повеселило тебя что-то, — осторожно подсев рядом и посмотрев на угли, спросила девчушка с чумазой щекой и ярким шрамом над бровью.

— Да так, одну историю вспомнил, что вот так же, у костра началась, — ответил старик. — А ты чего чумазая такая? Как звать?

— Манька, я, — улыбнулась девчушка острыми зубками, одного из которых явно не хватало.

— А зуб где потеряла? Мышка унесла? Или кто украл? — изобразив всю серьёзность спросил дед, но ясно было, что шутит.

— Да выпал сам.

— Небось, дразнят теперь?

— Дразнят, — вздохнула девочка. — Вот он говорит, что я беззубая Талала, и что меня крыса родила. А кто такая Талала я и не знаю, — пальчиком девочка указала на Матвейку.

— Ну, это ж он не со зла, наверное, — старик грозно посмотрел на мальчонку и тот замахал головой в разные стороны так, что слюни во рту забулькали. — А вообще, дразниться, обзываться, очень плохо. Особенно, когда не по делу. Но хуже всего, когда не просто дразнятся, или обзываются. Хуже всего, когда тот, кто обзывает, считает себя лучше других. Историю про красавицу Алёнку расскажу я вам, коль найдёте мне, чем кружку пополнить. Да не водицей, а чем покрепче.

Матвейка, как ужаленный, соскочил со своего места, кинулся к отцу и, чего-то пробубнив, принялся размахивать руками. Некоторое время спустя он уже воротился к костру с бутылью. Выдернув пробку, мальчишка до краёв наполнил кружку старика густой бражкой, от которой веяло мёдом и травами.

Старик сделал несколько больших глотков, причмокнул, утёрся рукавом и глубоко вдохнул носом.

— Эх, задорная брага!

Со свиным рылом…

Далеко отсель, за реками бурлящими, за Великим оврагам, в Барских землях, рядом с Княжеским трактом жила себе Алёнка. Девица красоты такой, что глаз не отвести. И стар, и мал в след оборачивались и смотрели, забыв про дела свои. Было-то ей всего тринадцать вёсен, а уже первой красавицей на всё барство считалась. А кто говорил, что и на все барские земли. И сама она в это верила. И красоту свою ценила. Да вот только считала она, что коль человек не столь красив, как она, то он вовсе не заслуживает того, чтоб на свете жить.

Сама она это придумала или нет — не важно. Скорее, родители постарались. А вернее будет сказать, мамка в голову её вложила такую мысль. Всё ей твердила, что красота — это сила и власть. И что красоту можно продать дорого. И что красота всё на свете ей даст, коль беречь её. И что красоту не стоит разменивать. И что красота только с красотой может ужиться.

— Красивым людям всего-то и нужно — красивыми быть. Ты, дочка, помни, что не в канаве себя нашла, чтоб в поле работать или за свиньями убирать. Твоя работа в том, чтоб красоту свою сберечь, — всё твердила мать.

Уж не знаю, как у вас с девками там, в горах, дела обстоят. А в Чёрном лесу не так уж много их рождается. Говорят, одна на десяток мальчишек. Но я думаю, и того реже бывает. А красавиц и того меньше. То кривые, то рябые, то трёхрукие, или хвостатые. Говорят, даже одна с хозяйством, как у мужика была когда-то. А вот таких, чтоб всё при всём, да ещё и красивая, по пальцам одной руки сосчитать можно. Коль на руке их всего два осталось.

Ценила свою красоту Алёнка, и нет в этом ничего худого. Только вот, из-за своей красоты тех, кто менее красивый, отгонять начала от себя. Брезговать.

Было как-то дело на ярмарке. Сын хлебопёка из соседнего барства, увидав Алёнку, как квашня растёкся. К лавке отца побежал и самый красивый, самый сладкий, самый свежий кренделёк выбрав, девочке этой и подарил.

Взяла она крендель, даже спасибо не сказав. А как мальчонка пригласил её погулять, так и вовсе рассмеялась.

— Ты на себя посмотри. Толстый, как бочонок, ножки кривые, мордаха красная. Да ещё и ниже меня на голову. У тебя, поди, в каждом кармане по караваю, за пазухой калач, и щёки вон какие, будто мякишем набиты. И сам ты Мякиш. Не буду я с таким Мякишем гулять. Я себя не в канаве нашла, — заявила Алёнка, и, откусив крендель, бросила всё остальное в мальчонку.

Ну а тут и остальные детишки подоспели. Вы, детвора, народ жестокий по отношению друг к другу. Подхватили все прозвище, что Алёнка парнишке дала, и давай дразнить его Мякишем. Но то так, полбеды. Правда, говорят, пацан от того есть перестал, схуднуть хотел. И так себя заморил голодом, что чуть к Кондратию не отправился преждевременно.

Как-то зимой шла Алёнка через деревню. Снегу столько было, что едва ли тропинку удавалось притоптать. А навстречу ей по той же тропинке Ивашка хромой топал. Парень всем удался. И лицом, и силой в руках. Только вот не свезло в одном. Одна нога от рождения вывернута у него была в другую сторону. От того ходить он как все люди не мог. Ковылял с палкой. А больше, будто на одной ноге прыгал.

И вот, Ивашка и Алёнка встретились на узкой тропе. Потоптался парень, да видит, не смогут они разойтись.

— Пропусти, пожалуйста, — попросил Ивашка.

— Что значит пропусти? — удивилась Алёнка. — А то, что я девочка, как говорят, величайшая ценность мира нашего умирающего, для тебя пустой звук? Да ты знаешь, что я старше стану, и трёх мужей себе заведу, коль захочу. Они тебе вторую ногу сломают.

— Да чего ты говоришь такое? Я же не во зло. Ну видишь, сам я в сугроб не отпрыгну. А коль отпрыгну, не выберусь. Что тебе стоит, уступить? И разойдёмся, — попросил паренёк.

— А что тебе стоит сдохнуть, коль жить не получается, селезень ты хромоногий, — закричала Алёнка, толкнув Ивашку. Упал тот в сугроб, а она стоит над ним и скалится. — Не в канаве я себя нашла, чтоб хромой выродок мне указывал, как и где ему уступать.

Алёнка-то ушла, а парню много времени понадобилось, чтоб из сугроба рыхлого выбраться. С трудом палку свою нашёл.

И как-то в привычку у Алёнки вошло обзывать всех за то, что не такие они, или чего не так делают. Коль запачкался кто — знать, грязнуля. Коль чего и у кого упало, знать задорукий. Если чего кто не приметил — слепошарый. Не расслышал — глухомань. Недопонял — полуглупый. А уж коль изъян какой у человека, ну там, уши торчат, зубы кривые, глаз косит, так и вовсе не стесняется прозвища придумывать.

Кто мимо ушей пропускал, кто обижался. Да сносно всё было. Особо и не обращали внимания большого на Алёнкины слова. Всё больше на красоту её смотрели. Коль красивая, то не страшно. Да вот поселился в их деревне молодой кузнец. Алёнке тогда уж шестнадцатая весна пошла.

Вот, значит, по той весне и приехал кузнец, молодой совсем. Зим пятнадцать отроду, не больше. Но руки мозолями так забиты, что грубее кирпича. Работящий парень, хоть и малограмотный. До трёх сосчитать не умел. Зато с железом будто язык общий имел. Что угодно мог выковать. И были у него изъяны.

Через всю рожу ожог красный, да глаз один мутным был. Спина плетьми изрисована, а на плече клеймо рабское выжжено было. Беглым рабом он был, и по шрамам его каждый мог сказать, что много горя парнишка пережил, прежде чем добрался в места те. И дом себе новый нашёл.

Алёнка к тому кузнецу на три сотни шагов не подходила, брезговала. А тут на тебе, пришлось. Сломалась у неё застёжка на сапожке. Дорогая вещица, красивая. Не так просто починить. Думала, гадала, да серебу из шкатулочки достав, всё ж к кузнецу и пошла. Хоть и юродец, а слава о мастерстве его вперёд самого шла.

Ну пришла, а сама даже и смотреть на парня не может. Противно ей. Взглядом зацепилась за наковальню, на кузнеца не глядя, застёжку и монету положила, и буркнув, дескать, починить надобно, прочь из кузни.

И дня не прошло, как кузнец в двери Алёнкины постучался. Протянул её застёжку, а на той и не видать, что сломана была. Будто новая. А блестит и вовсе лучше, чем вторая. А во второй руке кузнец монету держит и Алёнке протягивает.

— Вот, возьми. Не нужно мне денег от тебя. За так починил. — замявшись, под нос себе кузнец прогундел.

И вроде, ничего такого не сказал, да Алёнку в ярость слова его окунули. Ещё бы, какой-то полуслепой, обожжённый, плетью изрисованный, да ещё и с клеймом, смеет на неё свой грязный взор обращать. Да ещё и перед ней стоит и на неё смотрит, как равный ей. А ну, как люди увидят такое, да узнают, что без оплаты кузнец работу выполнил, да начнут всякое придумывать.

— Возьми монету, — рявкнула Алёнка. — Заработал, так бери. И чтоб больше я тебя тут не видела!

— Ты чего это? Я же просто так, — опешил парень.

— Ты просто так. А я тебе не просто так, — топнула ногой Алёнка. — Я себя не в канаве нашла. Ты мне не ровня, чтоб так, запросто со мной. Ты себя-то видел?

— А что не так со мной? Руки и ноги есть, работы не боюсь. И никогда и ничего в жизни не просил за просто так. А коль хочу и могу, так не зазорно мне за просто так работу выполнить, — не понимая гнева девки, объяснил кузнец.

— Рожа у тебя не под стать мне. Ты думаешь, за застёжку я улыбаться и умасливать тебя стану?

— Что? Рожа мая тебе не нравится, значит? — рассердился парень. — Умасливать? Улыбаться? Да кому ты сдалась, жаба сушённая? Думаешь, коль красотой твоё рыло небо наделило, так ты других важнее? Думаешь, все перед тобой падать должны без чувств?

— Да как ты смеешь со мной так разговаривать?

— А как ты смеешь, так со мной разговаривать? Кукла ты тряпичная, — рассвирепел кузнец. — Я за просто так твою ерунду починил. Денег не взял, потому как работы тут на пустяк, а то и меньше, чем на пустяк. Но от чистого сердца работу эту сделал. А ты мне это ещё и в укор ставишь.

— Не ори на меня, рожа рабская, — заверещала девка. — Пожалеешь.

— Да я уже жалею. Ишь ты, курица какая, перья распустила. Хотел просто доброе дело сделать, а она мне в рожу плевать, — закричал кузнец так, что во всей деревне псы залаяли. Выхватил застёжку из рук Алёнки и, переломив пополам, швырнул в траву.

— Ты… Ты… — у девки аж дыхание перехватило. — Да ты…, да я тебя… Я себя не в канаве нашла, чтоб со мной так обращались!

— Странно, — закричал кузнец. — Свиньи как раз в канавах и валяются.

— Что? Какие ещё свиньи? — топнув ногой заверещала Алёнка.

— Такие, как ты. Свинья ты и не больше, — выкрикнул кузнец и, прочь уходя, так калиткой хлопнул, что вся изгородь завалилась. Обернулся, посмотрел на содеянное, наклонился. Ком грязи поднял и в Алёнку кинул, в щёку ей попав.

Кричала девка, ругалась. Да кузнецу уже всё ровно было. По пути до кузни своей от злости корыто для гусят перевернул, собаку пнул и лавку случайную из земли вырвав, в чей-то огород забросил.

Скверно Алёнка ночь спала. Всё вертелась, крутилась. Всё думала, как кузнецу за дерзость его отомстить. Даже подумала ведьму какую отыскать и заплатить ей, чтоб обидчика наказала. Да только в Барских землях ведьмы не часто встречаются.

Думала и о том, чтоб кузню подпалить. Да только за такое можно и у мерзавского столба оказаться. Тут уж на красоту не посмотрят.

Ближе к рассвету надумала нанять кого-то. Например, бандитов, чтоб кузнецу морду набили.

Уже зорька в оконце пробивается, а Алёнка всё не спит. Представляет, как кузнец будет в пыли валяться, когда его мужики бьют. Представляет, как он слезами горючими будет заливаться. А потом и вовсе, приползёт на коленях и взгляда не поднимая, будет слёзно прощения просить.

Представляет, а сама всё щёку потирает себе, куда комок грязи попал. И хоть вымылась Алёнка, а чувство, будто грязь всё ещё на щеке. Будто жжёт.

Больших трудов девке стоило задремать лишь под самое утро.

И приснился Алёнке сон странный. Вроде стоит она посреди деревни, над головой небо ясное и солнце красное. Птички поют, тепло и хорошо вокруг, липой, цветущей пахнет. И вдруг, деревенские испугались чего-то. Не все, а лишь некоторые. Кричат, разбегаются в стороны разные. А остальные-то вроде и не замечают этого. Своими делами занимаются.

А дальше пыль столбом. И ворвался в деревню конь чёрногривый. И восседала на коне женщина невиданной красоты. Кожа её смуглой была, глаза серые, колючие, волосы чернее конской гривы.

Платье у наездницы из шелков дорогих, серебром расшито и каменьями. И восседает она в седле статно, гордо голову подняв. На людей свысока смотрит. Кого и вовсе, будто не замечает. А на кого взгляд свой колкий бросает и за ним.

Приметила красавица Тошку, что на всю деревню ославился, как воришка мелкий. У кого курицу украдёт, у кого репу в ночи с огорода выдернет, а у кого и кошель умыкнёт. Было даже дело, что у безухой Марты последнюю монету стащил. И вроде все знали, что он подворовывал не стесняясь, да за руку поймать не могли. А потому и наказать не случалось.

И вот дама, что на коне прискакала, кнут длинный выхватила и, что есть сил, Тошку по руке кнутом стеганула. Закричал парень, упал. И почернела его рука, будто в уголь обратившись.

Огляделась красавица и Клавку, что шибко сплетничать любила, приметила. В раз нагнала её и, длинные щипцы вынув, схватила бабу прямо за язык. И так это ловко вышло, будто Клавка сама язык под щипцы те подставила. Завыла баба, и язык её так распух, что изо рта вывалился.

— Так это же сама Сонница, — смекнула Алёнка.

Коль не знаете — сила это гнилая, обидами людскими порождённая. Скачет Сонница по миру и, может, не часто, да встречается во снах. И коль во сне тебя схватила за руку или ногу, так зиму спустя отсохнет рука твоя или нога. И коль не хочешь на всю жизнь калекой остаться, так вспоминай, кому ты своей рукой или ногой зло сотворил. Прощение выпроси и, может, простит тебя и Сонница.

И вот, на пути у Сонницы кузнец появился. Идёт и вроде не замечает ничего. А она зыркнула в сторону его и давай коня править.

Ох и обрадовалась Алёнка. Знать, сейчас госпожа ухватить мерзавца за руку, которой он посмел грязи ком бросить. И отсохнет рука его. А для кузнеца это страшнее всего на свете.

И вот рванул конь, клубы пыли поднимая, и помчал по дороге. Как вдруг, будто испугался чего-то. На дыбы встал, заревел страшным воплем и давай землю бить копытом аккурат возле Алёнки. Та от страха попятилась да, не удержавшись на ногах, прямиком в лужу, где свиньи купались, и упала. И вроде знает, что взаправду лужи там нет, и вроде понимает, что сон это, и не более. А всё едино, противно. Вся в грязи и дерьме извозилась.

Проснулась она уже к полудню, сон не досмотрев. Да и то, матушка разбудила. И чудится Алёнке, будто и грязь, и вонь прямиком из сна с ней пришли.

Как только глаза разлепила, сразу к зеркальцу. Бровки рисовать, реснички расклеивать, да губки с щечками приукрашивать. Ох, и красота вышла, что самой на себя любоваться не налюбоваться.

Завтракать села, а сама про сон свой всё думает. Всё ей интересно, ухватила Сонница кузнеца щипцами своими, или не успела? Так уж хотелось, чтоб обидчик наказан был.

И лишь подумала о нём, как псина на дворе залаяла.

Выглянула Алёнка в оконце, а на дворе кузнец. Мнётся у калитки, зайти будто боится. Потоптался немного и принялся изгородь править, что сам накануне и завалил. А после к крылечку подошёл, что-то в тряпице завёрнутое оставил и был таков.

Интересно девке стало. Сарафан надела и на крыльцо. Тряпицу развернула, а там две застёжки для сапог. Чем-то схожи с той, что кузнец разломал, да только в разы лучше, да из чистого серебра. По сторонам девица огляделась, да подарок кузнеца и взяла, пока никто не видит.

Первым делом матери показала. Та руками всплеснула от красоты такой.

— Видать, одумался наглец, — говорит мать. — А то ишь чего удумал. Мало ему того, что забор обронил, так посмел же на мою доченьку кричать и грязью кидаться. Вот, небеса мне свидетели. Сегодня же пошла бы к старосте и наказание этому наглецу потребовала бы.

— Да ладно тебе, — протянул отец в дом входя. — Молодой парень, не наших мест. Вот и вскипел почём зря. Ничего же не случилось. Ну натворил, так ведь исправил.

— Исправил он? А если бы грязью в очи красавице нашей попал. Думать надо. Вот как есть, всё ж схожу к старосте. Пусть к ответу призовёт, — не унимается мать. — А не призовёт, до барина дойду, не поленюсь.

— Ну, пусть без слов. Но ведь извинился, — стоит на своём отец. — Погляди, какую красоту Алёнке преподнес. Поди, пару больших монет такая работа стоит. Да и не накажет его староста. Шибко кузнец он умелый.

— Умелый. Кузнецов умелых можно сыскать. А вот красавица такая, как Алёнушка наша, на свете, поди, и нет больше. Как есть, до самого барина дойду.

— Ну да. Барин-то тебя сразу послушает.

— И послушает. Слух прошёл, что у него сынок подрастает и в скором времени жениться надумает. А в нашем барстве девок на выданье по пальцам одной руки можно пересчитать. А таких красавиц, как Алёнушка наша, и ещё меньше.

— Ну так и скажи, что в невесты дочку барскому сыну хочешь навязать. Зачем уж таким поводом то? — засмеялся отец. — А ты, дочка, всё ж тоже не перегибай палку. Кузнеца обидела без дела. Ну пусть не в поклон, а так, хоть спасибо скажи ему за подарок.

— Да чтоб я какому-то страшиле слова благодарности говорила… — удивилась Алёнка.

— Правильно, — стукнула кулаком об стол мать. — Нечего вообще с ним толковать. Не в канаве себя дочь наша нашла. Негоже ей с такими разговаривать.

День прошёл, второй и третий. Луна уж прошла, и начали люди в деревне хворать хворями неизвестными. Тошка, что подворовывал ловко у соседей, руки лишился. Она вроде и осталась, а плетью повисла и синеть начала. У Клавки — сплетницы на языке огромный типун соскочил. И то ладно, бывает, так расти начал и дорос до большого пузыря белого. Есть Клавка не могла, а сплетничать и подавно.

И так много кто ещё захворал. У кого глаза слепнуть начали, а у кого ноги отниматься. Кто слух утратил, а кого-то и вовсе, корчей скрутило.

Алёнка всё ждала того, какая хворь на кузнеца нападёт. Да тот как стучал молотом, так и продолжил стучать. Зато сама она будто не то отражение в зеркальце по утрам начала видеть. Будто кожа её краснеть начала, будто волоски на лице пробиваться стали. А то и вовсе, кажется ей, что пахнуть неприятно стала.

Ну то кажется и не страшно. Как проснётся, омоется сразу, бровки нарисует, реснички расклеит, волоски выщиплет, щёки и губы прикрасит и вновь красавица.

И вот ещё две луны миновало. И новость поутру разлетелась, как крик петуха о том, что кузнец покалечился.

Работал он в ночи, ковал что-то. И уж толи притомился, толи оступился. Ударил сам себя полотом по руке.

Люди только в догадках оставались. Разбил руку кузнец себе правую, значит левой молот держал. А коль левой держал, так непонятно зачем, коль работал правой. Пальцы переломал себе, да и вовсе, ладонь раздробил так, что рука бесполезной стала.

Как от отца Алёнка эту новость услышала, так обрадовалась, что захохотала. Хохочет, остановиться не может. Заливается. Так уж радостно было, что Сонница наказала всё-таки негодяя, посмевшего обидеть её.

Хохотала, хохотала, и хрюкнула громко от смеха своего. Только тогда и успокоилась. Глаза округлила, рот ладонью зажала и затихла. Страшно стало ей, что услышать кто-то чужой мог бы. А ведь хрюканье получилось такое звонкое, ну будто хрюшка настоящая.

Время шло, и по осени захворала Алёнка. Голод мучить начал её. И если раньше нос воротила, дескать, то не хочу, это невкусно, то теперича всё со стола метёт. Да так, что мамка готовить не успевает, а батя зарабатывать.

Всерьёз родители обеспокоились. Срам-то какой, подумай. Красавица, как за стол садится, ну будто свиньёй становится. Ложку отбросив прямо руками еду хватает и в рот тянет. И пока пусто в тарелках не будет, не успокоится.

Да и сама Алёнка пугаться начала этого. Знает, что некрасиво это, нехорошо. Но как еду видит, будто забывает про всё на свете. Тут ведь, того и гляди замуж вскоре выходить, а на свадебном пиру такое случится, ославят на весь мир.

Но самое страшное впереди было. Вышла как-то Алёнка на двор, как всегда, прихорошившись. Бровки подвела, реснички разлепила, щёчки и губки подкрасила. Красивый сарафан, цветами расшитый, надела. Сапожки новые обула. Прогуляться хотела по деревне, людям красоту свою показать.

Глядь, а у хлева поросята из корыта помои хлебают. Кинулась она к корыту и, поросят растолкав, принялась помои эти ладонями зачерпывать и хлебать.

В себя Алёнка пришла лишь тогда, когда мамка по щекам её начала бить. Огляделась, а она вся в грязи, в помоях. А за изгородью деревенские стоят, бельма пялят на неё, рты раскрыв.

Бросилась Алёнка в хату, со стыда сгорая. Залилась горькими слезами.

Ну, мамка быстро ротозеям объяснила, дескать, захворала красавица и просто чувств лишившись, оступилась и к корыту поросячьему упала. А то, что они видели, будто помои хлебает, так это показалось им. Не в канаве же себя Алёнка нашла, чтоб помои хлебать.

Ну а пока суть да дело, отправила мамка отца в большую деревню, за врачевателем. Два дня спустя вернулся отец и с собой старика важного, что за стекляшками глаза прячет, привёз.

Осмотрел врачеватель девку, какими-то иголочками поколол, в склянку плюнуть заставил, в горло заглянул и ничего не нашёл.

— Нет никакой хвори. Ничего не нахожу, — говорит старик. — Может чего вспомните такого, странного?

А родители ничего и не могут припомнить. Всё как обычно. Разве что, деревенские в раз разными хворями болеть начали.

— Да не хвори это, Сонница была в деревне, — вдруг сказала Алёнка.

— Сонница? И ты её сама видела? Расскажи, — попросил старик.

Рассказала красавица всё, как было. Только вот как конь чёрный на дыбы встал и, напугав её, в лужу заставил упасть — умолчала. Негоже такое рассказывать. Зато приврала и рассказала, чего не видела. Дескать, кузнецу Сонница молотом на длинной ручке руку разбила.

— Знатный дар это, редкий, Сонницу во сне увидать и наяву запомнить. Как правило, все кто встречается с ней, не помнят этого, — говорит старик. — Хвори людские из-за неё. Пока прощение не выпросят люди, хвори не отступят. Но коль не успели выпросить до того, как Сонница второй раз по деревне проедет, то всё. Навсегда калеками останутся. Только вот ты сама-то чем-то тоже перед ней провинилась, видать. Может, схватила она тебя щипцами своими или кнутом?

— Ничем она меня не хватала. Мимо проскакала и всё, — стоит на своём Алёнка.

— Ну тут я не знаток. Знаю лишь, что и сила гнилая ошибается. Было дело, мужика одного, что тоже её увидал и запомнил, за ногу случайно схватила. А он никому зла не чинил. Так, когда второй раз проезжала, попросил отпустить. И отпустила. Может, и тебе с ней поговорить надобно. Жди, когда приедет. Ну, а коль кому зло делала, то лучше выпроси прощение, — говорит старик.

Как старик ушёл, Алёнка призадумалась. За что прощение-то просить? Ничего же плохого не делала? Ну да, кого-то могла обозвать. Ну, так все друг друга обзывают. Её вон кузнец свиньёй обозвал…

И вот про кузнеца вспомнила. Не просто же так свиньёй её обозвал, а вроде как от обиды. А обиделся-то он на пустяк. Ну разве ж это зло? Да и не хватала её во сне Сонница щипцами, кнутом не била. Знать, пройти недуг должен. Да и вовсе, разве ж это недуг? Вон у людей руки и ноги отнимаются. А тут голод просто. С голодом можно свыкнуться и жить с ним.

Зиму спустя, от того случая, как Сонница по деревне проскакала, собралась Алёнка замуж. И за кого бы вы думали? За барского сына.

Конечно и в глаза она его не видела. Но была уверена, что барский сын красавец, каких поискать. Иначе-то быть не может.

Сваты уж приезжали и, как полагается, ларец подарочный оставили. Как и полагается, открывать Алёнка ларец отказалась, выказав свои самые чистые намерения. Как и полагается сватам, жениха они расписали в самых ярких красках. Красивый, крепкий, без изъянов. Умный, добрый, любящий. Таких больше не сыскать. Ну и богат, конечно.

Готовилась Алёнка так, что ночей не спала. От зеркала не отходила. Каждый лишний волосок выщипывала, лишь покажется он. Глаза, щёки и губы не уставала подкрашивать. А на еду и вовсе не смотрела, да и мамке строго запретила еды много на стол выставлять. Так, пирожок и миску супа, не более.

А в ночь перед тем, как жених должен был приехать, спать и вовсе не могла. С трудом перед самым рассветом задремала. И приснился Алёнке сон.

Стоит она посреди деревни. Солнышко греет, птички поют, липой пахнет, пчёлки жужжат. И вдруг пыль столбом. И ворвался в деревню конь чёрный, а на нём Сонница. Всё также горда и статна. На людей свысока смотрит. И давай опять за людьми гоняться. Кого кнутом, кого щипцами наказывать.

Опять к Тошке подскочила, кнутом взмахнула и, что есть сил, по второй руке саданула. Почернела у воришки вторая рука, и обе отвалились и рассыпались в прах. Знать, не исправился. Знать, прощения не выпросил.

Затем к Клавке подскакала. Щипцы протянула Сонница, и та будто сама свой язык, распухший, в те щипцы вложила. Сдавили щипцы язык Клавкин и рванула их Сонница с такой силой, что тот оторвался.

И так дальше по деревне скачет. Кого-то помилует, а кого-то окончательно накажет. А затем, вновь кузнеца приметив, коня направила. Да возле Алёнки конь на дыбы встал и завопил голосом страшным, как жаба болотная вопит, когда с неё кожу снимают. Начал землю копытами бить.

Отпрянула девка, оступилась и вновь в туже самую лужу со свиньями упала. Но не проснулась, как в прошлый раз. В грязи и дерьме извазюкалась вся, встать пытается.

— Что ж тебя в канаву-то всё тянет? Ну, будто свинья ты, — надменно произнесла Сонница взгляда на девку не опуская. — Неужто первый раз тебя не научил ничему?

— А чему научить должен был? Твой конь на меня наскочил. Самой бы поучиться, — фыркнула Алёнка.

— Мне да поучиться? Ты с дороги отойти не можешь, а мне поучиться. Я из-за тебя второй раз кузнеца упускаю, наказать его не могу. А мне поучиться?

— А я себя не в канаве нашла, чтоб каждому дорогу уступать, кто той дороги перед собой не видит, — рявкнула Алёнка.

— А я вот тебя сейчас в канаве вижу. Ну, свинья и есть. Не меньше, — засмеялась Сонница и смех её громом пронёсся над деревней. От смеха этого и проснулась Алёнка. И гром тот ей слышится. Да только не гром это. Барабаны на дворе грохочут. Знать, жених приехал.

Быстро прихорошилась девка. Мамка ей сарафан помогла надеть, венок праздничный. Ларец подарочный Алёнка в руки взяла и на крыльцо вышла.

А на дворе жених стоит. Красивый парень. В плечах широк, в росте высок, чертами точён. Только вот глаза у него в разные стороны немного глядят.

Сделал он шаг вперёд, сказать что-то хотел. Да красавица ларец обронила. А один миг спустя, и сама на землю упала.

Кинулись люди к ней, думали, девка чувств лишилась от счастья. А она калачиком свернулась, затряслась, захрюкала.

Смотрят люди, а глаза у Алёнки безумные. Визжать начала как свинья, которую живьём шпарят, брыкаться.

— Ну нет. Я не настолько отчаялся, чтоб такую дурную замуж брать. На кой мне красота её, если она полуглупая, — засмеялся жених и велел домой ехать.

Пытались Алёнку в чувства привести, да всё без толку. Три дня только и делала, что хрюкала, визжала, на карачках по дому бегала, жрала всё подряд и гадила под себя. А на четвёртый день из хаты вопль ужаса мамкиного раздался.

Вбежали люди и видят, что отец Алёнки удавился, повесившись на кольце, за которое творог сцеживаться подвешивают. И не просто так удавился, а увидав что с дочерью стало.

Сама же Алёнка на себя уже похожа не была. Вместо носа пятак поросячий, глаза впали, а руки и ноги будто в копытца обращаться начали.

Луну спустя, обратилась Алёнка в свинью, так, что от настоящей и не отличить. Говорят, мамка её тогда ума лишилась и, мухоморов наевшись, к Кондратию отправилась. А саму Алёнку поселили деревенские в свинарнике. Только вот жутко всем было. Знают ведь, что человек это.

Две луны маялись, друг другу уход над несчастной пытались навязать. Спорили, ругались. На счастье, заехал как-то купец в деревню. Ему Алёнку и продали, за обычную свинью выдав. На том и вздохнули спокойно.

Закончил старик рассказ и грустно так в кружку пустую посмотрел. Ничего не осталось. Всё выпил.

— Так, а что потом с Алёнкой случилось? Наверное же, не конец истории? И вновь облик она свой вернула? — тихо спросил Матвейка.

— Эх, было бы здорово. Но такое только в сказках бывает, — грустно ответил старик. — Слышал я, что к следующей зиме откормили её и закололи. И, шутка судьбы, но не просто закололи, а на праздничный стол, аккурат для барского сына, что свадьбу играл. Встретил он девушку, может не самую красивую, но сносную. Да у неё другие качества были, что на мелкие изъяны красоты люди и не смотрели.

Манька хитро прищурилась и, растянувшись в улыбке, посмотрела на Матвейку. Тот, поймав её взгляд, смутился. — Ты чего?

— А ничего, — мерзенько протянула девочка. — Обзываешься ты. Вот придёт эта самая Сонница и тебя схватит щипцами своими за какое-то место, да как дёрнет.

— Не буду я больше. Прости, — насупился мальчишка.

— Ладно, — засмеялась Манька. — Не сержусь. Да и пошутила я.

По ночному лесу раздался громогласный вопль, от которого вздрогнули не только дети, но и взрослые, что тоже уже начали подсаживаться к костру в надежде услышать новую историю. Вопль был таким пронзительным и леденящим, будто издавало его страшное чудище, что испускало дух.

— Чего вы так перепужались? Это ж просто кимор кричит, — пояснил старик.

— Кто? Какой такой мор ещё? — прошептала испуганная баба.

— Да кимор обычный. Его ещё лесным человеком называют, а то и болотным. Здоровый, страшный, руки до земли, весь мохнатый, но будто тиной облеплен. В лесах наших встречается, да почти всегда мирный он. Главное его не трогать. И он тебя не тронет. Случалось, что киморы даже с людьми в добрых соседях были. Но случалось, что и головы людям проламывали, — старик печально покачал пустой кружкой и обречённо вздохнул.

— А чего он орёт-то? Злится, небось, — озираясь спросила баба.

— Да нет. Это он радуется чему-то. Может, в силки его какая зверушка попала. А может, силки охотника с добычей попались. К нам не придёт. Киморы людей сторонятся, — отмахнулся дед.

— А что за история, что у костра началась? Послушать бы, — с надеждой произнесла Манька.

— Ой, да может в другой раз, — старик перевернул кружку вверх дном и будто невзначай показал всем, что она пуста.

— Я сейчас, — вскочив со своего места, Матвейка выхватил у деда кружку и кинулся к отцу. Мальчишка долго размахивал руками и что-то объяснял. Отец был непреклонен и наотрез отказался вновь наливать старику. Тогда мальчишка начал что-то рассказывать, показывать. Пальцем придавил кончик носа, изобразив поросячий пятачок, а другой рукой попытался показать поросячий хвост.

Мужик засмеялся, махнул рукой и, достав из своих запасов бутыль, наполнил кружку до краёв. Матвейка схватил заветный сосуд и, осторожно ступая, стараясь не пролить и капли, вернулся к костру.

— Вот, — протянул он кружку. — Всё равно пока пить будешь, время есть. Только пей неспешно. Батя сказал, что крепкая штука. Захмелеешь.

— Вот благодарствую, — улыбнулся старик.

Как Мороз ветер ловил

Расскажу я вам историю поучительную. А уж чему она научит, тут каждый сам, в меру своего ума поймёт. А коль понять кто не сумеет, так и не зачем. Не его это думы думать и мысли мыслить. Не его.

Много всяких мест в нашем лесу, и интересных, и страшных. Вот, к примеру, взять Обрезанки. Уж таким чудом расположились в чаще пару деревень. До Плодородных полей, с которыми лес граничит, рукой подать, да чаща такой стеной встала, что и пешим не пробиться. Два дерева топором сруби — десяток за ночь вырастит. А из Обрезанок этих уйти только и можно, что по единственной дороге через Гнилую Квачу тянущейся, да через поляну бедовую. Не каждый живым дойдёт.

Или вот. Взять всё то, что севернее нашего Захолустья. Там вообще ничего не понятно. Какие-то руины древние, какие-то люди странные, да твари невиданные. Поговаривают, там где-то Змеиный Царь живёт. Там же и Костяной засел.

А вот есть место, вроде и спокойное, а такое неспокойное. Отдалённое от дорог, да и от деревень других. Селение на пяточке будто натоптанном, Натоптышем и прозвано было теми, кому свезло побывать.

По одну сторону от Натоптыша бурная река шумит, что Злыми порогами зовётся. По другую сторону гора, что над лесом возвышается. Её ещё кто-то Пупком назвал.

Жить там одно удовольствие. Зверь дикий не беспокоит, в реке рыба водится, а тварей разных нет, потому как бурная. Бандиты там не приживаются, от того, что не шибко там есть чем поживиться. Да и сила гнилая не сильно людей кошмарит. Последнее опять-таки от места.

Погостов там нет, народу не много. У местных самое большое сожаление в жизни может быть разве что о том, что чужую бабу не сумел оттараканить или лишнюю стопку мутной не успел опрокинуть. От такого не загнить и мертвяком не обернуться. А вот как раз Костяной где-то в этом Пупке и прячется, да к людям не суётся. У него своей мути в голове.

Но жить там временами — одна боль в хезальнике. То река по весне из берегов выйдет и затопит всё, то с Пупка глыбы падают. Ну вот, как бы и всё. Понимаете, каково там.

И вот уж как так вышло. Но править деревней один хитрохезлый начал. Может потому править и начал, что уж шибко хитрохезлый. Сам не местный, из бандитов лесных. Что-то с друзьями не поделил, отбился и остался в деревне.

Сумел он людей в той деревне убедить, что все горести, что с ними происходят, это из-за них самих. А все блага — это благодаря ему. Вроде он знает, как горести отвести. Ну, а коль не отвёл, не сумел, опять-таки деревенские виноваты. До него-то деревенские во всём винили силы невиданные и твердили, что ничего поделать нельзя.

Ну, например. Рыба из реки ушла, или урожай посох. Дождь ледяной прошёл, или пожар. Ну, или вот….

Разлилась по весне река бурная, затопила окраинные хаты. А староста Иван, хитрохезлый тот, нахмурится так сурово и произнесёт речь перед всем народом.

— Эх, вот ничему вас не учит жизнь. Вот вы рыбу ловите для пропитания. И более вам не нужно. Но жадность у вас все границы перешла. Вылавливаете больше, чем нужно вам, чтоб в сытости быть. А всё для чего? А для того, чтоб перед соседом похвастаться, или выгоду получить. Вот река и обиделась на вас, что много с неё забираете. Вот и она границы свои перешла, подобно вашей жадности. И пока жадность ваша не утихнет, река назад не уйдёт. А то и ещё дальше пойдёт.

Ну и дальше, рассказывает, дескать, реке нужно излишки отдать, тогда успокоится она. А отдавать-то чем? Рыба уже съедена. Вот люди и несут то, чего в доме, вроде как, в избытке. Кто штаны вторые, кто крынку молока, кто кусок мяса вяленого.

И пусть каждый знает, что лишней рыбы не брал, а то и вовсе не рыбачил, да всё же несёт. А потому, что вдруг тот, кто набрал лишнего, бессовестный совсем и не станет излишек возвращать и утопит река всю деревню. Или на следующую зиму опять рыба вся из реки уйдёт.

И несут всё к хате Ивана. С поклоном, с благодарностью, с просьбой реке долг отдать. Чтоб правильно, чтоб приняла она.

— А надо ли? Вас же учи, а толку не будет. Опять жадничать начнёте и по новой всё, — пытается отмахнуться Иван.

Люди же лбами оземь бьются, обещают, просят. Ну Иван и соглашается. Сложат люди всё на телегу, да разойдутся с чувством, что долг свой выполнили. Пущай дальше Иван разбирается с их бедами. И каждый пытается побыстрее свалить. Мало ли, вдруг кто пальцем на его пожитки укажет и заявит, что мало.

Ну, а Ивану только того и нужно. Что полезнее, да неприметнее, себе приберёт. Мясо, коренья, ягоды. Что подороже, но приметнее, припрячет. А всякий хлам, вроде штанов старых, или шкуры лисьей, что молью побита, утащит к реке и столкнёт с обрыва.

Времени немного пройдёт и отступит река. Спасибо Ивану люди говорят. А коль не отступит, так ясное дело, от чего. Жадность людская. Недодали реке, что должны были.

С горами та же история. Тряханет землю, покатятся валуны и снесут огороды, сараи, а то и задавят кого. Народ к Ивану. А тот, что, знай себе хмурься. Дескать, из-за пьянок всё. Напьются некоторые, да шумят ужасно. Хохочут, кричат, песни срамные поют. А там, в горах, Великан живёт. А вы своими криками спать ему не даёте. Он и так в плохом настроении, а тут ещё вы горлопаните. Вот он завидует и злится. Выпить-то ему нечего. Вот камнями в вас и кидается.

Ну, а как Великана успокоить уговорить, чтоб больше камнями не кидался? А просто. Собрать ему нужно выпивки и закуски, да отнести. Ну и, как водится, в здравом уме никто туда идти не хочет. Далеко, трудно, дышать в горах тяжко. А ещё и великан там страшный, наверное. Приходится Ивану топать. А уж люди так упрашивают, так умоляют, что мужик суровый отказать не может.

Вздохнёт печально, пальцем погрозит деревенским, взвалит на спину здоровенную понягу, куда люди выпивку и закуску всяческую наложили, да отправится в горы. Ну а там уж, местечко у него своё было, у небольшого озерка горного. Дней пять там просидит, в озерке порыбачит. Выпивает и закусывает, ночью звёздами любуется.

А как вернётся измученный, так и расскажет, что вновь пришлось с Великаном пить, покуда он не свалился и не уснул. Так что, не горлопаньте больше, не будите.

Ну и, как водится, каждую весну кто-то вновь рыбой пожадничает. И река из берегов выйдет. Кто-то вновь напьётся и шум устраивает. И вроде ничего, да раз на раз не приходится. И опять Великан проснётся. И вновь люди с поклоном, с просьбами к Ивану идут.

А ему и неплохо. Живёт в сытости, уважение со всех сторон принимает, да и людям спокойствие дарит.

Кто-то скажет, мол, негодяй последний. Пользуется глупостью людской. А я скажу, что просто хитрохезлый, но и полезный.

Каждый раз людей присмирял такими вот байками. Чтоб рыбу шибко не вытаскивали из реки, оставляли. Чтоб меньше пьянствовали, чтоб меньше дрались, чтоб не воровали. С одной стороны жулик, а с другой — правильное дело делал. Оставь людей как есть, так той деревни и не было бы уже.

Ну, ясное дело. Такой человек один не мог жить. И жену себе нашёл, и парочку чужих навещать не забывал. Да и свезло ему со всех сторон. Жена даже дочку народить смогла. И, скажу я вам, шибко красивая девка у Ивана получилась. Да иначе и не могло быть. Жена красавица, сам не урод.

Время шло, и начали к Милане, так дочь Ивана звали, парни запортки свои подкатывать. И так, и этак себя в лучшем виде выставляют. Но Иван твёрдо всех на расстоянии держит.

Он так считал. Коль эти люди в такую муть голубую, как река обиженная, или великан, которого никто и никогда не видел, верят, так недостойны они его дочери. Всё у него в мечтах было однажды скопленное добро погрузить на телеги, да уехать из деревни куда ни будь на юг. К Плоскому озеру, например. С богатством там можно жить не хуже, чем барин в барских землях. Да и не нужно будет прятать богатство это от других. А потому выжидал и готовился. И дочь свою собирался выдать за какого ни будь купца именитого, чтоб не дурак, как местные.

И жил в той деревне парень по имени Мороз. Свезло ему так народиться, в самую середину самой лютой зимы. От того и имя такое. Частенько и клеймили его, дескать, пока он там в своё удовольствие рождался, в деревне трое замёрзли насмерть.

Мороз был далеко не семи пядей во лбу. Уж такого, бывало, отчебучит, что хоть стой, хоть падай. Такого бывает скажет, как в лужу хезлом дунет.

Вот, например, такой случай был. Надумал он как-то крипово яйцо украсть. А это уже смешно, потому как никто и никогда те яйца не видал, и где крипы гнездятся, никто и не знает. Да никто и не знает, есть ли гнёзда у крипов. Ну и пташка эта такой нрав имеет, что коль в её угодья забрести надумал, уж лучше сразу в чистое переоденься, чтоб не стыдно перед Кондратием было.

Ну, а Мороз вот на своём решил стоять. Хотелось ему, чтоб крип в деревне вылупился. А там его вырастить можно и как-то с пользой держать. Ну, там, яички будет нести. Ну, или, зажарить крипа можно и всю деревню накормить.

Каким-то бесом понесло его севернее, в Заячье ущелье. Втемяшилось, что там крип гнездится. Долго подбирался, таился, и таки отыскал нору. Все знаки указывали на то, что крип там. И вонь кругом, и кости зверей, и тишина вокруг.

Влезать в нору Мороз не решился. Не такой дурень. Он проще сделал. Скатал огромный ком из веток, хвои, сухой травы и смолы, подпалил и в нору столкнул. Вроде как, крип испугается, выпорхнет, а сам он яйца и заберет. С пчёлами дикими так получалось.

Но крип не выпорхнул. Зайцы из норы полезли. Добрая сотня ушастых, не меньше. Эти твари и по-обычному не шибко милые, а коль гнездовье их разворошить, так медведя порвут.

Кинулся Мороз бежать. Зайцы следом. Он-то по пути затаиться сумел, а ушастые по его следам до самой деревни и дошли.

Когда Мороз в деревню вернулся, ох и поколотили его знатно. Зайцы-то в деревню явились и бед натворили. Огороды обнесли, кур вытаскали, кому-то пальцы откусили. Но, с другой стороны, в деревне зайчатины было теперь — хоть хезлом жуй. А уж шкурок мягких столько, что тулупы можно шить. Но Морозу так плетьми хезло изрисовали, что настоящий мороз позавидует. Он-то таких узоров на окнах не сумеет изобразить.

И вот так вышло, что сама Милана отцовские взгляды не разделяла. Никуда ей не хотелось уезжать, никаких богатых женихов ей не желалось. И в своей деревне было из кого выбрать. А вот этот самый Мороз ей более остальных приглянулся.

Смешной, лицом приятный, и уж совсем не такой как все. Как говорится, в каждой бочке у него затычка, как с гуся с него вода, хоть кол ему на голове теши, да и на козе к нему не подъедешь, хоть пяткой в грудь себя бей, а ему всё как об стенку горох. Вот так про Мороза сказать можно было. А девки таких вот любят.

Ну а сам же Мороз этот, может, и взаправду влюблён был, а может, какой иной интерес имел. Но к Милане бегал по ночам, как говорится, все углы пометив. Понятно, что Ивану не шибко нравилось это. Да ему и вообще не нравилось, что ухажеры деревенские к Милане подкатывают.

А как Иван Мороза ночью у дома своего застукал, когда тот хотел тайком в опочивальню Миланы проникнуть, так чуть беды не сделал. Но на его счастье и на беду деревенских, той же ночью по деревне ветер прошёлся такой, что крыши сорвало.

Тогда-то Иван и собрал людей. Всю печаль, какую на лице своём изобразить только мог, изобразил. Даже слезу скупую пустить сумел.

— Горе. Горе в нашу деревню пришло, — начал скорбно Иван. — Не хотел я вам говорить, да видно придётся. Тот ветер, что бани посворачивал — не простой ветер.

— Неужто опять Великан горный разбушевался? — испуганно мужик какой-то заорал.

— Да заткнись ты, дурак, — заорал другой. — Какой ещё Великан? Великан камнями кидается. Это река опять обиделась. А я говорил, брось ты того карася. Куда тебе столько?

— Сам дурак, — заорал первый. — Река из берегов выходит, когда обижается. Откуда там ветру взяться?

— А Великан камнями бросается. Там ветер откуда? Из хезла его что ли?

— А может и из хезла…

— Да заткнитесь вы, — закричал Иван. — Что ж вы дураки все такие? Вам скажи, что Великан, вы верите. Скажи река, значит река. А кроме реки и Великана много всего есть.

— Ни как сам царь-ветер на нас обиделся, — выпучив глаза, пробормотал испуганно старик седой. И пусть про такого никто и никогда не слышал, и само собой с языка сорвалось, а сам перепугался не на шутку.

— Кто? А да, он самый, — рявкнул Иван. — Вот и разворошил деревню. Да неспроста, а от злости. Обещал пуще устроить, коль не угомонятся некоторые.

И начал на голубом глазу Иван рассказывать такое, что на ходу придумывал. Дескать, к дочери его, Милане, сам ветер посватался. И что из-за парней, что свои запортки к Милане подкатывают, обиделся ветер и натворил дел. А тут вон, ещё одного пострела Иван в доме своём застукал. Знать, со дня на день ветер опять прилетит и устроит беду.

— А что ж нам-то делать? — взмолилась дряхлая старуха.

— Нам-то. Нам дары ветру собрать нужно. Ну и чтоб парней молодых на моём дворе не было отныне. Да и вообще, чтоб в сторону Миланы даже не смотрели. Ветер всё подмечает.

Загалдели люди, забубнили. Напасть-то пострашнее обиженной реки и Великана с гор. А тут Мороз. Возьми и ляпни очередную глупость свою.

— Ишь чего удумал, ветер этот. Прилетел, значит. Свататься решил, значит. Ещё не женат, а уже свои права тут выстраивает. Да рожу ему набить.

— Как же ты ему набьёшь? Он-то — ветер, — засмеялись люди.

— Ну, коль есть чем ему жениться, значит и рожа есть. Вот пойду, поймаю его, да приведу сюда. Пусть прощения просит.

Народ Мороза на смех поднял. Иван, так и вовсе, от смеха слезу пустил. А Мороз на своём стоит. Дескать, всё. В путь собирается.

И вот тут Ивану промолчать бы. Да он как-то подогреть народ решил, власть свою утвердить, а заодно и нежелательных женихов отвадить от Миланы.

— Так тому и быть, — говорит Иван. — Коль кто ветер изловит, да ответить за содеянное его заставит, тому Милану в жёны отдам, если, конечно, сама она согласится. А ещё сделаю наследником своим. Научу, как у реки прощение просить, как с горным великаном пьянствовать и не спиться. Таково моё отцовское слово и слово старосты Натоптыша.

Пока договорил, Мороз уже и пятками сверкнул. За деревню, как ошпаренный выбежал. Твёрдо решил, что всех опередит и никому себя обогнать не позволит. Но, к слову, никто больше и не собирался за ветром идти.

Долго бродил Мороз по тем местам. Вдоль Злых порогов до самых руин дошёл. А далее на запад повернул и через колючие рощи побрёл. А затем на юг повернул, в какие-то дебри забрался, где всё паутиной оплетено. Вот тогда что-то в голову и пришло, что не туда пошёл. А куда идти и не знает Мороз. Как ветер искать? Где он прячется?

Тремя днями позже уж на ночлег устроился парень. Под корнями старой сосны скрутился уютно. Лежит, дремлет. На костёр, что поодаль тлеет, поглядывает. А над костром заяц преет. И почти уж заснул. Да вдруг дунуло что-то, завертело, закружило. Сучьями сосновыми затрещало. Вихрем вокруг костра загудело и стихло.

Смотрит Мороз, а у его костра мужик стоит. Статный, крепкий. А на спине его два крыла мохнатых покоятся. Огляделся гость ночной, окликнул хозяина костра. Но Мороз не дурак, смолчался.

— Чудо какое, — сам себе гость ночной проговорил. — Только вот подумал, над лесом пролетая, что не плохо бы перекусить, и вот тебе, зайчатина преет над углями. Неужто сам лес угостить меня решил.

— Ага, — шепчет себе Мороз. — Над лесом летал, а не птица. Как есть, ветер это обличие человеческое принял, чтоб зайца моего умыкнуть. Ох и хитёр. Вначале Милану ему в жены подавай, а теперь зайца моего сожрать решил. Я полдня его ловил. Ну, ты у меня получишь сейчас.

Выбрался Мороз из своего закутка и крадётся. А гость ночной уже к зайцу присматривается. Дескать, прожарился он или нет.

Сыровата тушка ещё была, мужик и раздул угли, да веточек сосновых на жар подкинул. Ждёт, когда поджарится. Да тут Мороз как прыгнет ему на спину, да как схватит за крылья мохнатые.

Завертелся, закружился незнакомец. Сбросить парня попытался, да тот ухватился обеими руками.

— Эй, ты чего это надумал, лободырный? — закричал мужик. — Ну ка, слезай.

— Не слезу я, — кричит Мороз. — Поймал я тебя, Ветер. Теперь к ответу тебя принуждать буду.

— Какой ещё ветер, какой ответ?

— За то, что крыши в деревне нашей опрокинул. И за то, что Миланку к замужеству принуждаешь.

— Чего? Ты в своём уме-то, дурень?

— Я-то в своём. А ну кайся в содеянном, господин Ветер.

— Да никакой я не ветер.

— Так я тебе и поверил, — кричит Мороз. — Ветер так бы и сказал, чтоб освободиться.

— Да не ветер я, — рявкнул мужик со всей силы рванул крыльями. Парень не удержался, падать начал, да рукой за что попало схватился. Повалился на землю, а в руке его будто перья остались, только вот не птичьи. Будто из шерсти мягкой.

— Да я тебя, — закричал мужик, крылья огромные расправив и глазами жёлтыми сверкнув. — Больно же, между прочем. Себе с запорток мех выдерни, коль хочется, поймёшь, каково это. Знаешь, что я с последним сделал, кто вот так из моего крыла вырвать кусочек решил? Он три зимы под себя ходил, а ему казалось, что рыбачит удачно.

— Это как так? — опешил Мороз.

— А я почём знаю? Я ему в сердцах такое забвение наложил, не подумав, — потерев крыло, чуток успокоился мужик. — Вот он занимается своими делами, всё как полагается. Как вдруг прямо в портки себе гадить начинает. Хоть сам с собой, хоть на людях. Гадит, и радуется, кричит. Видится ему, что не штаны марает, а огромную рыбу из воды вытаскивает.

— Так ты не Ветер?

— Нет, не ветер я, — фыркнул мужик. — Летавец я. И твоё счастье, что голодный я как волволк. А то бы ты у меня сейчас, ну не знаю, в кучу навозную нырял бы, думая, что серебро добываешь. Делись зайцем, а то обижусь.

Ну, Мороз парнем жадным не был, да и заяц попался здоровый, размером с козлёнка. Отчего не поделиться. Ну, заодно и извинился. Да и сам Летавец тоже прощение попросил за то, что без спросу на кусок мяса рот свой раскрыл.

Посидели, поели. Рассказал Летавец, что аж из самых Плодородных полей путь держит. Приманила туда его вдовушка одна, что смириться со смертью мужа не могла. Вот и пришлось слетать, да облик покойного принять, да ночку с бабой жаркую провести. У Летавцев так заведено, что отказаться от призыва не получится. А на обратном пути так зайчатиной жареной запахло, что живот взвыл. Вот он и спустился.

Выслушал Мороз, удивился. Про Летавцев он сроду не слышал. Оно и ясно, кроме своей деревни нигде и не был. Ну и рассказал новому знакомому про дом свой, про реку обидчивую, про великана горного и про ветер, что Милану в жены хочет взять. И хулиганит почём зря.

Выслушал Летавец, да так хохотать начал, что на землю повалился и руками землю колотить начал. До слёз расхохотался, даже хрюкнул.

— Чего смешного то сказал? Чистая правда всё, — обиделся Мороз.

— Правда? Ветер ловить ты пошёл? А сито чего не взял? Ситом же ловить нужно. А приманка какая у тебя для ветра? Дай угадаю… заячьи уши! — хохочет летавец. — Дурит вас ваш Иван. Да не бывает такого вообще. Уж мне-то, силе гнилой, поверь. Уж я-то, что даже в чёрный терем самой Деляны вхож, знаю. Дурит он вас, глупых. Вы бы хоть за всю свою жизнь куда вышли из деревни своей. Лес этот огромен и много в нём всего. А мир, что вокруг леса нашего, так и вовсе не обхватить.

— Ах он шаврик козий, — нахмурился Мороз. — Вернусь и дерьмом ему все окна забросаю. Хотя нет, подожду до холодов. Чтоб примёрзло на окнах дерьмо. Будет отмывать горячей водой, вонища на всю округу разнесется, и сам провоняет.

— Эй, мужик, — перестал смеяться Летавец. — Ты это, сильно-то не вскипай. Участь такую старосте вашему придумать. Не настолько ж плох он, раз вы до сих пор его не приморозили, или не вздёрнули.

— Ну, так-то да, — успокоился парень. — Если подумать, даже по-своему бережёт нас. Такого уж наворотить могли, кабы не Иван. Но, тварь, обманывает же.

— Ну, все и всех обманывают. Даже самые честные по сути своей самые большие обманщики. Если в нутро заглянуть. Считай, что он пошутил так просто, — Летавец оторвал кусок от тушки зайца и с аппетитом откусил.

— Ага, пошутил, — нахмурился Мороз. — А я тут уже с пол-луны брожу, ветер ловлю.

— Ну, так давай над ним тоже пошутим, — усмехнулся Летавец. — Он тебе сказал ветер поймать и к ответу его призвать. Так поймай и призови. Знаешь ли, мы, Летавцы, шибко шутить тоже любим.

Утро в Натоптыше уж такое приветливое было, что даже самый суровый старик, прищурившись на солнышке, улыбаться начал. Птички поют, курочки квохчут, свинки хрюкают, гуси гогочут. Ну просто лучшее место для жизни. В нашем мире потерянном.

Занимается люд делами своими, да вдруг, вроде как ветерок дунул, пыль поднял с дороги. Потом ещё раз. И ещё. И вот, уже вовсю дует.

С яблонь яблоки незрелые посыпались, листва облетать начала. Сосны столетние, что за околицей, трещать начали, гнуться.

Перепугались люди. Видать, опять кто-то к Милане надумал запортки свои подкатывать. И опять Ветер обозлился. Попрятались деревенские по домам, в оконца смотрят, что будет. Глядь, а по дороге пыль столбом, а в пыли этой будто бредёт кто-то, лицо рукой прикрывая. Как ближе подошёл, так Мороза и признали.

Жмурится Мороз от пыли, глаза рукой прикрывает. А во второй руке конец верёвки держит. А другой конец верёвки над головой его вихрем ветреным трепыхается. И куда бы Мороз не шёл, вихрь тот за ним следует.

Идёт парень, ругается последними словами, но от ветра не бежит. Прямо к дому Ивана подошёл и давай вопить во всё горло, старосту звать.

Выбежал Иван в одних портках исподних, и не поймёт, чего вообще делается такое. А Мороз стоит посреди двора и, верёвку крепко удерживая, на другой её конец показывает.

— Вот, — кричит парень. — Поймал я этого наглеца, что беды в деревне натворил. Только вот беда, не сознаётся он. Говорит, к Милане не сватался.

— Чего? Ты дурак совсем, — закричал Иван. — Ты чего тут вытворяешь?

— Как чего? Ветер я поймал. Вон он, к верёвке привязан, — кричит Мороз. — А чего дальше с ним делать я и не придумал. Не сознаётся он. И ответ держать не хочет.

— Да как ветер-то поймать можно?

— Ой, трудно было. Вёрткий, зараза. Но я его за то самое место, которым он сватался, и привязал, пока спал он, — гордо изрёк Мороз. Глядит, а люди помаленьку уже из хат своих повыбрались и ближе подходят.

— Ты, это, давай не дури, — кричит Иван.

— Вот — вот. Я ему тоже говорю, не дури. А то привяжу сейчас вот… к воротам, и будешь тут сидеть, пока не осознаешь, чего натворил. И пока у Ивана прощения не попросишь, — кричит Мороз куда-то вверх. И только прокричал, как вихрь ветреный ещё сильнее бушевать начал, вроде как испугался.

— Не надо его привязывать тут, — кричит Иван.

— Ну, не в руках же мне его держать. Устану. А пока он не попросит прощения, и пока ты его не простишь, не отпущу, — кричит Мороз и за конец верёвки дёргает. А вихрь ветреный бушевать начинает, вроде больно ему.

— Да прощаю я его, — кричит Иван. И вроде сам понимает, что такого быть не может, чтоб ветер к верёвке привязан был. Понимает, что дурят его, да перед людьми ничего другого не скажешь.

— А Милану за меня отдашь? Я Ветру уже дал понять, что ему тут ничего не улыбается, — кричит Мороз.

— Отдам, отдам, — отмахнулся Иван. А сам на ворота смотрит, что уже трещать начинают. На крышу поглядывает, что вот-вот с хаты слетит.

— А свадьбу нам устроишь такую, чтоб весь Натоптыш гудел три дня?

— Тоже мне запрос, устрою, конечно.

— И слобня своего бурого подаришь?

— Слушай, — вскрикнул Иван. — Ты давай не наглей. Ты всего лишь ветер за запортки поймал. Милану в жёны, да свадьба. И всё. Отпускай давай его, пусть улетает скорее.

— Не. Пусть гостем у нас на свадьбе будет, а потом отпущу, — кричит Мороз и верёвку дёргает. А вихрь ещё пуще метаться начал.

— Отпускай его. А то я тебя сейчас за запортки той же верёвкой с ветром свяжу воедино, — завопил Иван, а сам всё думает, как же этот глупец обдурил-то его, как всё это устроил.

— Эх, — крикнул Мороз во всю глотку и конец верёвки выпустил. Заметался вихрь, да быстро в небо ушёл. Стихло всё. Только верёвка с неба на землю упала.

Народ тогда роптать начал. Дескать, мало им напастей, так ещё и Ветер теперь. Кто-то Мороза хвалит за прыть, другой ругает. Страшно кому-то, что Ветер обиду за унижение такое затаит и однажды всю деревню снесёт. Ивана благодарят за доброту его и смирение. Что вот так запросто простил Ветер.

Как люди разошлись, начал Иван у Мороза выведывать, чего это вообще было и как он такое провернул. Сперва-то парень твердил прежнее. Дескать, в лесу затаился, дождался. А как Ветер уснул, подкрался и к запорткам верёвку привязал. Понятное дело, Иван не поверил. Такого не бывает.

— Река, значит, может обидеться и выйти из берегов. Великан, которого никто не встречал, пьянствует на горе. А вот ветер, о котором ты сам всем и поведал, не бывает? — смеётся Мороз. — Тогда что это было?

Усмехнулся Иван и понял, что парень хоть и не большого ума, но отнюдь не дурак. Рассказал ему и про реку, и про великана. И про то, как на этом всём деревней управляет, да чуточку обогащается. Тогда и Мороз рассказал про то, как встретил в лесу Летавца, как зайцем жареным с ним поделился, да перо Ивану показал.

Смеялся Иван долго. Да так, что в боку колоть начало. А как отсмеялся, что есть сил хлопнул Мороза по плечу.

— Знаешь, — говорит, — жить тут мне легко, но и тоскливо. Деревня-то одними дурнями наполнена, что верят во всё. Во всём у них кто-то виноват, но не они сами. Для дела это хорошо. На любой ерунде можно нажиться, а тебе ещё и спасибо скажут. Но тоскливо, просто ужас. А научить, перевоспитать деревенских — это всё равно, что ветер верёвкой ловить. Уехать давно порываюсь, а бросить дурней жалко. Всё ж, не чужие. Я-то, когда сюда пришёл, тут одна разруха была. А сейчас, оглядись… Но теперь я спокоен. Дурнями должен управлять самый большой дурень. Самый умный дурень. Такой как ты.

Посмеялись оба от души, да на том история к концу и подошла.

Оставил Иван Морозу и свой дом, и часть богатств. Отдал за него Милану. А после свадьбы вместе с женой уехал к Плоскому озеру.

Мороз же все дела Ивана перенял. А позже даже хитрее поступил. Вот, к примеру, заставлял деревенских в горы ходить, да опасные камни растаскивать. Вроде как, если Великан проснётся в плохом настроении, сгоряча нечего ему будет на деревню скинуть.

Ну, а сам Мороз, как есть, два раза за зиму уходил в горы и с Великаном там пьянствовал, чтоб задобрить. И пару раз кто-то подмечал, что туда же и вихрь ветреный летал.

Говорили люди, что на троих там соображают теперь, от того Великан подобрел и камнями не бросается. А со временем и река перестала из берегов выходить, но там тоже пришлось людям попотеть.

А беды всяческие всё равно на деревню нет-нет, а приходили. То Засуха злилась, то Холод зимой буянил, то Снег на что-то обижался. И каждый раз Мороз ответ находил и решал ту беду. Каждый раз деревенские безмерно благодарны были.

Ну а про Летавца я так скажу. Весёлый они народ. Шутить любят, но могут и обидеться. Так что, с ними если шутить решил, надо головой думать. А ещё Летавцы баб шибко любят.

По секрету вам скажу, тот самый Летавец на свадьбе у Мороза был. Отплясывал так, что пыль столбом. А вот после свадебки все бабы в деревне свободные, замужние, овдовевшие и даже старуха одна… Обрюхателись. Пожалуй, самое большое счастье это было для деревенских, потому как детишек столько в одну весну никогда на свет не появлялось.

Ну и ещё по секрету вам скажу, что Летавец этот частенько в гости к Морозу заглядывал. В горах они по три дня пьянствовали. И вот, сдаётся мне, и то, как реку отвести в сторону, и как камни убрать, Морозу он подсказывал.

Закончил старик рассказывать, глоток из кружки сделав большой, причмокнул. Хотел было что-то добавить, да мужик, что чуть поодаль сидел, не дозволил.

— Эх, ну и брехня. Ты, как я погляжу, вот прямо мастер обманывать. Такую лютую ерунду я ещё не слышал, — хмыкнул он.

— Обман? Да какой же это обман? Это сказка. Обманывать я не мастак. Это вот Возгарь умел обманывать, да и себя мастером обмана называл. И, видать, вправду мастером был, что даже сам себя надурил, не желая того.

Как обманщик сам себя обманул

Вот, в барстве одном некий Возгарь ославил себя, как знатный обманщик. Уверял, что всех может обмануть. И самого умного, и самого хитрого, и самого недоверчивого. Часто людям помогал обманами своими, часто и вредил.

И вот, барин старый решил проверить Возгаря. Дескать, поспорить с ним, может ли он его обмануть. И всевозможные сказки прочитал, и всякие мудрости у старых наслушался. Уверовал, что любой обман раскроет, и обмануть его ну просто непосильно никому.

И вот, выбрал он время и пошёл искать этого Возгаря. Нашёл его быстро. И давай с ним спор затеивать. Дескать, сумеешь меня надурить — пожалую тебе десять больших сереб. Не сумеешь — высекут тебя.

Возгарь согласился. Говорит, мол, докажу я тебе, что обманщик я лучший и кого угодно обману. Нужно мне только времени, чтоб обман придумать.

Ну, на том и порешили. Шапками о землю ударили. День проходит, второй, третий. Барин всё ждёт, а обмана нет. Даже переживать начал, подвох ждать. Дескать, вдруг уже Возгарь его обманул, а он и не ведает.

И вот, от какого-то шума в ночи барин проснулся, вышел по нужде, глядь, а у его терема Возгарь яблоню старую подпирает.

— Ты чего удумал? Почто дерево руками своими лапаешь? — засмеялся барин.

— Да вот, обмануть тебя собирался, да просчитался чуток. Долго рассказывать, пусть помогут мне. А то яблоня сейчас упадёт и изгородь твою сломает, — отвечает Возгарь.

— Две сотни зим стоит и не падает. А тут прямо упадёт, — смеётся барин.

— Так я ведь корни ей подрубил, — кряхтит мужик и уже трясётся. Видать, сил уже не хватает.

— На кой?

— Да чтоб склонилась она чуток, а я бы держал её и притворствовал, будто падает она. Попросил бы меня подменить, ты бы ухватился, а я б за помощью побежал. И не вернулся бы. Ты бы так до зореньки и простоял. Всё, не могу больше держать, — прокряхтел Возгарь.

Смотрит барин, а у мужика уже ноги подкашиваются. Кинулся он к яблоньке, руками её подпирать принялся, а мужик на землю рухнул и с трудом в сторону отполз.

Стоит барин, пыхтит, яблоньку держит. На чём свет стоит, на то и ругает мужика. Да вдруг смекнул он, что обман это. Дескать, хитрец такой, яблоньку подрубил, чтоб склонилась, да сам этот обман и раскрыл, чтоб на правду было похоже. А на самом деле — вот отпусти яблоньку, она и не рухнет.

— А, хитрец, не вышло у тебя ничего, — кричит барин.

— Ты о чём?

— Обмануть пытался, да не обманешь меня. Отпущу я сейчас яблоньку, она и не упадёт.

— Не вздумай, барин, упадёт. Я сейчас отдышусь и помощь позову.

— Ну да, так я и поверил, — засмеялся барин и руки-то убрал.

Колыхнулась яблонька, чуть накренилась и застыла. Барин горд собой был, что обман раскрыл. Стоит, смеётся, дескать, проспорил Возгарь. Дескать, готовь спину под плеть.

Да вдруг хрустнула яблонька, да и рухнула. Разломала забор и барина придавила. На крики его, на шум народ пробудился. Сбежались, вытащили барина. Он Возгаря последними словами срамными ругал, а к рассвету и помер.

Самого обманщика схватили, да тот, как есть всё и рассказал, что хотел обмануть барина, корни подрубил, но так, чтоб яблонька склонилась, да не упала. И не падала она, стояла крепко. А потом сам же он пошумел, чтоб барина разбудить, притворился, что падает яблоня. Да сам же барину ещё и рассказал, что обмануть хотел, чтоб на правду всё похоже было. Да вот, не со зла, а по случаю несчастливому просчитался, и рухнула-таки яблоня старая.

Выслушали обманщика люди, к столбу мерзавскому привязали, да и водой студеной уморили. Хоть и не зима, а вода студёная своё дело знает. Если подумать, лучше бы зима была. Там бы быстрее окочурился и к Кондратию отправился. А тут долго подлецам работать пришлось. Три дня воду на мерзавца лили, студили. Пока он кашлем не зашелся и от горячки не помер.

Вон как вышло. Сам себя обманул Возгарь. И народ там по сей день смеётся от такой дурости.

Старик замолчал, а мужик только рукой махнул. Сидит себе и хихикает.

— А ну, хорош тут уши греть, — рявкнул на него батя Матвейки, который тоже решил подойти и послушать байки. — Я тебе велел колесо у телеги поправить. Поправил?

— Да поправил я, — огрызнулся мужик.

— А чего клин старый как был вбит, так и остался? Расколотый он.

— Да нормально всё, и так сойдёт. Ещё две луны прослужит.

— О, это ты зря, — покачал головой старик. — Беломир тоже разочек так подумал, да беды накликал на голову свою.

— Кто? Опять дурь начал свою, старый, — отмахнулся мужик. — Надоела твоя брехня тут. Пойду, поменяю клин, что ли.

Старик допил остатки и довольный вздохнул. Посмотрев вверх, будто увидав небо сквозь густые кроны сосен, он хлопнул себя по колену.

— Утро скоро. Пора и честь знать.

— Да далеко ещё до утра. Вон, тьма какая, — взволновался Матвейка. — Посиди ещё у костра. Расскажи про этого, Белогора.

— Беломир он. Имя такое, не сложное, — хихикнул старик. Ещё раз взглянув вверх и немного подумав, он махнул рукой. — Ладно, коль быстро, успею.

И так сойдёт

Расскажу я вам историю про Беломира, сына Путимира, внука Гладимира. Странная такая вот семья, всё себя к миру причисляют. Но то ладно. От отца к сыну передавали они друг другу искусство мастерить.

Поговаривали, что Гладимир, до того, как имя себе такое взял и был просто Епифашкой, волей случая, а может из-за собственной хитрохезлости, но стал учеником твари четырёхрукой, что Мастером зовётся.

Уж эти, четырёхрукие, прославили себя как среди людей, так и среди ночного народа. Да что там, даже сила гнилая и то, нет-нет, да какой товар у Мастеров покупает.

И пусть мастера эти не прочь человечиной побаловаться, а всё ж не так злы они. Говорят, Верёвкокруты куда хуже.

Так вот, Гладимир был знатным мастером в кузнечном деле. Сын его, Путимир, к кузнечному ремеслу ещё и ремесло древореза освоил. А вот Беломир, науками деда и отца окрепнув, придумал как всё воедино собрать. Да к тому, же ещё и своего добавил. Научился стекло дуть, научился камень точить.

Вот вам пример, чего в нашем лесу с его руки по сей день пользуют. На Плоское озеро поглядите. Там паромы по воде блуждают. И двигают те паромы не вёсла, а печи с котлами. Беломир придумал.

Или вот вам. Чудо свечка. Вроде и сложного то ничего нет. Воск, масло, щепа, смола. А фитиль подпали, да поленьями обложи, и до десяти сосчитать не успеешь, как костёр полыхает, хоть в дождь, хоть в снег. Этими же свечками и котлы паромщики раскуривают.

Или вот, пузырёк с жижей. Стоит пробку открыть, и из горлышка огонёк появляется. Удобно. Хочешь, закури, хочешь лампу разожги или печь. Тоже он придумал.

Только вот, беда. Придумал-то много всего полезного, но не вечное оно. Котлы паромные часто ломаются, свечки крошатся. А уж пузырёк с жижей и вовсе опасен может быть. Урони, разбей и пожар сразу.

Все доделки на потом Беломир откладывал. Говорил, что пока и так сойдёт. Чего-то, конечно, доделывал. Но многое так и не успел.

Жизнь у Беломира была в заботах, разъездах. Бывало, приезжает в деревеньку, и давай людей созывать. Дескать, люди уважаемые, не очень уважаемые, ну и так себе, остальные, то бишь. Подходите, поломанное приносите. Чего починю, а чего по новой смастерю.

Ну и люди шли, несли, просили. Кому котелок залатать, кому колёса на телеге сделать, чтоб в любую грязь, как по сухому катились. А один мужик и вовсе с весьма большим делом к Беломиру пришёл.

Боров у мужика был. Хороший боров, большой, племенной. Запортки такие, что головой между ними попади, всё равно, что между молотом и наковальней, раздавит. И что примечательно, какую свинку не отгуляет тот боров, та приплод обязательно понесёт. А это, знаете ли, не часто бывает у свиней. Коль по пятнадцать штук не родили бы, может, и уже сала бы мы с вами не попробовали.

Но боров тот уже старым стал. На ноги падать начал, дышалось ему тяжко. Мужик даже лекаря заставил свина этого осматривать. И лекарь, за деньги, конечно, к делу подошёл со всей своей ответственностью. Сказал, что от старости лекарство не придумано. К тому же, жирный сильно боров, и сердце его жиром заплыло, через раз бьётся и кровь по жилам качать не может. Жить скотинке осталось до зимы.

Вот мужик и попросил Беломира придумать чего-то такого, чтоб ноги у свина этого покрепче были, и чего-то такого, чтоб кровь по жилам бежала лучше.

С первым наш мастер справился запросто. Придумал механизмы, что поверх свина, как рубашка железная надевалась. Зверю то сперва не понравилось, но потом понял он, что своими ногами к корыту подойти куда приятнее.

А вот со второй задачей пришлось помучиться. Чепуху придумать, чтоб кровь гоняла, много ума не нужно. А вот придумать её так, чтоб не останавливалась, да и придумать то, как со свином её объединить тут уж голову Мастер сломал всю. Но, на помощь, как всегда, деньги пришли.

Хозяин хряка заплатил одному врачевателю именитому, тот и подсобил. Трубочки всякие в свина натыкал, и заработала прилада та. Сперва хряку не шибко понравилось, да потом будто поросём молодым стал. Поговаривали, ещё с десяток зим свинок огуливал и приплод каждая несла. И, может, дальше бы жил, да сломалась прилада та, а как чинить, никто и не знал.

Беломир ведь как думал. Сделаю пока как есть, а потом доработаю, поправлю. На первое время и так сойдёт. А как срок выйдет, так уже и новая штуковина будет готова. Меньше в размере, да лучше в качестве. Но не свезло свину.

Как приладу эту сделал Беломир, так врачеватель, что помогал ему, и говорит:

— Не хочешь знатно заработать, обогатиться так, что целую деревню свою выстроить сможешь, да людей обучать мастерству своему?

— А чего нужно-то? Коль руками сделать можно, я не прочь, — отвечает врачевателю Беломир.

— Всё по-твоему, — говорит врачеватель. — Был я давеча в Барских землях. По делу был. Барина Чёрнограча лечил. Дряхлый старик он, а умирать ну никак не хочет. Всё спешит побольше богатства скопить, перед тем как в гроб положат. Вот ему особый гроб нужен. Давай проедемся до Барских? Мне за наводочку чуток отсыплешь. А может, и вновь вместе поработаем. Может, я пригожусь?

Долгим путь в Барские земли был. Тут ведь так напрямки всё близко кажется. Да напрямки через чащу не пройти и не проехать. А ещё и великий овраг Чёрный лес надвое разрезает. Обойти его надобно. Но так луна за луной, до зимы успели.

Барство Чернограча шибко угрюмым Беломиру показалось. Люди будто все под одного острижены, под одного побриты. У всех бородки стаканом, волосы горшочком. Да и одёжа у всех будто с одного шилась. Только у дружинников, да купцов отличается.

Дома у всех как один, по ниточке выстроены. У каждого на дворе псина. Лишь одно неизменно. Что в барстве, что за оврагом, баб мало, детей не много.

— Правила тут простые, — объясняет врачеватель. — Драться и дебоширить нельзя. Воровать нельзя, хотя воруют. Но за воровство тут порка. А коль какая девка понравится, так сперва выясни, чья она жена. Незамужних тут нет. А как узнал, с мужьями её переговори, да разрешение на встречу выпроси. А уж как — сам решай. Тут, как правило, у каждой по три мужа. Так Чернограч поголовье подопечных растит. Знаешь ли, с тремя мужиками куда больше надежд, что баба дитя народить сумеет.

— А ещё чего нужно знать мне? Как-то тут угрюмо, — озираясь, спросил Беломир.

— Есть ещё одно правило, — говорит врачеватель. — Слово барина тут закон. По-разному тут к нему относятся. Кто любит, кто ненавидит, кто боится. Конечно, больше тех, кто боится и ненавидит. Но пока жив барин, каждое его слово выполняется.

Ну, как говорится, тянуть слобня за стручок не будем. Пришёл Беломир к Чернограчу, поклонился да рассказал, кто он и зачем. Барин выслушал его, да даже с места встать не смог.

Уж такой старый, такой дряхлый. Без глаза, без ноги. Кишки наружу, чтоб по нужде большой ходить. Сам еле дышит. А рядом девка молодая. По браслету понятно, что жена барина.

Уж такая красивая, такая складная. Как представил парень её в объятиях старика этого, так чуть блевать не принялся.

— Вот что, — хрипло прошептал барин. — Есть у меня к тебе задача. Жить мне осталось не много. Время, когда смерть ко мне придёт, давно уж знаю от предсказательницы одной. Но знаю и то, что Кондратий меня к себе не примет. Шибко много я в жизни своей намешал. Шибко много сожалений во мне, страхов, злобы. Начертано мне живоедом стать.

— Так, а от меня-то, что требуется? Гроб особый — это я понял, — говорит Беломир. — Но зачем тебе гроб?

— Шире смотри, — хрипит барин. — Про живоеда Агния знаешь?

— Про такого и не слышал.

— А я слышал. И даже был в его деревне однажды, — закашлялся Чернограч. — С того самого дня, как судьбу свою узнал, я всё-всё про живоедов узнавал. И вот про Агния услышал. Долго искал я его погост, и нашёл-таки. Живёт он там, ну будто староста. Все его уважают, все перед ним голову склоняют. И он деревней правит уж без малого пару сотен зим.

— Так ты, барин, как этот Агний хочешь?

— А чего нет? Я с молодых усов эту деревню выстраивал, людей в узде держал. Отчего бы мне первым барином — живоедом в барских землях не стать? Без меня разворуют всё тут. Но тут тебе не там.

— О чём ты, барин?

— О том, что Агния там уважают. А меня тут многие боятся, не любят. Наверняка, кто-то с радостью мне бы в бокал яда гадюки налил, или нож в спину всадил бы. А коль живоедом стану, так точно найдутся те, кто захочет от меня избавиться. Знаешь ли, вне погоста живоеды днём силу свою теряют. А до погоста ближайшего тут половина дня пути. От того, тут меня схоронят, в моём тереме. А от тебя гроб особый нужен.

— Это ж какой?

— Такой, чтоб с места сдвинуть его нельзя было. Такой, чтоб огнём его сжечь нельзя было. Такой, чтоб топорами и молотами его разбить нельзя было. Такой, чтоб открыть его можно было только изнутри, — объяснил барин. — Днём я в нём спать буду, а ночью править. Всё продумал. Погреб полон мутной, вина и браги. Три винокурни у меня в деревне. А уж серебра столько, что зим через сто моя деревня вырастит так сильно, что до границ соседнего барства доберётся. Так что, строй гроб и разбогатеешь. А коль не выйдет, быть тебе мерзавцем, как паре других, что до тебя пытались.

Призадумался Беломир. Задача интересная, да вот, как-то неправильно это, живоеду такое добро делать. Но деньги всегда решают.

Пять дней и пять ночей глаз не смыкал, всё высчитывал, вымерял. И придумал гроб из злой руды сделать. Пришлось повозиться, но сумел. Только вот с замочком Беломир схитрил немного. Не стал утруждаться, да простой сделал. Потяни рычажок, он и откроется. Надолго такого не хватит, но может оно и к лучшему?

Поначалу-то Беломир опять решил, что потом, со временем замок доработает, сделает его надёжным, прочным. Но как-то вновь молодую жену барина увидал и другое задумал.

Боятся многие барина, не любят. А живоедом станет и вовсе житья людям не даст. Уж лучше похоронить его навсегда. Людям свободу дать. Может, и с красавицей этой чего сложится.

Пришло время работу сдавать. Барина на руках принесли, чуть живого.

— Вот, — говорит мастер. — Всё как заказывал. Гроб из злой руды. Молотом не расколоть, топором не пробить. Чтоб руду эту размягчить и гроб выковать, шесть дней мне пришлось её разогревать. Коль кто задумает также гроб разрушить, так не сумеет. Руда, когда нагреваешь её, ядовитый пар выпускает. Да и мягче она станет не раньше, чем на третью ночь. К тому времени, барин, ты, как живоед, трижды выбраться из гроба сможешь, да порвать всех, кто зла тебе желает.

— Неплохо, — хрипит барин. — А коль с места сдвинут и в реке утопят?

— И тут продумано всё. Длинные крючья из той же руды глубоко в землю вкручены. И с хитростью я их сделал. Вкрутить запросто можно, а выкрутить не получится. Только раскапывать. А чтоб докопаться до них всех, одного дня мало будет. К тому времени ты уж выберешься и порвёшь злодеев, — говорит Беломир.

— И тут неплохо, — шепчет барин. — А замок вскрыть точно не смогут?

— А нет снаружи скважины замочной, — объясняет Беломир. — Как просил. Только изнутри гроб открывается. Просто потянуть рычажок нужно.

— Коль так, — говорит барин, — ложись в гроб и крышку опусти.

Не хотелось парню это делать, да пришлось. Лёг он в гроб и крышку опустил. Тихо вокруг стало. Вроде и слышно людей, но далеко.

Слышал он, как дружинник прокричал, чтоб молотами и топорами гроб люди били. Слышал, как били.

Услышал Беломир как дружинник приказал маслом гроб облить и огонь поднести. Услышал и как огонь едва шипит.

Слышно было, как дружинник велел гроб с места сдвинуть. А как двигали, так даже и не почувствовал.

Дышать уж внутри тяжело стало, когда дружинник по крышке постучал и велел выходить. Потянул Беломир рычажок, да выбрался на воздух.

Заулыбался барин улыбкой беззубой, велел наградить парня. А день спустя и помер. Провожали барина всей деревней, с почестями, со слезами. В гроб уложили и сразу же принялись вокруг него терем строить.

Да вот, только солнце скрылось, будто шум из гроба раздался. Будто завопил кто-то, закричал. Тут же люди целый воз пойла подкатили и кто куда разбежались. Ждут, как барин, уже будучи живоедом, выберется и напьётся, чтоб не озвереть. Но на всякий случай вместе с пойлом и с пяток коз привязали.

Барахтался барин внутри гроба, пыхтел. Да вдруг как завопит.

— Помогите, замок не открывается. Рычажок отломился. Не в ту сторону я его потянул. Зовите мастера.

Позвали Беломира, а тот только ухмыляется.

— Не бойтесь люди добрые. Не выбраться силе гнилой к вам. Не опасен он. Навсегда в этом гробу останется, — кричит мастер и ждёт, что люди ликовать начнут. Да люди только зароптали.

— А как же мы теперь без барина?

— Нас же сейчас из соседнего барства захватят и угонят.

— А кто купцов в узде держать будет?

Смотрит на это всё Беломир и не понимает, почему люди так напуганы.

— Да всё, свободны вы. Нечего вам его бояться, — твердит парень.

— Ага, нам теперь других бояться нужно. Пусть не любили мы Чернограча, да с ним у нас спокойно всё в жизни было. А кто сейчас придет и не ясно. Может просто, всех повесит и всего делов. Чернограча и в других барствах не любят. И посильнее нашего, — выпучив глаза схватил за грудки Беломира мужик седой.

А тут ещё и молодая жена барина старого в слёзы. Руками по крышке гроба бьёт, требует открыть. Причитает.

— Он меня от голода спас, от бандитов уберёг. Я к мужу своему хочу, — кричит барыня.

Не ожидал такого Беломир. Доброе дело сделал, людей от силы гнилой защитил, свободными сделал, а на него как на бандита смотрят.

— Заставьте его гроб открыть, — кричит барин.

Заставить-то можно, а вот открыть нельзя. Уж Беломиру и ухо отрезали, и пальцы сломали, и нос, а открыть всё равно не выходит.

— К столбу его мерзавскому, — приказал барин из гроба.

Привязали мастера к столбу и давай водой студёной поливать. Долго так мучили, пока не околел.

Две луны барин по ночам кричал. Уж сколько мастеров со всей округи приводили, сколько людей пытались гроб открыть или сломать, а ничего не вышло. На третью луну барин уже человеческую речь позабыл. Голод разум его окончательно затуманил, превратив в жестокую и кровожадную тварь. Бился он в гробу без устали, рычал, хрипел.

Барыня молодая столько слёз пролила, что глаз её невидно было. Не выдержав таких мучений барина, приказала она обложить гроб углем берёзовым и поленьями сосновыми, залить маслом и пойлом крепким и поджечь.

Жгли гроб почти пять дней, прежде чем барин умолк. А когда злая руда мягкой стала, да течь начала, окутала она барина, навсегда сковав и успокоив.

С той поры конец барству Чернограча и настал. От пара ядовитого, что руда злая выпускала, пока грелась, в деревне и скот полёг и деревья. Люди волосы потеряли, а многие и померли. Те, кто остался — растащили казну барина и разбрелись.

— Это что за история такая? Ты перепил, что ли? Ну и муть… — возмутился мужик, что колесо править уже принялся, да клин выбил.

— Отчего ж муть? Быль, — усмехнулся старик.

— Ну да. Парень такое добро сделал, а его уморили. Чему твоя история, вот их научит? — мужик указал на детей.

— Тут как посмотреть.

— А чего смотреть? Сам же сказал, не любили, ненавидели барина.

— Ты любовь с верностью не путай. Ты вот горькую болотную ягоду шибко любишь?

— Да как её любить можно? После неё вся еда три дня на вкус как поросячий понос. А сама она наизнанку выворачивает, стоит только на язык положить. Коль бы было чего иное, чем жёлтую хворь можно вылечить, разве ж бы кто в здравом уме ел болотницу эту?

— Вот, нет ничего другого. Так и с Чернограчем было. Не любили его, терпели. А терпели, потому что знали: без него всё равно, что без болотницы с жёлтой хворью сражаться.

— Ну так ведь живоедом стал.

— Так и что? Коль живоед, так теперь не человек? Ложись и помирай? Обхезайся и не живи? Агний вон, тоже живоед же.

— Агний? Живоед? Тот же, про которого раньше говорил?

— Нет. У нас же тут Агниев, как дерьма, под каждым кустом. Живоед он. И ничего, с людьми как-то уживается, — рассмеялся старик. Посмотрев куда-то вверх, сквозь густой лапник, он вздохнул. — А научит вот их история двум вещам. Первое: это сперва всё выясни, да узнай. Нужно ли кому твоё доброе дело. А второе: доводи до конца работу свою и не говори, что и так сойдёт. Не сойдёт. Рассвет скоро, пойду я.

Старик поднялся с пригретого места, покряхтев, размял спину и ноги и медленно поковылял прямо в темноту леса. Мужики и бабы переглянулись.

Медленно старик шёл по лесу, вроде уже и не торопился. И вот расступились перед ним деревья. Дорога накатанная открылась. А над дорогой уже и небо светлее стало.

— Старик, — вдруг раздалось позади. — Звать-то тебя как? Да, и может, укажешь нам, куда идти дальше?

Оглянулся старик, а там мужик крупный. Батя того самого Матвейки. Из леса тоже вышел и, дорогу увидав, удивился сильно.

— Да чего ж не указать? Укажу, — усмехнулся старик. — Направо поезжайте. Тут недалеко. К полудню уже к деревне прибудете. Старосту отыщите, спросите о том, можно ли остаться. Не откажет. Вы, главное, скажите, что Агний вас прислал.

— Чего? Агний? Живоед тот из сказок твоих, значит, — засмеялся мужик.

— А пущай и из сказок. Только коль староста про Агния узнает без разговоров всем вам и место, и работу в деревне найдёт. Главное уж, ты своим скажи, чтоб вели себя хорошо в деревне. За детишек-то я спокоен, но вот взрослые — они ж всегда глупые. Такую ерунду вытворяют… А Агний не любит безобразий.

Небо красным окрасилось, а мужик смеяться начал. Да так, что успокоиться не может.

— Значит, то деревня та самая, поверх погоста? Ну, ты и…, — хотел было мужик сказать, дескать, сказочник, пустобрёх. Дескать, навыдумывал такого и про деревню, и про живоеда. Да не успел. Замер в испуге, глаза выпучив и рот открыв так, что слюни потекли. На старика смотрит, а тот будто потемнел, почернел. Застыл так, где стоял, вроде изваяния каменного, что в землю вросло. И только пальцем в сторону деревни указывает.

Вернулся мужик к своим, да ничего не сказав, велел вещи собрать и прочь уходить, как можно скорее. Велел не мешкать. А от чего он так решил, тут уж и не сказать.