Оглавление

В страданиях мудреет человечество.

Невидение ведет его к испытаниям и мукам;

в мучениях душа очищается и прозревает;

прозревшему взору дается источник мудрости

— очевидность.

И. Ильин

1. Советник

— Господин Вэл, снова выродок, — произнес человек в прозрачной, плотно прилегающей к телу одежде, напоминающей кожу. Это был Зиги, много лет работавший осведомителем Главного управляющего, сохранивший юношескую гибкость и свежесть лица несмотря на свои шестьдесят два года.

Господин сегодня был несколько безразличен и от меланхолического состояния души вяло ковырял вилкой в паштете. Зиги подумал, что управляющий больше обычного пробыл на земле, разбираясь с последними происшествиями, и оттого не может сконцентрироваться.

— Что вы сказали, Зиги? — рассеянно спросил господин Вэл и отодвинул вазочку, ударив ею по кубку, явно не рассчитав силу движения руки. Раздался неприятный смешанный звук стекла и металла.

— Бил, сын Корнов из двадцать восьмого энгла, не поддается гармонизации. Вчера он закончил последний этап, а сегодня снова пробил экран.

— И что он сотворил на этот раз? — понемногу приходя в себя, поинтересовался управляющий.

Зиги переступил с ноги на ногу, потом, опустив глаза, негромко произнес:

— Трассу для гонок.

— Ну, на этот раз ничего страшного, — с облегчение выдохнул господин Вэл.

— Я бы не сказал… Трасса пролегла по пятнадцати энглам… мы лишились полутора тысяч человек.

Господин Вэл побагровел, вены на висках и шее набухли, брови сошлись. Его красивое лицо сделалось страшным. Усилием воли он подавил в себе приступ ярости, лишь оперся руками о стол и голосом, подобным холодному металлу, проговорил:

— Сюда его, на допрос. Изолировать прежде!

Зиги молча и с достоинством удалился: ему давно хотелось применить к мальчишке высшую меру — сослать куда подальше. Быстрым шагом он преодолел огромный холл, вошел в лифт и спустился на землю. Машина ждала у дверей. Зиги не терпел несоответствия: прозрачный костюм идеально сочетался с флюоресцирующим корпусом автомобиля, а лимонные туфли — с кожаным салоном того же цвета. В этом вопросе советник был педантом настолько, что до сих пор жил один: идеально соответствующей ему женщины так и не нашлось. Хотя, конечно, были желающие и даже желанные, но полного совпадения не случилось. По этой же причине Зиги освободили от контроля за рождаемостью людей: получить его одобрение на сближение было практически невозможно. В каждой паре он находил убедительные несовпадения, за которыми следовали предполагаемые угрозы будущему союзу и рекомендации продолжить поиски более подходящих партнеров. За пять лет такого пристального контроля рождаемость снизилась настолько, что после отставки Зиги ее целый год вообще никто не контролировал. И несмотря на это людей было недостаточно даже сейчас, спустя три года.

Тем ужаснее представлялись последствия поступка Била.

— Куда вас доставить? — робко поинтересовался водитель, максимально сочетающийся не только с обивкой салона, но и с панелью управления благодаря форменному костюму бледно-лимонного цвета в тонкую голубую полоску.

— Двадцать восьмой энгл, — мелодично ответил Зиги и повернул перстень с огромным прозрачным камнем вокруг пальца левой руки.

Машина бесшумно покатила по идеально гладкой дороге. Скоростным средствам передвижения советник предпочитал ретромобиль на электрическом приводе. Это добавляло его персоне дополнительную оригинальность и порождало самые разные оценки окружающих: от снисходительного приятия до едких насмешек. Зиги реагировал ровно во всех случаях, обдавая холодным безразличием каждого, кто косо смотрел или ехидно высказывался у него за спиной. Советника упрекали в излишней самобытности и чуть ли не в измене общественным стандартам, называя ренегатством даже то, что Зиги имел персонального водителя в то время, как все везде управлялось дистанционно и двигалось по строго заданным траекториям.

А советнику нравился лес, попасть в который по строго заданным траекториям было нельзя, однако на собственной машине с водителем — можно. Кроме того, можно было внезапно оказаться в нужном месте, обходя систему оповещения приближения статусного лица. Зиги любил подкрадываться незаметно и получать информацию непосредственно из личных наблюдений, а не из достоверных источников.

— Как обычно, через лес? — вполголоса произнес водитель, бросив взгляд в зеркало заднего вида и едва заметно улыбнувшись.

— Разумеется, — не без достоинства ответил Зиги.

Он откинулся на спинку сидения и прикрыл глаза. Так лучше думалось. А подумать советнику было о чем. Вернее, о ком. По вине этого выродка три года назад он лишился возможности смены статуса. Третий уровень влияния был у него практически в кармане, оставалось только протестировать одобренную им новую систему безопасности.

Испытание было решено провести в двух энглах: двадцать седьмом и двадцать восьмом. Зиги с удовольствием исключил бы из эксперимента последний именно потому, что там жил Бил Корн, но тогда его могли заподозрить в предвзятости и доказывать эффективность системы пришлось бы долго. Зиги торопился. Это был его последний шанс: после шестидесяти статус изменить было нельзя. Он знал, что проект требовал доработки, что необходимо было еще немного времени, но при благоприятных стечениях обстоятельств все могло получиться. И Зиги рискнул.

Суть проекта заключалась в следующем: население энглов подвергалось длительному, умеренной интенсивности психогенотропному облучению, в результате которого люди навсегда лишались случайной возможности произвести на свет выродков, а существующие выродки теряли свои неуправляемые способности.

В энглах, выбранных для испытаний, на тот момент обитало два избыточно активных выродка: некто Мартин двадцати пяти лет и пятнадцатилетний Бил. Оба они представляли реальную угрозу всему сообществу — их желания материализовывались, и поглощающий экран от них не спасал. И с ними не удавалось договориться, как с другими выродками, они не хотели покидать энглы по собственной воле. По крайней мере, так обстояли дела с Мартином. Когда ему предложили переместиться в зону влияния и получить статус, он рассмеялся и ответил, что предпочел бы увидеть небожителей в гробах или, на худой конец, в испепеляющей камере, которая, собственно, от гроба отличалась только способом уничтожения плоти, чем быть у них в услужении.

Била нельзя было наделять статусом до совершеннолетия, да и особых проблем к тому времени его способности думать и хотеть еще не вызывали. Пару раз, правда, он причинил беспокойство управлению. Когда ему исполнилось тринадцать лет, сразу в десяти соседних с ним энглах жители начали проявлять мозговую активность, потому что Билу очень сильно захотелось поговорить с «умными» людьми. Ситуацию, впрочем, быстро уладили простым усилением воздействующих волн, не дав ей выйти за пределы пострадавших территорий. Билу тогда тоже помогли на какое-то время успокоиться и ненадолго даже забыть о том, что он отличается от остальных. Однако через год Бил снова взялся за свое. На этот раз его желание было столь сильным, что пробило защитный экран и материализовалось сразу в обеих обителях: земной и небесной. Разрушения сочли вполне устранимыми и Била наказали умеренно — два месяца гармонизации, что означало принудительную изоляцию с подавлением сознания до принятого уровня лояльности. Что представлял из себя принятый уровень лояльности, знал в точности только Зиги, поскольку стандарты были разработаны им лично.

Накануне испытаний Зиги посетил отобранные энглы: ничто не предвещало неприятностей. И все же он лично говорил с Мартином и Билом, интересовался, все ли у них хорошо и нет ли каких нереализованных желаний. Все было хорошо. На следующее утро матрицу воздействующих волн изменили, и группа экспертов занялась обработкой поступающей из двадцать седьмого и двадцать восьмого энглов информации. Проект был рассчитан на десять месяцев — именно такое количество времени казалось достаточным для получения достоверных результатов. По окончании измерений планировалось снять показания мозговой и сенсорно-биологической активности у двух видов новорожденных: тех, кого донашивали в интенсивно облучаемый период, и тех, кто был зачат во время него. Зиги предпочитал действовать наверняка, а потому, скрепя сердце закрыв глаза на целый ряд несоответствий, подтолкнул пару нерешительных молодых людей к сближению и в нужный момент активировал их потребность в совокуплении. Через месяц после начала эксперимента контрольные образцы дали положительный результат теста на беременность.

Процесс шел по разработанному плану.

Зиги в предвкушении близкого успеха даже помолодел как будто: стал чаще улыбаться, красить волосы и менять костюм четыре раза в день. Все отмечали в нем повышенную толерантность к разного рода диссонирующим обстоятельствам, а особенно оптимистичные натуры даже делали предположения, что советник в скором времени станет «как все нормальные люди».

За месяц до окончания эксперимента в его адрес начали поступать робкие поздравления и тесный круг приятелей заметно расширился: многие стремились заручиться его расположением и создать некоторые возможности для себя рядом с лицом будущего высокого статуса.

— Конечно, человек такого качества, как господин Зиги, достоин иметь третий уровень влияния, — рассуждал некто в пассаже главного управляющего, прогуливаясь за спиной советника дней за десять до ожидаемого успеха.

— О, да, — поддержал его некто другой, нарочно говоря громко, чтобы его голос точно узнали.

Подобные высказывания Зиги слышал нередко, но особенного значения им не придавал, хотя его эго в те дни было удовлетворено как никогда. А за неделю до окончания эксперимента Бил пробил защитный экран. Результаты проекта обнулили, и Зиги навсегда лишился возможности повысить свой статус и стать «как все нормальные люди».

Провал советник принял с достоинством, которому нельзя было не позавидовать и которое нельзя было не оценить. Зная, насколько честолюбив помощник, главный управляющий какое-то время пристально за ним наблюдал, боясь, как бы чего не вышло. Но не вышло ровным счетом ничего: Зиги был безупречен и щепетилен во всем, как раньше. Он вовремя приезжал на службу, исполнял любое распоряжение с мгновенной готовностью, но не спеша, предугадывал малейшее желание своего патрона. Другими словами, он был эффективен и эффектен во всем. Он был глазами, ушами, руками господина Вэла и его вторым мозгом.

Дорога в двадцать восьмой энгл была проложена по Лиственному лесу — так называлась восстановленная березовая роща, перемежающаяся многовековыми дубравами. Зиги очень любил эти места и не упускал ни одной возможности проехаться здесь. Сегодня ему захотелось свернуть на старую дорогу, которой кроме него никто не пользовался уже лет сто. От некогда асфальтированного покрытия практически ничего не осталось, кое-где проросла трава, довольно высокая, скребущая днище машины с характерным соломенным звуком, в котором Зиги находил сейчас полное совпадение с мыслями, тревожащими его.

— Сверни на древнюю, — ласково попросил он водителя.

Тот молча вывернул руль влево и метров триста ехал между стволами берез, пока машина не выровнялась на твердой поверхности старой колеи. Время в пути сразу увеличилось на час.

Солнце растекалось множеством светлых пятен на полянах Лиственного леса, делая его похожим на желтого леопарда. Зиги опустил стекло и высунулся из окна автомобиля. Свежий воздух заполнил легкие кислородом. Дышать стало приятнее, а думать — тяжелее. Ему захотелось выйти, и он приказал остановиться. Водитель откинулся на спинку сидения и, повернув голову, незаметно наблюдал за советником. Зиги долго прохаживался по поляне, иногда останавливаясь на полушаге, и, замирая, смотрел в одну точку.

Солнце садилось ниже, косые лучи приятно грели, водитель не заметил, как заснул. Ему привиделся чудесный сон, в котором он все еще был со своей семьей — с женой Катей, доброй простой женщиной, и с дочерями-близняшками Олей и Верой. Вот они вместе сидят за столом и пьют черный чай с абрикосовым вареньем. Катя смеется над выпачканными лицами девочек, потом берет салфетку и вытирает их. Оля вскакивает с места и бежит к нему, бросается на шею, обнимает. Вслед за ней то же самое делает Вера. «Дэн», — говорит жена, — «Не позволяй им садиться тебе на шею!», — а у самой — смеющиеся глаза и губы, чуть вытянутые улыбкой. Дэну очень хорошо, он счастлив. Но что-то в глубине души вызывает тревогу. Дэн пытается понять, что не так, и не может. Вдруг ему становится трудно дышать, он освобождается из рук девочек, но удушье только усиливается. Дэн задыхается, машет руками и просыпается.

— Заставь эту машину ехать! — крикнул прямо в ухо сидящий за ним и сильно сжимающий огромными ручищами его шею.

Дэн чуть не умер от страха. Он едва взглянул в зеркало и испугался еще сильнее: за его спиной сидел выродок — синий цвет глаз подтверждал это. На улице смеркалось — безопасное для передвижений время заканчивалось. Нужно было срочно возвращаться на виллу. Дэн растерянно смотрел по сторонам: советника нигде не было видно.

— Что тебе надо? — проговорил он, заикаясь. Пальцы, сдавливающие его шею, слегка ослабили хватку.

— Вези меня на виллу Вэла. Немедленно!

Дэн собрал все свое мужество, чтобы ответить:

— Я не могу этого сделать, мне нужно дождаться господина Зиги.

Выродок громко и надсадно рассмеялся.

— Я вместо него. Сегодня я твой господин, поезжай сейчас же, — раздраженно сказал он и надавил пальцами на кадык Дэна.

Дэн задыхался, но двигатель запускать не торопился. В тот самый момент, когда водителю пришла в голову мысль, что он, возможно, живет последние минуты, задняя дверь открылась, и в машину сел Зиги. Шею Дэна освободили, и он, откашливаясь, начал дышать.

— В изолятор, — коротко бросил советник водителю. — А ты сиди тихо, — прошипел он сквозь зубы, не спуская взгляд с выродка.

2. Вэл

В ближайшем окружении Вэл считался управляющим выдающимся: он был потомственным небожителем в пятом поколении, но добровольно прошел стерилизацию перед тем, как получить высший статус. Детей у него не было, а значит, у других не было опасений после его ухода получить осложнения в виде легальных претензий потомков на часть неба, которое было домом двум тысячам человек, сохранившим рассудок в неприкосновенности. Два миллиона живущих внизу давно превратились в легко управляемую массу безвольных существ, с человеком имеющих лишь внешнее видовое сходство.

Мысли Вэла были тяжелы. После ухода Зиги он так и не двинулся с места, сидел, вперив взгляд в одну точку. Трасса, по желанию Била лишившая сообщество полутора тысяч рабочих рук, уничтожила пятнадцать энглов. Ева жила недалеко от Корнов, скорее всего, ее уже тоже нет в живых. Эта мысль выжигала Вэлу душу и призывала управляющего пойти на крайние меры в отношении выродка. Семнадцатилетняя Ева была его единственной дочерью, которую он умело скрывал все эти годы. Она родилась за месяц до его назначения, и стерилизация — мера необязательная, но эффектная — стала весомым аргументом в его пользу на выборах: у двух других кандидатов на высший статус были дети…

На пути к цели Вэл не раз пренебрегал правилами и нарушал законы, уверенно проходя все возможные проверки и умело обманывая самые совершенные системы распознавания лжи. В этом ему не было равных. И сейчас он судорожно прикидывал в голове, сколько времени у него есть на то, чтобы до допроса успеть наведаться в двадцать пятый энгл. На всякий случай он все же решил подстраховаться и вызвал дубликата, клона-помощника, которого всегда оставлял вместо себя, если нужно было скрыть свое отсутствие.

Двадцать пятого энгла не было. Как не было больше десятого, пятнадцатого, двадцать шестого и еще одиннадцати других. Но другие мало занимали управляющего, он стоял на обочине великолепной дороги, сверкающей голубым покрытием, там, где когда-то был домик Евы. Теперь не было ни домика, ни темноволосой красавицы с синими, как у него, глазами. Вэл заплакал, но сразу же овладел чувствами и сильно сжал кулаки. Теперь, когда не стало Евы, руки его были развязаны. «Убью!» — проговорил он и уверенным шагом направился к лифту, поднимающему в небеса.

Он ворвался в здание Сената, полный злобной решительности рассчитаться с Билом и навсегда покончить со всеми выродками. Двери коридоров сами распахивались перед ним, словно боялись быть сорванными с петель. Вэл в этот момент являл собой зрелище ужасающее, но в то же время притягательное, как все великое и страшное. Он готов был пойти до конца в своих намерениях, вплоть до применения чрезвычайных мер.

— Я беру на себя исключительные полномочия! — прогремел он, едва войдя в зал заседаний.

Присутствовавшие здесь небожители разных статусов разом замолчали и как будто окаменели: исключительные полномочия давали Вэлу возможность семь дней обходиться без согласования своих действий с сенаторами. В Уставе Сообщества механизм применения крайних мер был прописан на случай межгалактической войны и реальной угрозы вымирания человечества. На практике такими полномочиями только однажды воспользовался первый Главный управляющий высшего статуса, Оссур, когда пришел к власти, подавив восстание народа и уничтожив сотни тысяч повстанцев. Было это сто пятьдесят лет назад. С тех пор никому в голову не приходило, что подобные меры могут быть применены снова: небожители выучили урок, усовершенствовав систему управления и стерев память о происшедшем у оставшихся двух миллионов.

Исключительные права влекли за собой исключительную ответственность: все, происходящее в течение семи дней, становилось пожизненной заслугой или виной с высшей мерой наказания, вплоть до испепеляющей камеры. Исход срока исключительных полномочий определят сенаторы, и тогда жизнь Вэла будет вверена им без остатка, а голос его ничего не будет стоить, пока девять членов Сената не вынесут вердикт. Но отказать носителю высшего статуса влияния взять на себя исключительные полномочия по закону было нельзя.

Минуту гробовой тишины прервал ропот, донесшийся с трибун. Сенаторы со страхом и ужасом смотрели на Вэла.

— Можем ли мы узнать причину введения крайних мер? — робко спросил сенатор Фрэн.

Вэл мог проигнорировать вопрос, но сенатор был намного старше и всегда пользовался его уважением.

— Нам необходимо раз и навсегда покончить с выродками. Сейчас их неконтролируемая активность представляет угрозу существованию человека как вида. Я не вижу иного выхода, как прибегнуть к исключительным полномочиям, чтобы применить к выродкам меры физического воздействия.

— Где доказательства того, что такая угроза реальна? — выкрикнуло сразу несколько голосов с трибун.

— Я не обязан представлять доказательства! — возмутился Вэл, — Но я готов ответить на любые вопросы Сената, потому что намерен действовать сообща ради общего блага. Советник Зиги, доложите о происшествии.

Зиги говорил недолго, но убедительно. Он был возбужден больше обычного, что в сложившейся ситуации казалось естественным. Вэл пристально наблюдал за ним. Что-то в поведении советника его настораживало: на левой ноге, у щиколотки, ткань костюма была повреждена и сквозь трещину виднелась ссадина. Избавиться от пореза и сменить костюм — десятиминутное дело. Значит, у советника не было этого времени. И откуда вообще мог взяться порез? Каждому известна крайняя осторожность и предусмотрительность Зиги, а о его брезгливости ко всякого рода изъянам, несоответствиям и нарушениям целостности образа ходили анекдоты. Появиться в Сенате в таком, мягко говоря, неидеальном обличии — причина у советника должна была быть весомая. Вэлу очень хотелось узнать ее.

Слова советника произвели на сенаторов должное впечатление, особенно убедительным аргументом было число жертв гоночной трассы. В немалой степени единогласному решению предоставить Вэлу исключительные полномочия послужила и его готовность сотрудничать с Сенатом, членам которого давно хотелось выйти за пределы ограниченных инструкциями возможностей. Трибуны ожили, воодушевленные голоса звучали со всех рядов, то и дело слышалось: «Пора навести порядок на дне!», «Покончим с выродками!» и даже «Насилие — на голосование!».

— Прекрасно, — заключил Вэл. — Рад, что мы все осознаем угрозу и готовы действовать сообща. Определяю первую задачу: необходимо найти Била Корна и доставить его сюда. Пока без применения насилия. Кто готов взяться за исполнение?

Несколько человек встали со своих мест и выразили готовность немедля отправиться «на дно», чтобы арестовать Била Корна.

Но тут советник сделал шаг вперед и произнес, с почтением опустив голову:

— Мой господин, выродок уже доставлен в изолятор мной лично. Только что.

Вэл обернулся и с нескрываемым удивлением посмотрел на Зиги.

— Вот как… Прекрасно, советник, — проговорил он, еще более пристально всматриваясь в лицо Зиги. — Должен сказать, вы никогда не перестаете удивлять меня. Рад, что нахожусь в числе ваших друзей, — криво улыбнулся Вэл.

Зиги поклонился и отступил назад. С трудом дождавшись окончания Совета, он быстрым шагом направился к выходу, но у самых дверей почувствовал чью-то руку у себя на плече. Зиги непроизвольно дернулся.

— Советник, какой вы, однако, сегодня энергичный, — с улыбкой произнес Вэл. — И что с вашей ногой?

— А что с ней? — растерянно переспросил Зиги. Он быстро осмотрел свои ноги и увидел ссадину, о которой в спешке успел забыть. — Действительно, — удивляясь как можно правдоподобнее, заключил он, — Не знаю, откуда эта царапина. Должно быть, в лесу на что-то наткнулся.

— Зиги, — обнимая его за плечи, вкрадчивым голосом проговорил Вэл, — Не хотите ли зайти ко мне и выпить чаю? Успокоитесь и расскажете все, как было. Мне интересно узнать, как вам удалось столь блестяще организовать поимку Била Корна.

Зиги не нашелся, как избежать приглашения, и покорно направился за главным управляющим.

Со стороны они представляли собой образец соответствия: одинакового роста, оба темноволосые, убиравшие волосы в традиционной манере, стягивая их в тугой узел на затылке. Когда-то вид прически многое говорил о ее владельце: не связанные обязательствами юноши и мужчины носили длинные волосы свободно, а те, у кого были дети или женщина — собирали в пучок или узел. В небесах этот обычай давно забыли, но простые смертные все еще придерживались его. Вэл завязал узел после принесения присяги на верность государственным интересам, принимая пост главного управляющего. Так он подчеркивал, что связан обязательствами государственного мужа. По какому поводу были убраны волосы Зиги, никто не знал.

Зиги был старше Вэла на десять лет, но внешне выглядел моложе.

— Позвольте мне зайти переодеться, мой господин, — попросил Зиги. — Это займет не более двадцати минут, моя машина у дверей.

Вэл остановился и вопросительно посмотрел на советника:

— Почему вы не пользуетесь как все?.. Впрочем, не важно, идите, жду вас через полчаса у себя в гостиной. Поужинаете со мной?

— С большим удовольствием, мой господин, — Зиги поклонился и вошел в лифт, опускающий на землю, а главный управляющий направился к тому, на котором можно было попасть из здания Сената на виллу, не выходя на улицу.

Придя домой, Вэл распорядился подать ужин в столовую к восьми часам. И хотя в пунктуальности советника он не сомневался, все же решил оставить в запасе лично для себя полчаса. К тому же поведение Зиги сегодня показалось ему более странным, чем обычно, и он решил, что может немного наказать того ожиданием.

Вэл прохаживался по кабинету, сложив руки за спиной, успокаивая себя разглядыванием истертых переплетов старинных книг. Он обладал самой богатой библиотекой, которая насчитывала более двадцати семи тысяч томов печатных изданий и около десяти тысяч папирусных свитков. Под нее было выделено четыре огромные комнаты и, собственно, этот кабинет, из которого только и можно было попасть в хранилище чужих мыслей. Вэл питал болезненную слабость к книгам. Ему нравилось не только читать их, но и любоваться их видом. В особом расположении духа он садился в кресло за кабинетным столом, распахивал двери в библиотечные залы и наслаждался. По его проекту книжные стеллажи, сделанные из мореного дуба, располагались под углом к линии прохода, словно ветви ели, если смотреть на срубленную и положенную на землю ель со стороны комля. Мало кто разделял его пристрастие к книгам: мода на них прошла лет двести назад, и здесь были собраны практически все, сохранившиеся до этого времени экземпляры. Библиотека была наследственной: она досталась Вэлу от отца, тому — от деда, а кто был первым ее собирателем, не знал даже сам Вэл.

Сейчас, подумав, что наследственность прервалась, он почувствовал острый укол в левом подреберье, согнулся и понял, что не может дышать — слезы, душившие внутри все это время, вырвались наружу. Евы, его любимой девочки, больше не было. Он чувствовал себя так, словно ему сделали аборт и выскребли неродившуюся душу. Его собственную душу. В одно мгновение смысл жизни потерялся. Все, чего он так ждал, кончилось, не начавшись.

Вэл плакал. Плакал, как человек, лишенный всего, как только могут плакать взрослые люди, измеряя величину утраты глубиной образовавшейся внутри пустоты. Пустоты, которая сравнима с черной дырой, превращающей свет в тьму. Пустоты, которую нечем заполнить…

В половине восьмого импульсная сигнализация отразила лицо Зиги в неоновом шаре: советник приехал и ждал в гостиной. Вэл поднялся, вышел из-за стола, ощущая чудовищную тяжесть в ногах и груди, словно все пудовые гири прожитого свалились туда.

Советник был в голубом платье с золотым шитьем и благоухал восточным ароматом. Вэл бросил на него скользящий взгляд и отметил про себя, что в этом образе Зиги нравится ему гораздо больше, чем в прозрачном, обтягивающем тело и демонстрирующем белье костюме. «Ретро — его стиль, — пронеслось в голове главного управляющего, — Возможно, в нем течет кровь древних бедуинов». Еще какие-то мысли приходили вслед за этими, но, не задерживаясь надолго, исчезали бесследно. Думать конструктивно Вэл сейчас был не в состоянии.

— Придется немного подождать, пока накроют к ужину, — спокойно и несколько холодно сказал он. — Не хотите ли чего-нибудь выпить? Какой предпочитаете аперитив?

Вэл прекрасно знал, что Зиги не пьет ничего, кроме воды и чая, но зачем-то спросил, а советник неожиданно согласился:

— Если возможно, я бы не отказался от кубка белого портвейна.

— Что ж, — пытаясь изобразить удивление, с расстановкой произнес Вэл. — Пожалуй, и я его выпью. У меня как раз есть несколько бутылок неплохого Fonseca. Сэл, принеси нам портвейна, — обратился он к молодому человеку, не понятно откуда появившемуся в это мгновение. — Садитесь, дорогой друг, — смягчаясь, предложил Вэл, и сам с облегчением опустился в удобное кресло, повторяющее и поддерживающее контуры тела. — Садитесь и расскажите, как вы смогли так ловко поместить Била Корна в изолятор?

Зиги случайно оказался рядом с тахтой, идеально совпадающей цветом золотой обивки с шитыми листьями клевера на его костюме, и не без удовольствия разлегся на ней, изящно опершись правым локтем о подушку.

— Мне просто повезло, — насколько мог отстраненно произнес советник. — Я ехал по Лиственному лесу и случайно обнаружил его.

— В лесу? — сильно удивившись, переспросил Вэл.

— Да. Представьте себе!

— Но как… — Главный управляющий не успел высказать мысль, потому что в дверях появился Сэл. Он катил впереди себя небольшой столик, уставленный бутылками и кубками. — Вы чем предпочитаете разбавлять? — меняя тему разговора, поинтересовался он у советника.

— Я не предпочитаю, — невнятно ответил Зиги и, словно спохватившись, добавил, — Предпочитаю не разбавлять.

Вэл улыбнулся и пригубил сладкий портвейн, отдающий грушей, дыней и медом и приятно согревающий.

— Вы меня всегда впечатляете, мой господин, — ласково проговорил Зиги, тоже пробуя портвейн из кубка.

— Чем же, советник?

— Безукоризненным вкусом и тем, что у вас всегда есть все, что хочется.

— Не преувеличивайте, мой друг. Просто я старомоден: люблю то, что давно никому не нравится. В этом мы с вами чем-то похожи, — и рассмеялся негромко неестественным, натянутым смехом.

— А я думаю, что сегодняшние молодые люди не понимают, в чем состоит настоящая ценность вещей и привычек, — задумчиво произнес Зиги. — Они гонятся за ресурсами, технологиями и статусами. А разве в этом находит душа упокоение?

Вэл поднял на советника полный удивления взгляд. Его синие глаза расширились, и какая-то мысль, полубезумной вспышкой отразившись в них, тут же исчезла.

— И в чем же, по-вашему? — понижая голос, спросил он, делая большой глоток портвейна. — В чем душа может найти упокоение?

Вэл напряженно ждал ответа, но Зиги молчал. Он ничего не сказал и после того, как хозяин дома обновил содержимое кубков. Управляющий начал подозревать, что его гость затеял какую-то игру, в правила которой он не посвящен. Вэл с трудом переваривал новое свое положение, в котором он оказался одиноким бездетным человеком, лишенным радости отцовства и опоры в старости. Он пристально посмотрел на Зиги и вдруг поймал себя на мысли, что начинает винить того в происшедшем. Момент был не только неприятным, но и опасным. Вэл не хотел подвергать сомнениям преданность человека, который столько лет был ему верен. Он решил первым нарушить молчание, переменить тему и предложить пойти смотреть древнее оружие, коллекцией которого обладал, вызывая скрытую зависть многих. Но в это самое время сигнализация оповестила о том, что ужин подан в столовую. Испытав огромное внутреннее облегчение, Вэл с радостью произнес:

— Пойдемте, Зиги, отведаем крольчатины.

— С удовольствием, — откликнулся советник и, поднимаясь с тахты, бросил короткий взгляд на управляющего, словно пытался извиниться за неловкость последней минуты.

Проходя по полутемному коридору, Зиги заметил, как тяжела походка высшего статусного лица. Высокая фигура Вэла отбрасывала черную тень на пол, и она волочилась за ним, как прожитая жизнь.

— Зиги, вы всегда, сколько себя помню, были рядом, — сказал Вэл, равнодушно теребя вилкой кроличье мясо в тарелке. — Вы для меня не просто советник, а, пожалуй, самый близкий друг и наставник.

— Не преувеличивайте моих заслуг, мой господин, — с улыбкой ответил Зиги. — Я всего лишь исполняю свои обязанности.

— Вот как? А мне казалось, что ваша преданность гораздо больше, чем простое исполнение государственных обязанностей, — несколько разочарованно произнес Вэл. — Я привык думать, что вы близкий мне человек.

— Вне всяких сомнений. Я поклялся вашему отцу быть всегда рядом и поддерживать вас во всем. Надеюсь, я держу слово, — Зиги поднял на управляющего полный внимания и преданности взгляд.

— Мне не на что жаловаться, в вашем лице я нашел верного помощника и опытного политика, — искренне ответил Вэл. — Но позвольте кое о чем все же спросить вас.

— Все, что угодно, мой господин, — с готовностью откликнулся Зиги.

— Десять минут назад вы затронули очень интересную тему… о душе. Мне хочется услышать, чем же, по-вашему, она успокаивается?

Зиги надеялся, что Вэл не решится задать один и тот же вопрос дважды. Но он решился, и отмолчаться, как в первый раз, советник уже не мог. Зная проницательность управляющего, он сомневался, что удастся отговориться общими фразами.

— Душа успокаивается тем, чем полнится, — медленно проговорил Зиги. — А полнится она светом, который приходит к нам, когда мы совершаем добрые поступки.

Вэл отложил вилку и перестал жевать.

— Действительно? — не скрывая удивления спросил он.

— Конечно, — не без достоинства ответил Зиги.

На столе появились новые блюда, а в дверях промелькнула ускользающая фигура Сэла. Каждый думал свое. Вэл пытался понять, искренне с ним говорят или дипломатично отводят разговор в общее русло. Поэтому он пристально всматривался в лицо советника, выискивая подсказки в мимике и взгляде. Зиги прикидывал, насколько удастся, не утратив доверия Вэла, вести разговор по общему руслу, сохраняя непроницаемое выражение лица.

— И как, советник, много света в вашей душе? — не без иронии спросил Вэл.

Зиги едва не поперхнулся, отпивая из кубка. Рука предательски дрогнула, и капля ягодного напитка кроваво окрасила белоснежную скатерть.

— Простите мою неловкость, мой господин, — смущенно проговорил советник, с трудом скрывая радость от возможности переключить внимание.

— Не стоит, — раздраженно ответил хозяин. — Это сущие пустяки, — Вэлу во что бы то ни стало хотелось услышать ответ на свой вопрос и, пренебрегая условностями, он повторил его. — Так много в вас света, Зиги?

— Я бы не осмелился быть столь самонадеянным…, — расплывчато начал советник, понимая, что от этого скользкого разговора уже не уйти, — Но мне кажется, что сейчас моя душа выбирается из потемок.

— Вот как? — воодушевился Вэл. — И что же выводит ее оттуда?

Зиги не сразу нашелся, что ответить. Вопрос показался ему бестактным и даже оскорбительным, но проявить свои чувства он не посмел и лишь уклончиво проговорил:

— Не знаю, мой господин, я просто чувствую некоторую перемену в себе. Надеюсь, я не ошибаюсь на свой счет и не приписываю себе заслуг, которых не имею.

3. Бил

Бил ожидал заседания Совета, сидя в изоляторе — комнате, зеркальной изнутри. Такое пространство отражало всякое желание, охраняя безопасность небожителей. Не будь этого, Бил разорвал бы небеса на кусочки, уничтожил экран и дал возможность тем, кто внизу, вспомнить, что они тоже люди и тоже имеют право думать и жить так, как хотят сами. Не будь этого, Бил нашел бы главного управляющего и убил бы его. Но вместо этого Бил вынужден был сидеть и ждать, видя только свое многократное отражение в зеркалах.

Пространство изолятора было довольно ограниченно: Бил пробовал ложиться поперек него, и тогда он больно упирался о стену пучком черных волос, собранных на затылке. Юноша был высокого роста, но его тело еще не успело набрать достаточно мышечной массы, отчего он выглядел худым и нервическим. Огромные синие глаза, казалось, занимали треть лица. Они были несколько глубоко посажены, высокие скулы отчетливо выступали, прямой нос и чуть выдающийся вперед подбородок несли отпечаток благородной индивидуальности, что часто считается красотой, и чего практически невозможно встретить в лицах простых жителей сообщества. Привлекательная внешность, выделяющая их среди остальных, была побочным эффектом выродков. Многие считали их уродцами, настолько они были другими и больше походили на ненавистных небожителей, чем на нормальных людей. Бил и сам примерно так же относился к себе: он сожалел, что не мог, как все, просто жить и ни о чем не думать, а вместо этого постоянно влипал в неприятные истории. Но больше того он сожалел, что несмотря на понимание происходящего, ничего изменить был не в силах, что все его попытки что-то сделать либо ни к чему не приводили, либо, как сейчас, оканчивались гибелью других.

Билу не было страшно, он знал, что ему ничто не угрожает, потому что физическое принуждение в сообществе запретили сто пятьдесят лет назад, а разного рода гармонизации он уже проходил, и это никак особенно не повлияло на его жизнь. Билу было очень жаль времени, потраченного на ожидание собрания клоунов — так он называл сенаторский совет.

Юноше казалось, что он провел в изоляторе несколько дней, что время растянулось и сжалось одновременно, а пространство сломалось. Он был уверен, что за ним наблюдают, и это обстоятельство поначалу придавало сил, вдохновляя на мелкие провокации: корчить рожицы невидимым тюремщикам, театрально заламывать руки, изображая муки раскаяния, или, как однажды, притвориться мертвым. Но реакции на его проделки не было никакой, и интерес к самодеятельным выступлениям иссяк, а вслед за этим появилась апатия и нежелание о чем-либо сосредоточенно думать. Фрустрация развивалась стремительно, причиной чему было интенсивное воздействие на мозг волн особой частоты: Зиги распорядился «поработать» над его правым полушарием.

Первая попытка заснуть не принесла облечения: Билу приснился странный сон. Измученное сознание вытащило из глубин чудовищно нереальную картинку. Ничего подобного он не видел ни в одной передаче.

Билу снилось, что он на войне. Была ночь, внутри огороженного каменной стеной двора горели костры, вокруг которых сидели солдаты, одетые в короткие кольчуги и медные шлемы с плюмажами из конских хвостов, и негромко переговаривались, не обращая на Била никакого внимания. Они называли друг друга непривычно длинными именами, состоящими из двух или даже трех слов. Язык их был чужим, но Бил понимал каждое слово.

— Квинт Фабий Максим приказал не спускать с лучников глаз, — сказал воин, казавшийся старше других. — Боится, что еще какой-нибудь варвар так же, как Ректуген, прорвет осаду.

— Так пусть попробует, если рук хватит, — рассмеялся молодой солдат, с любованием рассматривающий свой красный деревянный щит, с большим железным кругом, украшенным цветными камнями. Его поддержали раскатистым хохотом несколько человек. — Не бойся, Полибий, Сципион укоротил им четыре тысячи пальцев.

Дружный громкий смех был прерван призывом воина в лагерь командующего.

— Иди, Полибий, Сципион хочет поделиться с тобой стратегией, — отпустил вслед удаляющемуся весельчак. — Не забудь потом рассказать нам, что мы завтра будем делать.

Полибий, не оборачиваясь, вышел за пределы лагеря и направился, спускаясь с холма, к ставке командующего. Бил шел за ним. Он не знал, как здесь оказался и зачем преследует Полибия. Но он знал, что это сон и что он делает то, что должен.

С холма открывался вид на западную часть осажденного города. Десять сторожевых башен, соединенных каменными стенами, окружали его. Между городом и лагерем был ров, заполненный водой. На городских стенах стражники прохаживались, держа в руках зажженные факелы. Небо наблюдало за происходящим миллиардами светящихся звезд. Сколько хватало глаз — всюду простирались холмы и равнины. Бил подумал, что земля еще изобилует ресурсами, их явно больше, чем необходимо, но люди уже убивают друг друга в войне за них.

Походная палатка Сципиона Эмилиана, разрушителя Карфагена, располагалась в центре лагеря и это все, чем она отличалась от палаток других военачальников. Полибий вошел внутрь и увидел командующего, лежащего на простом соломенном матрасе, в руке он держал кусок льна, на котором были написаны неровным спешным почерком несколько слов.

— Рад тебе, Полибий, — коротко произнес он. — Послал за тобой сказать, что из Рима пришли тревожные вести: убили Тиберия Гракха.

— Сочувствую тебе, он был твоим родственником, — тихо ответил Полибий.

— Так да погибнет любой, кто совершит подобное дело, — проговорил Сципион. — Пора кончать осаду Нуманции, надо возвращаться в Рим.

— Завтра хочешь пойти на штурм? Или дождешься, пока они сами съедят себя?

Полководец бросил на Полибия недоумевающий взгляд.

— Если бы моя туника могла рассказать о моих планах на завтра, я бы съел ее, — произнес он и посмотрел в сторону Била, стоявшего за левым плечом Полибия.

Билу почудилось, что Сципион видит его, так выразительны были глаза военачальника, смотрящие на него в упор. Холодом обдало лицо и грудь юноши, противно защемило в подреберье. И в то же мгновение видение Била изменилось: он оказался на пиру, сидя за столом рядом с полководцем. Приветственные крики в честь великого воителя не оставляли сомнений: славилась победа. Сципион Эмилиан, теперь уже не Карфагенский, а Нумантинский, праздновал триумф — Нуманция пала, кельтиберы побеждены, непокорный город сровнен с землей. Но что-то печалит полководца, Бил видит, как углубилась межбровная складка на лице его, как наморщился лоб лысой головы. Кто-то подходит совсем близко к столу и спрашивает Сципиона, будет ли у Рима когда-нибудь еще такой вождь и защитник, как он.

— Будет, — говорит полководец, — И, может быть, даже он, — и кладет руку Билу на плечо…

Бил проснулся и долго не мог избавиться от наваждения. Виденное во сне, казалось настолько реальным, что все, окружающее его теперь, вызывало сомнения. Бил потрогал голову, проследил многократное отражение движения руки в зеркалах и застонал. Он судорожно пытался понять, кем был во сне, кто был тот юноша, на которого сквозь него смотрел Сципион, а потом ему же положил на плечо руку. В тот момент Бил уже не просто был где-то рядом, он был внутри другого, видел его глазами и слышал его ушами, чувствовал его плечом прикосновение руки полководца, но и своим — тоже чувствовал.

Бил хотел знать имя того, кого Сципион предрекал в защитники Рима. Путеводные нити лежали у него в руках: некоторые имена он знал, знал название осажденного и покоренного города. Если бы у него был доступ к сети сообщества, он бы попробовал отыскать имя того, кто на пиру сидел рядом с полководцем. Но доступа у Била не было, а историю он не знал, вернее, не мог знать, поскольку обучающие программы, доступные обычным людям, развивали навыки счета, чтения и письма. И только. История не считалась необходимым знанием для простых людей. Образовательные курсы давали сведения о профессии, к которой определял человека совет по производству общественных благ. Считалось, что лишние знания вредят сознанию и портят аппетит. Некоторые утверждали, что ненужная информация приводит к несварению желудка и развитию хронических заболеваний. Случаи такие были. Когда кому-то случалось забрести в сети «куда-то не туда» и вычитать что-то ненужное, его забирали специальные службы на госпитализацию, потому что человек начинал заговариваться, и ему угрожало помешательство. После недлительной изоляции он возвращался совершенно нормальным и больше не проявлял интереса к ненужной информации.

Когда был жив отец Била, он рассказывал сыну разные истории. Из его слов получалось, что человек живет на земле многие тысячи лет, и жизнь человека всегда была разной, а в чем-то и одинаковой. Отец говорил, что были времена, когда всеми управляли цари, что царь — это практически то же, что статусное лицо высшего уровня, только делать может все без ограничений. Рассказывал, что не так давно, каких-нибудь двести лет назад, люди все были умные и жили свободно, но бедно, но были и те, кто владел огромным состоянием, по примеру того, как сейчас небожители владеют всеми ресурсами. Но однажды люди придумали вирус, чтобы поделить оставшиеся на планете ресурсы. Это была война, в которой погибла значительная часть населения. Война продолжалась несколько лет, все это время людям говорили, что вирус опасен и заставляли носить на лице специальные повязки, чтобы не дышать зараженным воздухом. Люди носили маски, месяцами оставались дома и отвыкали общаться друг с другом. Их жизнь изменилась настолько, что они перестали думать о чем-то другом, кроме того, чтобы просто выжить. Со временем людей осталось совсем мало, и те, кто остался, не хотели быть умными, по крайней мере, не хотели, чтобы об этом знали другие. Так было безопаснее.

Бил тогда спрашивал, почему люди разные: небожители — умные, а простые — спокойные. На что отец улыбался и отвечал: «Всему свое время, подрастешь — поймешь». Отца не стало, когда Билу было семь. Теперь он вырос и понял только одно: мир устроен неправильно, а как должно быть правильно, ему так никто и не рассказал.

Однажды Била позвали в соседний энгл. Мартин как-то встретил его на улице и спросил, не хочет ли он вечером выпить чая и послушать, что говорят умные люди. Бил всегда хотел встретиться с умными людьми и согласился. Но то, что он услышал в тот вечер, совсем не показалось ему умным. Собравшиеся, а их было около двадцати человек, рассуждали о том, что так дальше жить нельзя, нужно по-другому, нужно заставить небожителей допустить людей к информации и позволить самим решать, как им жить. Еще они говорили, что небожители должны поделиться со всеми ресурсами и убрать защитный экран. Бил ничего тогда не говорил, только слушал. Потом он пришел домой и спросил мать, что она думает обо всем этом. Мать ответила, что ничего не думает и что было бы лучше, если бы и он поступал так же. Через пару дней Бил снова захотел поговорить с умными людьми и узнать у них, что делать дальше и как менять жизнь. Он пошел в соседний энгл, нашел Мартина и спросил, когда будет следующая встреча. Но Мартин ответил, что больше встреч не будет, потому что место выследили и многих забрали на исправление. Бил расстроился настолько, что его желание тут же материализовалось и многие люди захотели с ним поговорить. И даже мама сказала в тот вечер, что, если бы был жив папа, он обязательно бы все объяснил, а сама она не может думать так длинно. Было это пять лет назад.

С того времени Билу не раз случалось бывать на подобных встречах. Но ничем конкретным они не заканчивались: люди говорили, что надо что-то делать, и ничего не делали. Больше двух раз в одном месте встречаться не получалось — сходку обнаруживали, а людей забирали «на исправление».

Сейчас Бил как никогда прежде нуждался в информации. Ему казалось, что от этого зависит, какой будет его жизнь дальше. Он мучительно напрягал сознание, пытаясь найти выход, но зеркальный периметр не позволял ему сконцентрироваться и родить хоть какую-то мысль. Бил пытался еще раз заснуть, надеясь оказаться там, откуда пробуждение вырвало его и бросило в отражающую реальность. Он постарался придать своему желанию оказаться рядом со Сципионом максимальную силу, но у него не получалось материализовать его.

Измученный, он лежал на спине и не решался открыть глаза, чтобы в очередной раз не увидеть одно и то же отражение.

К концу вторых суток психическое состояние Била расстроилось так, что в зеркалах он начал видеть не только себя.

Первым обнаружился некто Колин, житель шестнадцатого энгла, которого Бил практически не знал, но о котором знали многие другие, потому что он считался лучшим в округе проектировщиком садов. Колин показался в зеркальном отражении под самым потолком, и Бил встретился с ним взглядом, лежа на полу.

— Я схожу с ума? — Бил зажмурился в надежде, что ему померещилось.

— Маловероятно, приятель, — послышался глухой утробный голос сверху.

Руки и ноги Била похолодели, ему стало страшно.

— Что тебе надо? — крикнул он и вскочил на ноги — изображение Колина исчезло.

Бил перевел дыхание, помотал головой и в очередной раз подумал, что сходит с ума. Но как только он принял измененную форму своего сознания, призраки полезли отовсюду: потолок смотрел на него в двадцать глаз, на каждой стене отражались очертания мало и совсем незнакомых лиц. Они все когда-то жили по соседству, пока ему не вздумалось возжелать гоночную трассу. Тогда он и предположить не мог, что сила его желания так велика, что защитный экран не выдержит и материализация произойдет прямо в том самом месте, где жили все эти люди. Ничьей смерти он тогда не хотел. А вот сейчас… Сейчас он уже ни в чем не был уверен.

— Что вам от меня нужно? — произнес он голосом, похожим на стон.

Они заговорили разом, и комната загудела сотней голосов, как рой над пчелиным ульем. Бил закрыл уши руками и сел на колени. Сразу все стихло.

— Мы должны предупредить: Сенат готовит крайние меры на твой счет, — проговорил Харви, мужчина лет тридцати, когда-то помогавший матери Била в получении дотации на лечение невроза через службу наземного управления. — Вэл принял исключительные полномочия, охота на выродков началась. Он не успокоится, пока не уничтожит всех до последнего. Включая тебя.

— Почему вы это делаете? — удивился Бил. — Вы же умерли по моей вине!

Ему показалось, что призраки улыбались, хотя очертания лиц были так размыты, что точно определить их выражения было трудно.

— Мы умерли гораздо раньше, — двусмысленно заметил Колин. — Ты и такие, как ты, могут изменить мир. Сломайте чертово небо, дайте людям возможность жить по своей воле. Два миллиона человек не должны быть рабами у тысячи бездушных тварей.

— Как мне отсюда выбраться?

— Отсюда не получится, — ответил Харви. — Прорывайся после суда. Мы попробуем ослабить конвой.

— Как?! Вы же бестелесные, — удивился Бил.

— Мы что-нибудь придумаем, — теперь Колин, Харви и другие действительно улыбались…

Бил очнулся, лежа на полу изолятора. Открыв глаза, он увидел свое отражение в зеркальном потолке и не сразу узнал в нем себя. На мгновение ему даже показалось, что тот, сверху, пристально наблюдает за ним. Бил поднял руку, и зеркало с запозданием отразило движение. Бил содрогнулся. «Я тронулся», — с горечью подумал он, вспоминая сон с привидениями и пугаясь собственных мыслей о том, что кто-то другой смотрит на него. Закрыв глаза, немного пришел в себя: по крайней мере, испепеляющая камера ему не грозит, а с нервами он потом как-нибудь справится.

…С утра четвертого дня действия исключительных полномочий Вэл был совершенно не в духе. Зиги удалился на землю под предлогом окончательной проверки наличия выродков, не желая попасть под горячую руку. Главный управляющий маневр распознал, но препятствовать советнику не стал, потому что видеть в это утро ему никого не хотелось. Он раздражался по любому поводу: гибель Евы сказалась сильным расстройством нервной системы, и холодный, уравновешенный, даже жесткий нрав его дал трещину. Ничто не радовало и не приносило облегчения, даже тот факт, что вчера изъяли последнего выродка и присоединили к двенадцати предыдущим, ожидавшим приговора в изоляционной тюрьме.

Исключительные полномочия давали управляющему право уничтожить всех без суда и следствия, но в этот раз Вэл захотел проявить «гуманность» и провести показательное судебное слушание. Обвинение он сформулировал как «преднамеренное осуществление действий, представляющих особую опасность для всего человеческого сообщества». Дело значилось в истории судебных разбирательств под номером 36 — столько раз за период его правления Совет решал судьбу выродков. Для Била Вэл распорядился подготовить отдельное дело, по которому выдвигалось обвинение в организации государственных преступлений. Слушания по обоим процессам не предполагали присутствия на них обвиняемых и назначены были на полдень этого дня.

Вэл сидел за столом на открытой террасе, примыкающей к огромной столовой, пытаясь закончить завтрак. Кусок в горло не лез. Омлет и фруктовый салат были почти не тронуты. Начинался теплый солнечный день. Зеркальная гладь Байкала простиралась перед ним. 31722 квадратных километра высокотехничной голографической имитации древнего сибирского озера были экраном, защищающим небо от земли. Снизу экран был невидим, чтобы те, кто остался жить под ним, не забывали, как выглядят небо, солнце, звезды. Более чем тридцатитысячекилометровая площадь, на которой постоянно проживало около двух миллионов человек, была обнесена ограждающим периметром, за которым начиналась запретная территория — так называемое «небо» — вход простым смертным сюда был закрыт.

За периметром простирались сохраненные и всячески оберегаемые «ресурсы», в битве за которые двести лет назад численность населения планеты сократилась вчетверо за первые сорок лет и в тысячу раз за последующие десять.

С другой стороны периметра небожители обитали в виллах, выстроенных на гектарах земли каждая. Правда, собственно на земле находился только лифтовой порт жилища, само же оно располагалось на высоте двухсот пятидесяти метров. Этого требовали меры безопасности на случай, если наземным жителям удастся сломать периметр или проявить недовольство иным образом.

Вилла Вэла, в отличие от остальных, открывалась огромной террасой в сторону Байкала. Это была привилегия носителей высшего статуса — ежедневно видеть древний резервуар с чистой водой — символ жизни на земле. Вэл любил здесь завтракать. Вид на озеро завораживал, имитация в достоверности могла поспорить с реальностью: волны поднимались и слышался их шум, ветер оставлял на лице приятную прохладную влагу, впереди виднелся Ольхон…

— Господин главный управляющий, — донесся голос из-за спины.

Это был Кронс, министр просвещения и лояльности. Он лично работал над заданием Главного управляющего по созданию матрицы таргетного воздействия. Таргетом в данным случае было правое полушарие. Именно оно, все еще развитое у выродков, позволяло им думать отвлеченно и, интегрируя эмоции в сознание, пробивать защитный экран силой своих желаний.

К Вэлу природа не была благосклонной: его правое полушарие практически не работало. Иначе он давно бы нашел способ реализовать свою мечту — поднять Еву в небеса. Конечно, раскрытие происхождения девушки сразу лишило бы управляющего высшего статуса и, как следствие, этой прекрасной виллы с видом на Байкал. Но такое положение вещей не пугало Вэла, поскольку настоящий Байкал и иные ресурсы, находящиеся в его личном владении, на столетия гарантировали высокий уровень жизни всему роду. Единственное, чего он ждал — это восемнадцатилетия Евы. Цель была на расстоянии вытянутой руки — через несколько месяцев его дочь должна была стать совершеннолетней. Если бы не Бил.

При мысли о выродке кровь бросилась в лицо главного управляющего — желание убийства отравляло сознание сильнее, чем жажда власти.

— Кронс, приветствую, — обернулся он к министру и жестом пригласил сесть рядом.

Министр, приятно удивленный, сел напротив. Он был осведомлен о скверном настроении господина и поднимался сюда как на Голгофу.

— Сок? Кофе? Не стесняйтесь, Кронс, угощайтесь, — пододвигая кубки, предложил Вэл.

Министр, человек не самой приятной наружности, с желто-рыжими тонкими волосами на больше обычного размера черепе, с выкатившимися слегка глазами и пухлыми губами, очень любил хорошо поесть, о чем свидетельствовало появляющееся брюшко, плохо скрываемое складками платья. От предложения главного управляющего он отказаться не смог и угощался брускеттами с деликатесами, пил кофе жадными глотками, смакуя его насыщенный вкус.

Вэл поднялся из-за стола, знаком предупредив подскочившего было министра, чтобы тот спокойно сидел. Управляющий подошел к краю балюстрады, ограничивающей террасу, оперся на нее и слегка наклонился вперед. Перед ним открывался величественный вид. Солнце прогрело воздух, все говорило о том, что день будет жарким.

— Итак, Кронс, как обстоят дела с матрицей цели? — спокойно, но требовательно поинтересовался Вэл.

— Все готово, господин главный управляющий, — поперхнувшись брускеттой, отчитался министр. — Мы ждем только вашего указания.

— Хорошо, — медленно произнес Вэл и зашагал по террасе в приятной задумчивости. Месть его была подготовлена. Осталось выбрать наилучший момент для нанесения удара. Выродки заплатят за гибель Евы, за все заплатят. — Хорошо, — снова повторил он, будто наслаждаясь звуком собственного голоса, — Я скажу, когда действовать. Спасибо, министр, вы хорошо поработали. Надеюсь, вы не подведете меня.

— Не беспокойтесь, господин главный управляющий, матрица идеальна, она положит конец выродкам навсегда.

— Дай бог, — отстраненно ответил Вэл, — Если все так, как вы говорите, я сам присвою вам второй уровень влияния сразу после проведения контрольных измерений.

Кронс затрясся от радости. Предвкушение новых возможностей бросило его в краску. К каждому новому статусу прилагались новые ресурсы, которые навсегда потом оставались в собственности рода. Поэтому он почтительно опустил голову и с достоинством произнес:

— Небеса могут быть спокойны, новая матрица не оставит внизу никого, кто был бы способен нам навредить.

…Слушание по делу о выродках состоялось в назначенное время. Все без исключения члены Совета явились в Большой зал без опозданий, что говорило о крайней заинтересованности каждого в скором решении. По традиции, членам Совета было предоставлено время для выступления и возможность предложить свою меру наказания за предъявляемые преступления. На этот раз все, на удивление, были единодушны в выборе высшей меры: ссылка куда подальше. Смертная казнь также единогласно была отвергнута: ответственность за уничтожение душ никто на себя брать не хотел. В конце заседания слово взял главный управляющий.

— Мне нравится, что собрание столь единодушно сегодня. Это свидетельство того, что нами движут благие цели и мы на правильном пути. — Зал одобрительно ухнул. — Хочу вам всем напомнить, что наша основная задача — поддержание жизни на земле и сохранение ресурсов для будущих поколений, — продолжал Вэл, все более вдохновляясь. — Но это возможно только в условиях политической стабильности и жесткого контроля поднебесного населения в плане рождаемости и лояльности нашей власти. Нам в наследство досталось непростое бремя: люди, хотя и намного реже, чем раньше, но продолжают вырождаться. Они производят на свет не выродков, а наши с вами проблемы! Это серьезные проблемы, господа, которые представляют угрозу всему сообществу. Выродки не способны подчиняться, они не принимают основополагающего принципа современности: люди не рождаются равными и потому все не могут жить в небесах — это удел избранных. Избранные — это мы с вами, и так будет во веки вечные! Покончим с выродками раз и навсегда!

Собрание одобрительно аплодировало. В этот момент солнце померкло, ни пойми откуда взявшиеся тучи обложили небо со всех сторон. Все притихли и с некоторой опаской посматривали друг на друга. Тогда Вэл продолжил:

— Чтобы завершить начатое, мне нужны два решения. Во-первых, согласованный выбор места ссылки тринадцати выродков и отдельного места для Била Корна. Во-вторых, ваше согласие на применение сегодняшней же ночью новой матрицы воздействия на правополушарную зону мозга всех, кто живет внизу. Какие будут предложения по первому пункту?

С трибун послышались отдельные выкрики: «Первый век!», «Минус второй!», «Двенадцатый век!», «Пятнадцатый век!».

— Пятнадцатый век выглядит наиболее предпочтительным, — прервал Вэл, — Инквизиция дает нам особые гарантии того, что сосланные затеряются во времени, не причинив ему особенного вреда. Кто поддерживает?

Поддержали единогласно.

— Куда сошлем Била? Есть мнения на этот счет?

— Да, мой господин, — произнес Зиги, поднимаясь с места в знак уважения. — Предлагаю минус шестой век, место ссылки — Пелопоннес.

Зал одобрительно зашумел, но Вэл поднял руку вверх и призвал к тишине.

— Мне не кажется это хорошей идеей. Там достаточно сосланных, один Платон чего стоит. Хорошо, что он так и не смог вспомнить всего, но был уже близок к раскрытию. И хорошо, что своевременно удалось уничтожить последние его труды, а то неизвестно, к чему пришли бы его последователи. Но вспомните, каких усилий нам это стоило! Предлагаю отправить Била не так далеко. Середина двадцатого века выглядит вполне подходящей: в начале двадцать первого он найдет применение своим способностям, да и вектор развития этого времени вполне соответствующий. И контролировать его на таком расстоянии нам будет проще.

…По традиции Вэлу предстояла последняя встреча с обвиняемыми. Не то чтобы им давался шанс раскаяться и получить прощение, скорее этого требовала подготовка к маркированию — процедура, которой подвергались «особо опасные». Приговор должен был быть приведен в исполнение утром следующего дня, поэтому времени было достаточно. Била заранее определили в категорию «особо опасных», но заходить к нему Вэл не собирался. Остальные помещались в одном изоляторе, что облегчало задачу.

К вечеру Главный управляющий подготовился к встрече, которую про себя считал более допросом, чем простым тестированием. Для полной убедительности он нацепил знаки отличия носителя исключительных полномочий: черный мундир с голубыми шевронами и изображением разящей молнии на спине. Ровно в восемь вчера во всем блеске и в сопровождении Зиги и Кронса он вошел в изолятор. Заключенные сидели на полу по периметру зеркальных стен. Многократные отражения создавали иллюзию, что их было не тринадцать, а более ста человек. Вэлу стало не по себе, и он приказал опустить затемнение. Тут же зеркала превратились в матовые поверхности. Избавившись от отражений, Главный управляющий почувствовал себя увереннее.

— Завтра вас всех ждет казнь, — сурово произнес он.

Заключенные никак не отреагировали на его слова.

— Я должен спросить, есть ли у вас последнее желание?

— Чтобы ты сдох! — выкрикнуло разом несколько человек.

Вэл поднял взгляд к потолку, как делал всегда, когда хотел показать, что он не удивлен и ничуть не расстроен. Кронс стоял позади него и внимательно наблюдал происходящее. В его задачу входило окончательное определение «особо опасных» на случай, если Вэл что-то упустит. Всех, подавших сейчас голос, он запомнил.

— И все-таки я повторяю вопрос: есть ли у вас последнее желание?

— Есть, — Мартин поднялся с пола и вышел немного вперед. Он был молод, высок и необычайно красив. На мгновение Вэлу стало жаль губить юную жизнь, но лишь на мгновение, пока Мартин не заговорил снова. — Я прошу дать людям возможность жить.

— Интересно, — саркастично заметил Вэл, — По-твоему, они сейчас не живут?

— Разве это можно назвать жизнью? Они обречены на вечное рабство, чтобы вам, небожителям, ни о чем не заботиться.

— По-моему, ты ошибаешься, — спокойно, словно издеваясь, ответил Вэл. — Они сыты, живут в полном комфорте, имеют работу. Это рабством едва ли можно назвать.

— Они не имеют главного: свободы и самих себя! Это не похоже на человеческую жизнь. Они даже думать не могут после того, как вы вытравили им мозги!

— Многие мысли — многие печали, к чему печалиться? — рассмеялся Вэл.

— Вы мерзкие ублюдки! — выкрикнул Мартин. — Вы обращаетесь с людьми, как со стадом овец: кормите, стрижете, планируете приплод. Чтобы вы все сдохли!

— Это мы уже слышали, — равнодушно прервал его Вэл. — Раз больше вам сказать нечего, не будем терять времени. Всего наилучшего и доброй всем ночи!

С этими словами он резко повернулся, едва не врезавшись в Зиги, вплотную стоявшего за его спиной. Все трое вышли под крики проклятий.

— Мартина пометить особо, — строго произнес главный управляющий за дверью изолятора. — Уж больно он лютый. Я хочу отследить его рождение и контролировать так же, как и Била с особым вниманием. Другие не представляют большой угрозы, простого маркирования будет достаточно, остальное за нас сделает инквизиция. Все ясно?

— Да, мой господин, — отозвался Зиги.

— Все исполним, — подтвердил Кронс и направился руководить запуском таргетной матрицы облучения: считалось, что в ночное время эффект от воздействия максимальный.

…Била привели в испепеляющую камеру последним. Тринадцать выродков за час до того были отправлены в новые жизненные локации и взяты под пристальное наблюдение. Сообщество избавилось от угрозы и чувствовало себя спокойно. По крайней мере, так было объявлено по центральному каналу трансляции новостей. Как восприняло это сообщение подэкранное население, неизвестно, поскольку после запуска таргетной матрицы никто еще из дома не выходил. Кронс поспешил объяснить это нерабочим днем, и тем, что и раньше по выходным особой активности на улицах не наблюдалось.

Испепеляющая камера представляла собой небольшое помещение, уставленное и увешанное мониторами и разной другой аппаратурой. По середине стояло массивное металлическое кресло с множественными приспособлениями, обеспечивающими полную фиксацию тела. Само кресло от остального пространства ограждал стеклянный куб. Била поместили в кресло и закрыли замки браслетов на руках, ногах, животе, шее. Голову побрили наголо и над ней расположили круглый блестящий предмет, похожий на зеркало. Бил захотел в последний раз увидеть в нем свое отражение и попытался поднять лицо вверх, но браслеты не позволили ему это сделать. Прямо перед ним, широко расставив ноги и сцепив перед собой руки в замок, стоял Вэл, главный управляющий, при полном обмундировании носителя высшего статуса и исключительных полномочий, собственной персоной. Его присутствие здесь считалось проявлением особого внимания к осужденному. Вэл ликовал и не скрывал этого. Он исполнил свое назначение — избавился от выродков навсегда — и теперь особые привилегии и почет ждали его до конца жизни. Оставалась последняя формальность — отправить сознание Била, предварительно очищенное от воспоминаний, в тело ребенка, впавшего в летаргический сон полгода назад в середине двадцатого века. Сама процедура очистки, маркирования и пересылки занимала считанные секунды, и никто из живущих точно не знал, доставляла ли она хоть сколько-нибудь неприятные ощущения осужденному. Гримасы боли и судороги мышц достоверной информации дать не могли, так как, во-первых, длились непродолжительное время, а во-вторых, могли быть простой симуляцией изобретательных и непокорных выродков.

Все было готово к запуску программы пересылки, оставалось только закрыть приговоренному глаза, как того требовали правила. И в этот самый момент Вэлу захотелось задать Билу тот самый последний вопрос.

— Есть ли у тебя последнее желание?

— Есть, — глядя прямо ему в глаза, зло ответил Бил. — Я хочу, чтобы ты никогда не нашел свою дочь.

Все присутствующие переглянулись и вопросительно посмотрели на Вэла. Пальцы в замке издали громкий хруст. Лицо главного управляющего стало мертвенно-белым.

— Не надейся избавиться от выродков! — выкрикнул Бил. — Ева носит моего ребенка, поэтому я спрятал ее до того, как оказался здесь. Твои облучатели и твои ищейки тебе не помогут. Твой внук будет выродком, потому что никакая теория вероятности не допустит, чтобы два выродка произвели на свет кого-то другого!

Вэл едва стоял на ногах, и в ту самую секунду, когда он решался отменить пересылку, Зиги запустил программу. Еще через секунду тело в железном кресле обмякло.

4. Витшура

Вэл с нетерпением ждал прихода Зиги и, чтобы чем-то себя занять, нервно прохаживался по залам библиотеки.

Наступившая зима полностью преобразила вид за окном: Байкал замерз и обледенел, одинокие деревья на берегу стояли белые и неподвижные, как изваяния. С неба падал медленный лохматый снег. Иногда с улицы доносился протяжный вой сирены, оповещающий о приближении ночи и комендантского часа. Беспилотные трассеры поднялись в воздух и заняли сторожевые позиции. Вэл видел мигающие над озером огни трех из них, и этот мерцающий свет немного успокаивал его.

У окна самого дальнего библиотечного зала на полу лежала Сара, любимица Вэла, огромная кошка породы саванна. Она наблюдала падающие за стеклом снежинки. Заслышав приближение хозяина, Сара приподнялась и села в грациозной позе, демонстрируя красивую, лоснящуюся пятнистую спину. На длинной шее у нее висел массивный ошейник из металлических пластин в виде соединенных между собой букв W. Она мягко подставила спину под вытянутую руку хозяина и прошлась, потершись о нее.

— Сара, — ласково произнес Вэл и погладил любимицу. Прикосновение к пушистой гладкой шерсти успокаивало и расслабляло. Сара, чувствуя напряженность хозяина, начала ходить вокруг его ног, прижимаясь к ним и мурча. — Сара, моя хорошая, ты самое умное существо здесь и самое преданное…

Вэл не успел договорить, как импульсная сигнализация оповестила о появлении советника. Тот наконец пришел и ожидал в гостиной. Вэл нетерпеливой походкой направился в свой кабинет, минуя библиотечные залы. Оттуда он сообщил Зиги, чтобы тот поднялся к нему.

Как только советник увидел Вэла, стоящего у окна со сложенными за спиной руками, он понял, что верховный властитель не в духе. Зиги склонил голову в знак почтения и замер в ожидании, терпя неудобства от впившегося в шею жестко накрахмаленного фатермордера. Он опрометчиво не сменил витшуру на кроличьем меху, забыв, что красный цвет раздражает Вэла. В последнее время советник чересчур увлекся средневековой модой в поисках лучшего варианта для зимних холодов. Длинное меховое платье-пальто казалось комфортным и элегантным, Зиги приказал пошить его из тончайшего сукна цвета амаранта и подбить кроличьим мехом, выкрашенным в зеленый, оттенка молодой травы. Витшуру доставили за двадцать минут до вызова его к Вэлу, и советник не успел снять с себя теплый приятный мех. В обновке Зиги нравился себе и скрывал это не очень старательно, чем окончательно настроил властителя против себя.

— Приветствую, советник, — наконец произнес Вэл, и Зиги распрямил плечи. — Вижу, вы вполне довольны жизнью и собой.

Советник почувствовал себя неуютно и инстинктивно сделал шаг назад.

— Да, мой господин, — учтиво начал он, — Я всем доволен…

— А вот я — нет! — грубо прервал его Вэл.

Зиги почувствовал удушье: никогда прежде властитель не выходил из себя так открыто. Ему захотелось непременно сбросить раздражающую господина витшуру — других причин такому резкому отношению к себе он не находил.

— Позволите снять? — робко спросил он и добавил, — У вас жарко.

Вэл промолчал, чем окончательно смутил советника. Зиги собрался с духом и продолжил:

— Позвольте узнать, мой господин, что стало причиной вашего гнева?

Вэл посмотрел на него взглядом разъяренного волка перед прыжком. Зиги еще на шаг отступил от него.

— Бил! Проклятый Бил Корн!

— Как? Его же давно нет, — удивился Зиги. — Как он может досаждать вам оттуда?

— Мы не можем определить его появление! — нервно выкрикнул Вэл. — Что все это значит, советник?

Зиги непонимающим взглядом смотрел на верховного властителя.

— Не знаю, мой господин, возможно, еще рано…

— Рано? — Вэл побагровел. — Рано, говорите? Прошло шесть месяцев! Мальчик очнулся от летаргии месяц назад, а импульса мы не улавливаем. Как такое возможно?

— Не тот мальчик? — испуганным голос