Оглавление

Из письма издателю

Не возражаю против публикации того, что осталось от подлинных фактов после литературной обработки наших документов. Приобретём часть тиража в качестве пособия по дезинформации. Жаль, что автор отказался сотрудничать с нами, ссылаясь на плоскостопие, тугоухость и диплопию. Несмотря на это, прошу передать ему наилучшие пожелания! Полагаю уместным издать рукопись под псевдонимом.

Искренне ваш, сэр Роджер Гриффин, О. Б.

К читателю

Дорогой поклонник моего таланта!

Знай, что послание сэра Роджера насквозь лживо и опубликовано вопреки моим многочисленным протестам!

Плоскостопие! Диктуя эти строки, я с удовольствием разглядываю свои ноги и ещё раз убеждаюсь, что не зря трачу деньги на уход за ногтями. Они безупречно отполированы! Сплетни о якобы присущей мне тугоухости — плод невежества злых языков, принявших за слуховой рожок сибирскую курительную трубку. Она дорога мне как память о двух юных шаманках, после разрыва с которыми я навсегда забыл о диплопии. Да что там! О прекрасном состоянии моего организма лучше всего свидетельствуют переход через пустыню Тхар и годы, проведённые по ложному доносу в тюрьме Джаландхара!

Должен ли я после этого скрывать своё имя? Я гордо пронёс его через все испытания, начиная с рождения при помощи щипцов, и на вопрос о псевдониме отвечаю решительным <Не верю своим глазам! — Редактор>. Подозреваю, что под видом псевдонима замышляют использовать анаграмму имени самого <Явная описка! — Редактор> или, чего доброго, одной из его <Очень неразборчиво и бездоказательно! — Редактор>.

Теперь о документах, с которыми меня ознакомили почти насильно. Не знаю, как сэр Роджер завладел ими и почему предал огласке. Не найдя в них ничего примечательного, я был вынужден использовать упомянутые тексты для создания ряда побочных сюжетных линий уже готового романа. Всякий порядочный человек, не лишённый зачатков интеллекта, легко отыщет эти редкие вкрапления и признает, что детище моего литературного дарования — самостоятельное и значительное художественное произведение.

Несокрушимость этого постулата позволяет мне не вступать в дискуссию о так называемой «литературной обработке». Впрочем, докучливые скептики всегда могут бросить мне перчатку и попробовать сохранить лицо в честном споре. Найти меня легко, я частенько убиваю время в баре «Под рингом», где всякий может проверить вескость моих аргументов.

Не собираюсь объяснять типам с IQ выше семидесяти, что все имена и географические названия в романе искусно подменены, а объяснения непонятного даны в конце романа. Встревоженных читательниц успокою: приватные сведения списаны моей златокудрой музой из гостевых книг кантри-отелей, в которых она тоже была счастлива. Это ли не лучшая гарантия конфиденциальности?

Выражаю благодарность российским мелиораторам в Джаландхаре. Мой невольный друг Александр Кузьмин так умело руководил их работами, что я без труда покинул опостылевший застенок через прокопанный сквозь него арык. В знак признательности я передаю Александру исключительные права на публикацию и чтение моих романов. Надеюсь, это возместит ущерб, нанесённый его репутации, и позволит лучше питаться в заключении. Уверен, что оно не затянется! Ведь осиротевшие землекопы не допустят, чтобы их заработанные в поте лица пайсы ушли на оплату адвокатов и бонусы тюремной охране.

Имеющиеся в моем распоряжении материалы будут издаваться и впредь, по мере их беллетризации. Увы! Визионеры могут касаться бумаги лишь золочёным пером романиста, заправленным чернилами фирмы «Гриффин и К^о».

⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀Автор

Часть 1.

Странное завещание

1. Последняя воля врага

Ранним августовским вечером адмирал Роберт Пенфилд припарковал свой «Бентли» у живописного павильона, за стёклами которого буйные заросли селагинелл напоминали о славных викторианских временах. По каменистой дорожке, пересечённой корнями вековых дубов, он неторопливо двинулся к замку, в котором его заклятый враг — лорд Хьюго Сиденхэм — судя по слухам, доживал последние дни.

С ясного неба заблудившаяся тучка сеяла мелкий дождь, а солнце обращало его в золотую пыль. Адмирал огляделся в поисках радуги, но кроны дубов-великанов были непроглядны. Оса замечательной красоты села на рукав пиджака, и Пенфилд подождал, пока она не улетела вслед за порывом свежего ветра.

Пенфилд казался выше своих шести футов благодаря безупречной осанке, которая скрадывала некоторую грузность фигуры — следствие занятий тяжёлой атлетикой в молодости. Его слегка вьющиеся светлые волосы были коротко пострижены, круглое лицо с крупными чертами гладко выбрито. Серые глаза смотрели на мир дружелюбно и насмешливо, но когда адмирал гневался, они тускнели и взгляд становился ужасающе пустым, как у палача, целый день отмахавшего топором.

Хотя Пенфилду вот-вот должно было стукнуть пятьдесят, морщины и седина обходили его стороной. Для врагов адмирала это было бесспорным доказательством недостаточного служебного рвения. Друзья видели причину в том, что он никогда не был женат. Шапочные знакомые, великосветские милонгеро, восхищались его гардеробом, прекрасными манерами и неотразимыми амаге, но полагали, что Пенфилд несколько простодушен. Таковы ли руководящие работники МИ-6? Над такими вопросами нам лучше не задумываться.

Вход в замок обрамляли два пышных розовых куста, на которых с трудом сыскалась пара бутонов. Их цвет озадачил гостя. Впрочем, аромат цветущих роз был восхитителен. Двери с сияющими на солнце бронзовыми украшениями удостоились одобрительной усмешки адмирала. Ещё со времён службы на кораблях он ощущал бессознательный внутренний протест, если медь и бронза не были надраены до яркого блеска.

Едва Пенфилд протянул руку к дверному молотку, двери бесшумно отворились, и на крыльцо ступил дворецкий, похожий на подгулявшего тролля.

— Добро пожаловать, господин барон! Лорд Сиденхэм ожидает вас в своём кабинете.

— Надеюсь, мой визит не причинит непоправимого вреда здоровью почтенного лорда! — процедил адмирал, вручая дворецкому шляпу, перчатки и трость. — Кто его лечит?

— Вчера прибыл доктор Блом, сэр. Он отменил лекарства и взял на анализ мокроту. Ищет какую-то клебсиеллу.

— Вот как? — удивился Пенфилд. — А раньше шарлатаны искали философский камень. Впрочем, Бог ему в помощь!

— Да, сэр. Боюсь только, что доктор Стиллер будет недоволен.

— Так здесь ошвартовалась эскадра знахарей? Asinus asinum fricat? Как поживает юный Филип? Сильно удручён болезнью отца?

— С трудом скрывает горе, сэр! Сейчас у него портной, показывает материал для костюма. У нас гости: нотариус, священник, эксперты по геральдике, профессор из Оксфорда и какой-то иностранец в придачу. Ещё племянник милорда — мистер Лайтвуд. Но он здесь давненько. Кроме того, мисс Сюзанна…

Адмирал подошёл к зеркалу, чтобы поправить галстук, и уточнил:

— Кто это? Знакомая Филипа?

Собственное отражение в интерпретации старинного зеркала заставило Пенфилда содрогнуться и отвести взгляд.

— Не мне судить, сэр! — возразил дворецкий, пряча улыбку. — Она живёт в гостинице, но частенько наведывается к молодому господину.

— В самом деле? Не свадебный ли костюм он заказал?

— Э-э-э… Осторожнее, милорд, здесь ступенька!

Миновав еле освещённую библиотеку, поражавшую обилием раритетов, адмирал очутился в кабинете лорда Сиденхэма. Там было прохладно, хотя в камине мерцали угли.

Дворецкий водрузил на них толстое полено и неслышно удалился. Полено зашипело, дым смешался с паром и запахло сандалом.

Хозяин замка, укрытый пушистым пледом, дремал на широком кожаном диване в окружении книг, бумаг и фотографий. Адмирал приблизился бесшумно, но больной открыл глаза. Его бледное одутловатое лицо осветилось неестественно широкой улыбкой. Он приподнялся, подсунул подушку под спину и торжественно изрёк:

В одиночестве жду —

Может, скоро пожалует гость.

А в открытых дверях

Предзакатное солнце стоит.

Затем лорд Сиденхэм протянул руку опешившему визитёру.

— Здравствуйте, дорогой барон! Простите назойливость, с которой я добивался этой встречи. Надеюсь, я не нарушил ваших планов?

— Ничуть! Я возвращался в Лондон из Бирмингема и счёл своим долгом слегка отклониться от маршрута, чтобы пожелать вам скорейшего выздоровления. Проклятые болезни! Это из-за погоды. Где наши милые туманы и снег на Рождество? И, как всегда, тлетворные примеры подают иностранцы. Представьте, во Франции от зноя гибнут тысячи! То же ждёт и нас.

— Вы правы! Всему виной жара! Из-за неё одни бесятся и раскидывают гранаты, словно пряники, а другие спят на боевом посту.

— Вы намекаете на ваших приятелей Уоткинса и Гриффина? — уточнил адмирал с недоброй улыбкой. — Когда они проснулись, оказалось, что некому даже битое стекло убрать.

— Досадно, барон, что вы нажили врагов в директорате внешней контрразведки и безопасности, — сурово возразил лорд Сиденхэм, укоризненно глядя на адмирала честными голубыми глазами. — И вы не хуже меня знаете, что нашим стёклам гранаты нипочём. А если вы полагаете, что кто-то из моих хороших знакомых мог быть причастен к увольнению хотя бы одной из сорока семи…

Адмирал протестующе замахал руками.

— Будь это так, я упрекнул бы их первый, — закончил Сиденхэм с видом добродетельного старца, чем привёл гостя в восторженное состояние.

— Признаюсь, я никогда не считал Уоткинса и особенно Гриффина врагами! Маленькие разногласия по второстепенным вопросам — не повод для вражды. Я питаю к ним такие же тёплые чувства, как и к вам. Кстати, я привёз для вас сборник японских сканвордов. Сам я не смог их осилить.

— Вот как? Благодарю! Садитесь сюда, ближе ко мне. Налейте себе рому. Сигары на столе. Я теперь не курю, но вам рекомендую: это — «Боливар» умеренной крепости. Надеюсь, вы у нас отобедаете? Будут недурные закуски: норвежская сёмга и черноморские мидии!

Пенфилд плеснул в стакан рома и уселся на край дивана.

— Соблазн велик! — проворчал он, с сожалением отказываясь от сигары, аромат которой приятно его взбудоражил. — Но я должен быть в Лондоне до полуночи. К тому же вряд ли доктора позволят вам выйти к обеду. Хотя вы не так уж плохо выглядите!

— А как я буду смотреться в гробу! Меня причешут, облачат в парадный мундир… Хотел бы я это видеть!

Сиденхэм трясущейся рукой убрал со лба прилипшую прядь седых волос.

Адмирал пожал плечами и глотнул рома.

— Я пригласил вас, барон, — сменил тему хозяин, — чтобы кое о чем попросить. Я спокойно отбуду в мир иной, если вы согласитесь напоследок оказать мне важную услугу.

Лорд Сиденхэм замолк, обессилев. Пенфилд терпеливо ждал. Лицо его было безмятежно, но в глазах мелькнуло беспокойство.

— Вот в чем дело, — продолжил больной, собравшись с силами. — В июле ко мне обратился представитель агентства по розыску наследников. По поручению некоего португальца, имя которого мне ничего не говорит, агентство навело справки о девушке по имени Марион из рыбацкого посёлка на берегу залива Сетубал. Это в Португалии. Есть основания предполагать, что Марион — моя внучка.

— Вы хотите сказать, что её отец — ваш старший сын? Возможно ли? Разве Артур и Кэтрин не пропали без вести? В самом начале медового месяца, кажется? С тех пор прошло лет двадцать, я думаю! Даже страхователи признали, что они погибли при кораблекрушении. Откуда взялась дочь? С какой стати неведомый португалец копается в её родословной? Боюсь, кто-то интересуется вашим наследством!

— Вначале я пришёл к такому же выводу. Однако…

— Однако?

— По моей просьбе была проведена, негласно, разумеется, генетическая экспертиза. Материал для неё добыл человек, которому я вполне доверяю.

— И что же?

Адмирал замер, ожидая продолжения.

— Похоже, что Марион — дочь несчастной Кэтрин, которую я любил, как родную дочь.

— Mater semper est certa! — пожал плечами Пенфилд.

— Что и говорить! — согласился лорд Сиденхэм, нервно потирая руки. — К тому же на сей раз это подтверждено авторитетными специалистами в области генетики. Вы ведь не считаете генетику лженаукой?

— In dubio pro reo! — воскликнул адмирал, сделав значительное лицо. — Я убеждён, что ядро будущего мироустройства составит евгеника! Но мне показалось, что вы не очень-то довольны результатами экспертизы?

— Гм! Это не совсем так, — поморщился собеседник. — Проблема в том, что выводы экспертов об отце…

— Не столь категоричны? — подсказал Пенфилд.

— Право, не знаю! Тут всё как-то запутанно. Боюсь, что потребуются дополнительные изыскания, а для этого нужно время. Но время моё подходит к концу.

Больной поднёс к губам платок и закашлялся.

Адмирал размышлял, выпятив губы и приложив ладонь к затылку.

После тягостного молчания лорд Сиденхэм печально усмехнулся и сказал:

— Моя внучка, принадлежащая к старинному дворянскому роду, — работница на рыбоконсервной фабрике в диком захолустье, на задворках Европы! Взгляните на её фотографию. Очаровательное дитя! А изображение её матери — на стене.

Пенфилд с восторгом обозрел портрет а-ля Врубель.

— Живописец был в ударе… — заключил он, протирая глаза и вновь обращаясь к расплывчатому фото. — Красивая девушка! Крепкая и очень, очень… загорелая! Э-э-э… Чертовски солнечная страна эта Португалия! Да и фотография не слишком качественная. Снимок непрофессиональный!

Лорд Сиденхэм смутился и ничего не ответил.

— Так эта особа — ваша внучка? — с сомнением заключил гость, продолжая изучать фото. — Выходит, Кэтрин и Артур не погибли? Но что с ними сталось? Почему они не дали о себе знать? Как их дочь оказалась в Португалии? Кто её воспитывал? Возникает много, очень много вопросов!

Адмирал принялся мерить шагами просторный кабинет.

Настроение хозяина улучшилось после того, как барон Пенфилд — тонкий знаток вопросов родовой чести — назвал Марион его внучкой и упомянул об Артуре и Кэтрин в качестве её родителей.

— Вы заметили на фото медальон? — спросил Сиденхэм. — В своё время его носила Кэтрин. Согласно нашей семейной традиции. К счастью, он из простого металла. Иначе, конечно, не красовался бы до сих пор у Марион на шее.

— Всё это чрезвычайно интересно, — заметил адмирал, украдкой глянув на часы. — Но я решительно не понимаю, почему вы надумали делиться семейными тайнами именно со мной? Ваши друзья…

— Мои друзья! — с горечью возразил собеседник. — Превосходные люди, уверяю вас! К несчастью, они убеждены, что столь смуглая особа никак не может принадлежать к британской знати. Какая наивность! Чтобы развеять сомнения, я пригласил двух выдающихся знатоков геральдики и генеалогии. Эти учёные джентльмены напустили туману, а когда я загнал их в угол, посоветовали принять суждение человека, чья родовитость, знатность и беспристрастность не вызывают ничьих сомнений. Мы подумали и сочли за благо обратиться к вам. Ведь ещё Эдуард I считал ваш род древним и благородным.

— Это правда! — согласился польщённый Пенфилд. — И тому есть письменные подтверждения. В Британском музее уверены, что вот-вот сумеют их прочесть.

— К тому же, все знают, что мы с вами никогда не были близкими друзьями. Мысли об этом отравляют последние дни моей жизни! Я нахожу слабое утешение лишь в том, что никто не обвинит вас в предвзятости. И это сделает ваше мнение особенно авторитетным. Теперь вы понимаете, почему я добивался встречи с вами? Я умираю… Помогите мне! Умоляю забыть неприятности, которые я вам причинил по недомыслию!

Происки Сиденхэма и его приятелей не раз ставили под угрозу не только карьеру, но и жизнь адмирала. Пенфилд не знал причин такой ненависти и считал её иррациональной, но досье на врагов завёл.

И теперь коварный старец умолял его о помощи!

— Я охотно выслушаю все, что вы скажете! — заявил Пенфилд, делая вид, что тронут страданиями хозяина дома.

— Спасибо, дорогой барон! — оживился больной, на впалых щеках которого заиграл лихорадочный румянец. — Вначале позвольте рассказать о нашей родословной.

Адмирал навострил уши.

— Мой рассказ придётся начать с племянника герцога Боэмунда Тарентского — Танкреда де Хатвилля, князя Антиохии, которому после взятия Иерусалима достались несметные сокровища, найденные в мечети Омара, которую арабы называют Куполом скалы.

— Позвольте-ка! Я кое-что знаю об этом герое первого Крестового похода. По неведению он ранил в бою свою возлюбленную Клоринду. Её ведь угораздило сражаться на стороне сарацин?

— Верно! — рассмеялся лорд Сиденхэм. — И перед тем, как она скончалась, доблестный воин успел её то ли окрестить, то ли… м-м-м… стать её супругом. К-хм! Но к нашей родословной она не имеет отношения. Как и Эрминия — дочь сарацинского царя Антиоха, тоже влюблённая в Танкреда. Эта красотка перевязала своими волшебными волосами раны героя, нанесённые египетским посланником Аргантом. Да, откровенно говоря, и сам Танкред не был нашим предком, чем я, впрочем, не слишком огорчён. И всё же я позволю себе углубиться в детали родословной его потомков. Так вот, праправнучка Танкреда — Констанция де Хатвилль — в девятилетнем возрасте вышла замуж за сорокалетнего князя Антиохии Раймонда I, отцом которого был Вильгельм IX, герцог Аквитании, а матерью — Филипа Тулузская.

Адмирал был ошеломлён потоком сведений, которые, как ему казалось, не имели отношения к делу. Однако он продолжал слушать хозяина с вежливой улыбкой.

— Их отпрыск, князь Антиохии Боэмунд III, женился на Оргуэллисе д'Аренк. Это был первый из четырёх его браков. Оргуэлисса родила ему сына — Боэмунда Пуатье, графа Триполи, князя Антиохии, впоследствии получившего прозвище Одноглазый. Жизнь у бедняги была бурная, дважды его свергали и дважды он восстанавливал законные права на владения, оставшиеся ему от достославных предков. Из наших семейных хроник известно, что в 1205 году, незадолго до первого свержения, Боэмунд IV отправил рыцаря Бертрана с поручением к папе Иннокентию III. Этот рыцарь, от которого идёт наш род, одно время мечтал быть фаворитом Плейсанки де Джилберт — первой супруги Одноглазого.

— Лучших предков не приходится и желать! — воодушевился адмирал, отметив, что повествование начинает поворачивать в нужную сторону.

— Терпение, дорогой барон, терпение! — прошептал лорд Сиденхэм, слабо улыбаясь. — Я должен перевести дух… Я был бы признателен, если бы вы налили мне напитка из розового графина. Это зелье прекрасно освежает и бодрит.

Адмирал налил в стакан напиток со странным запахом и подал больному. Тот отпил немного, и глаза его засверкали.

— Так вот, — продолжил хозяин дома. — Бертран отправился к папе не с пустыми руками. При нем был окованный медью сундук. Попутчиками рыцаря были паломники, возвращавшиеся в Европу. Из Тортозы они переправились на Кипр, а затем, поймав в паруса попутный ветер, быстро достигли Сицилии. Вскоре посланец князя оказался в предместьях Рима, остановился на вилле у старых знакомых и стал выяснять обстановку в Папской области.

В это время Иннокентий III закладывал основы инквизиции. Борьба с еретиками велась с возрастающей яростью, и не только в Риме.

Дон Хуан-Антонио Льоренте, тогдашний секретарь инквизиции испанского двора, не скрывал, что запрет общаться с еретиками был признан недостаточным. Возобладало мнение, что еретиков надо преследовать, учредив корпорацию людей, чтобы обнаруживать их всеми средствами и подвергать ужасным наказаниям.

Бертран осознал всю опасность порученного ему дела.

— Помилуйте! — подал голос заинтригованный адмирал. — Скажете ли вы, наконец, что было в таинственном сундуке?

— Разве я не сказал? Рассказчик из меня никудышный!

Собеседники рассмеялись. Лорд Сиденхэм вновь подкрепился замечательным напитком и продолжил:

— В 1204 году Боэмунд прослышал о тайном намерении Филипа де Плессье отыскать корону Люцифера. Князь знал, что среди сокровищ Танкреда был ларец из чёрного дерева с магическими печатями на крышке. Один из сарацинов, расположенный к Танкреду, уверил того, что в ларце хранится источник дьявольского соблазна, грозящий страшной смертью даже святому. Жуткую находку скрыли ото всех. Боэмунд IV, трон под которым к 1205 году зашатался, надумал избавиться от сатанинского артефакта, видя в нем причину всех своих бед. Он был уверен, что является владельцем проклятой короны и, к тому же, опасался интриг храмовников. Избавиться от ларца было нетрудно, но как освободиться от проклятья? Не зная, что делать, Боэмунд после беседы с неким иоаннитом надумал передать нечистые сокровища Иннокентию III.

— М-да! — пробурчал Пенфилд. — Хорошее задание получил ваш благословенный предок! Подложить свинью самому папе! Хотя Боэмунда понять можно. Зачем папа поддерживал притязания его племянника на княжество?

— Во всяком случае, Бертран не спешил доставлять сундук по назначению. Тем более что кроме ларца в нем были и другие ценности, предназначенные желающим из окружения папы если не помочь Боэмунду, то хотя бы очернить его коварного племянника Раймонда. Бертран познакомился с красавицей Лючией, родственницей аббата Арно, папского легата. Рыцарь наслаждался её прелестями и строил планы, как через её посредство выполнить опасное поручение князя. Кое-что стало известно бывшему дружку Лючии, с которым она имела несчастье встречаться в те ночи, когда Бертрана с ней не было, и он стал угрожать рыцарю разоблачением, требуя оплатить молчание золотом. Вскоре стало известно, что негодяй донёс на него инквизиторам, представив злостным еретиком, готовым покуситься на папу. Вдобавок прибывшие из Константинополя участники IV крестового похода передали слухи о свержении Боэмунда Одноглазого.

Недолго думая, Бертран, прихватив сундук и Лючию, исчез из Рима. Где они странствовали, неизвестно, но в 1216 году объявились в Англии, заручились поддержкой кого-то из придворных юного короля Генриха III и неплохо устроились на новом месте, подальше от Лондона. К тому времени они были супругами и растили сына и дочь…

Лорд Сиденхэм с трудом преодолевал слабость, всё чаще принимая чудесный эликсир. Губы его посинели, по лбу струился холодный пот. Гость не на шутку испугался.

— Друг мой! Вы слишком устали! Отдохните, прошу вас!

— Осталось недолго, — прошептал хозяин. — Ни родитель мой, ни дед не упоминали о проклятых сокровищах. Я узнал обо всем, изучая семейные хроники и другие документы. Все, что касалось дьявольского сундука, было зашифровано.

— Представляю, как вы потешались над средневековым шифром! Смешная задачка для аса криптографии!

— Можно считать, что я профессионально занялся криптографией из желания постичь семейные тайны. Скажу прямо: сегодня этот шифр не представляется мне ни сложным, ни оригинальным. Затруднения были до тех пор, пока у меня не оказалась вторая половина загадочного текста. Сейчас всё расшифровано. Осталось решить ещё одну проблему и…

Больной отпил эликсира, приподнялся, но силы оставили его. Он откинулся на подушку и закрыл глаза.

Адмирал огляделся в поисках звонка для вызова слуг, но лорд Сиденхэм что-то забормотал, и гость склонился над ним, чтобы разобрать невнятную речь.

— Сейчас мне должно полегчать, — прошептал умирающий, хватая барона за рукав. — Не уходите!

— Думаю, следует пригласить доктора. Вы должны отдохнуть. Нельзя доводить себя до изнеможения!

— Пустяки! Доктора мне не нужны. Но вы правы, я устал. Много говорил… Я отдохну, а вы пока посмотрите рукописи.

Лорд Сиденхэм указал гостю на два пергаментных свитка, откинулся на подушку и в ту же минуту уснул.

Больной проснулся через полчаса. Лицо его порозовело, он явно приободрился.

— Что вы об этом думаете? — спросил он, видя, что адмирал внимательно разглядывает то одну, то другую рукопись.

— Простите! — не сразу отозвался гость, увлечённый своим занятием. — Простите, но у меня создалось впечатление, что эти документы имеют очень много общего.

— Так и есть! — подтвердил лорд Сиденхэм. — Я уверен, что они были созданы в одно время и с одной целью. Видите? В начале каждого манускрипта — роза в центре двойной окружности. Изображения одинаковы, но у одной розы внутри всё закрашено киноварью, а у другой — контур лишь очерчен.

— Я обратил на это внимание! Вероятно, у художника закончилась краска. Но имеет ли сейчас это хоть какое-то значение? Старинные рукописи часто украшались растительными орнаментами. В этом нет ничего странного.

— Верно! Но под розами есть стихи. Вы их прочитали?

— Латинские стихи! — вздохнул адмирал. — Гекзаметр…

— Да, латынь! Вы же с ней хорошо знакомы!

Лорд Сиденхэм хитро улыбнулся.

— Вы малость преувеличиваете! — пробормотал смущённый гость, тяжело вздыхая. — Я не силен в стихосложении.

— Не вздыхайте так, дорогой барон! — попросил хозяин, протягивая адмиралу лист бумаги. — Это перевод. Я не поэт, но, кажется, вышло недурно, а главное, сохранился смысл.

Лицо адмирала просветлело. Он взял лист и с выражением продекламировал:

Когда две розы вновь соединятся,

Забыв о разном цвете лепестков,

Раскрыты будут две великих тайны,

Пока что разделённые морями.

— Чудесные стихи! — воскликнул адмирал. — Трогательные и романтические! В духе Марселины Деборд-Вальмор. Уверен, что они о влюблённой парочке. Разный цвет лепестков — поэтический намёк на их различное положение в обществе. Он — старший сын герцога, она — падчерица младшего дегустатора на псарне! Две великих тайны — это тайны их любящих сердец, разделённых морями светских и профессиональных предрассудков. Но когда влюблённые наконец соединятся, тайны естественным образом раскроются. И знаете, что пришло мне в голову? Эти цветки нарисованы совершенно разными художниками!

— Неужели? Как вы до этого додумались?

— Очень просто! — объяснил Пенфилд, гордый своей прозорливостью. — Одна роза раскрашена, а другая — нет. Это указывает на принадлежность художников к разным творческим течениям. Не исключено, что один из них был примитивистом, а другой — символистом. Или наоборот. Но это ли главное? Возможно, вы обратили внимание, что под стихами в каждом манускрипте нарисован квадрат?

Разумеется! Квадраты я видел! В них вписаны буквы.

— Вот именно! — снисходительно согласился адмирал, вооружившись лупой. — Буквы! Но если вы потрудитесь как следует их рассмотреть, то легко заметите, что они разные. В одном квадрате заключены буквы U и А, а в другом — I, D и S. Это инициалы разных людей! Полагаю, у множества живописцев имена начинаются с этих букв. Утрилло, Аверкамп, Исраэлс, Де Кирико, Сэссю, да всех я и не упомню!

— Господи! Платон на вашем фоне — ребёнок! С каким изяществом вы сделали столь важный вывод!

— Платон! — проворчал адмирал с деланным безразличием. — На мой вкус, ему далеко до старины Эразма! Ведь недаром говорят: «Amicus Plato, sed audiatur et altera pars»!

— Так говорят?

— Ещё бы! — заверил Пенфилд. — Лучше-то и не скажешь!

— Но почему инициалы стоят не под розами, а под стихами? — не унимался Сиденхэм. — Логичнее предположить, что они принадлежат не художникам, а поэтам.

— Это легко объяснимо! — не растерялся адмирал. — Стихи — это подписи к рисункам. И те и другие наверняка созданы энциклопедистами эпохи Ренессанса. Из-за бедности они часто совмещали ваяние скульптур и рисование с другими занятиями. Вспомним гениального Леонардо! Чем только он не занимался! На старости лет даже изобрёл геликоптер!

— Да, но стихи-то совершенно одинаковые! Вам не кажется?

— Это доказывает, что и в античном мире процветало нарушение авторских прав! Элементарный плагиат, сэр!

— Licentia poetica! — проворчал Сиденхэм и снисходительно улыбнулся. — А кстати, если немного поиграть с буквами, то, похоже, может получиться любопытный результат. Попробуйте, например, взять первую букву из одного манускрипта, приставить к ней первую букву из другого, и так далее. Ну, что получилось?

— U, I, A, D и ещё S, — пробормотал гость. — Абракадабра! А по-другому? I, U, D, A, S…

— Так, так! — оживился лорд Сиденхэм. — Что же вышло?

— Иудас! — выпалил адмирал, схватившись за ухо. — Что за Иудас? Боже мой!

Адмирал непроизвольно оттолкнул от себя свитки.

— Неужели сам библейский Иуда приложил сюда руку? — ужаснулся он. — Возможно, это черновики его доносов или предсмертные записки?

— Вряд ли! — усомнился собеседник. — Я датирую рукописи концом пятнадцатого века. Но Иуда здесь фигурирует не случайно. Его имя у вас ни с чем не ассоциируется?

— Только с гнусным предательством! Мошенник предал своего наставника за горсточку серебра! Утешает лишь то, что он не избежал самой прискорбной участи. Показательный урок для многих ныне здравствующих! Вот только для чего имя Иуды вписано в манускрипты по частям, да ещё заключено в рамки? Эти рамки, случайно, не траурные?

— Нет, любезный барон! Квадраты, внутри которых вы так искусно распознали имя предателя, не являются знаками скорби. Они всего лишь прозрачно намекают на то, как должно расшифровывать тексты в этих документах.

— Тексты? Но под квадратами только бессмысленные наборы букв — штук по пятьсот, я думаю, — и больше ничего!

— Так уж и ничего? — возразил лорд Сиденхэм с саркастической усмешкой. — Уверен, что если бы вы задались целью проникнуть в смысл этих букв, то преуспели бы. К счастью, вам незачем ломать голову над такими пустяками, как разноска букв по ячейкам квадрата Иуды и перевод с французского законного. Всё это я давно уже сделал. Должен признаться, до некоторого времени я и не подозревал, что рукописей две. Вот эта — видите, у неё подпалён верхний край, — хранится в библиотеке давно. Я занимался с ней много лет. Другую рукопись библиотекарь недавно обнаружил на одной из верхних полок, за книгами о соколиной охоте.

— Библиотекарь до сих пор не изучил библиотеку!

— Свифт, конечно, глубокий старик. Служил ещё у моего отца. Но библиотеку знает досконально. Он скажет без раздумий, где какой фолиант расположен, а ведь их тысячи!

— Я всего лишь хотел сказать, что ваша библиотека необъятна, — сконфузился адмирал. — Но почему он нашёл манускрипт только теперь? Как хотите, но это подозрительно! Какую же информацию вам удалось извлечь из этих свитков?

— Об этом — чуть позже! Сначала обсудим вопрос о моем завещании.

— Но я ничего не смыслю в завещаниях! — устрашился Пенфилд. — Для чего нам говорить о столь деликатном предмете? К тому же, я слышал, здесь находится нотариус!

— Нотариус своё дело сделал. А я хочу поговорить о моей внучке. Боюсь, я не смогу завещать ей ни имущество, ни состояние. Всё достанется Филипу. Пока он не знает о Марион. Когда узнает, наверняка откажется признать родство с ней и не выделит ей ни гроша. Проклятые эксперты!

— Timeo Delphicos et dona ferentes! — предостерёг адмирал.

— Надо позаботиться о бедной девочке! Она должна занять место, подобающее её происхождению. Я не могу оставить этот мир с мыслями о том, что она влачит жалкое существование Бог знает где, занята непосильным трудом и выйдет замуж за дикаря-рыболова, который будет её бить, коротая время между выпивками! Мою внучку! Это невыносимо!

Лорд Сиденхэм задохнулся от волнения, и адмирал поспешил успокоить его.

— Не все рыбаки так жестокосердны, вспомните Андрея и Петра!

— Вот здесь, — прохрипел больной, роняя руку на портфель, — подробные заметки и альбом с гравюрами. Они помогут найти сокровища и обеспечить Марион. В реестрах нашего имущества эти ценности не числятся, так что вряд ли Филип до них доберётся. Тем более что они спрятаны…

— Говорите, говорите! — вскричал адмирал, хватая Сиденхэма за плечо. — Спрятаны где?

— Вы не поверите, но… Боже! Вы сломали мне руку!

Лицо умирающего перекосилось, он застонал и упал навзничь.

Адмирал склонился и услышал невнятное бормотание:

— Берегитесь карлика… Афр… Марион…

Больной потерял сознание, глаза его закатились, дыхание стало прерывистым.

Пенфилд поднял тревогу. Доктора явились через минуту. Адмирала выставили за дверь, и он вышел в сад, чтобы выкурить прихваченную из кабинета сигару и успокоиться.

Северный ветер гнал черные тучи, вдали сверкали молнии. Дождь то яростно молотил по крыше, то затихал, набираясь сил. Адмирал укрылся под сенью старого вяза, прислушиваясь к приближающимся раскатам грома.

Вскоре появился дворецкий, влекомый трепыхающимся зонтом, и доложил, что из-за обширного инсульта хозяин находится в глубокой коме, и прогнозы неутешительны. Адмирал пробормотал слова соболезнования и, не мешкая, отбыл в Лондон, куда его призывал неумолимый долг службы.

Роковой удар оборвал рассказ лорда Сиденхэма на самом важном месте. Была это случайность или часть коварного плана?

— Зачем старый лис потчевал меня баснями о смуглой внучке и сокровищах? — бормотал Пенфилд, придавливая акселератор. — Не думал же он, что я ему поверю?

Адмирал неуверенно поздравил себя с тем, что последняя попытка заклятого врага каким-то образом погубить его, кажется, снова провалилась.

Он и не подозревал, что очень скоро окажется в водовороте куда более странных и зловещих событий.

2. Затейница Сюзанна

Портной был раздосадован привередливостью Филипа — сына владельца поместья. Филипу не нравилось буквально все, а пуговицы для брюк он швырнул в камин. Вертевшаяся вокруг Сюзанна едкими замечаниями и остротами подливала масла в огонь.

— Но, сэр! — взмолился несчастный портной, после того как Филип забраковал шёлк для подкладки. — Это самый лучший материал! Такой же использовали для нового мундира адмирала Лоренса!

— Допустим! — смилостивился Филип. — Но пуговицы для брюк!

— У меня с собой ещё несколько сортов. Взгляните на эти восьмигранные агатовые — они уникальны! Ручная работа, сэр, тончайшая золочёная резьба! Ни у кого больше таких не будет!

Филип в немом изумлении уставился на невиданные пуговицы, едва ли уступавшие в размерах мячам для гольфа.

Через час портной удалился, вытирая взмокшую лысину и благословляя про себя подружку Филипа, которая, наскучив обществом костюмных дел мастера, в пять минут уладила спорные вопросы и даже вытащила из камина пуговицы, заявив, что они не так уж и плохи.

— Конечно! — ворчал портной. — Я сразу должен был догадаться, что мисс вертихвостка будет на моей стороне. Ей-то этот костюм нужен больше, чем сэру-придире. Впрочем, — тут настроение портного заметно улучшилось, — ей понадобится свадебное платье! Хотя, наверное, она была бы рада бежать под венец и голая, лишь бы поскорей окрутить богатого и знатного джентльмена!

Портной весело хихикнул, но мысль о том, что мисс вертихвостка может обойтись без платья, неприятно поразила несчастного, и он покинул замок с низко опущенной головой.

Сюзанна между тем в это время как раз и обходилась без платья. Едва портной прикрыл за собой дверь, она потащила Филипа в спальню, посреди которой стояла огромная квадратная кровать, покрытая жёлтой простыней.

Сюзанна считала, что такой фон лучше всего подходит к её роскошным черным волосам. Вообще её сексуальные фантазии были оригинальны и неистощимы, что и привязало к ней знатного холостяка.

Он познакомился с Сюзанной во время матча по регби на стадионе «Миллениум» в Кардиффе, приблизительно год назад. Вначале она не произвела на него впечатления, поскольку не отличалась ни особым изяществом фигуры, ни красотой лица. Но необычайная живость её характера, которая отражалась на физиономии в виде очаровательных гримасок, и исходившая от неё энергия привлекли Филипа.

Постепенно он оказался во власти бойкой девицы. Её родословная была, правда, несколько сомнительна, но скрытые достоинства перевесили, и Сюзанна получила разрешение периодически посещать Филипа. Затем она вполне освоилась в замке, особенно в спальнях для гостей, поселилась в гостинице неподалёку от поместья и стала бывать в замке ежедневно.

Она всюду совала свой нос, за что, помимо прочего, и получила от прислуги прозвище мисс вертихвостки. Девушка казалась недалёкой, но удивительно быстро соображала, особенно когда дело касалось материальных выгод. До знакомства с нею Филип часто менял подружек, которые быстро утомляли его глупостью и расчётами на брак, но Сюзанна оказалась не такой, и он был доволен. Иногда он даже подумывал о женитьбе на ней.

Сорвав с Филипа одежду, Сюзанна швырнула его на кровать и набросилась на него с голодным урчанием. На сей раз она изображала страстную австралийскую аборигенку и для полного правдоподобия покрыла тело гримом. Правда, она немного перестаралась и больше напоминала эфиопку, но это до крайности возбудило Филипа, и он беспрерывно стонал от наслаждения.

Накануне Сюзанна была пресыщенной и холодной дамой из высшего общества. Чтобы разбудить её страсть, Филипу пришлось изрядно потрудиться. Вдобавок ко всему он получил несколько болезненных ударов веером по голове и обзавёлся царапинами на спине, поскольку Сюзанна засунула под него букет роз, с помощью которого он должен был её обольстить, а сама прыгала сверху. При этом она ещё прижимала пышные груди к лицу Филипа и чуть не задушила его. Он дважды терял сознание, но в конце концов испытал подлинный экстаз.

Измочалив партнёра, Сюзанна унеслась принимать душ. Филип поплёлся в ванную лишь после того, как она возвратилась и толкнула его в бок. Посмотрев на себя в зеркало, он довольно усмехнулся. Не слишком высокого роста, он был худощав и сутул. В детстве он считался хилым и болезненным, спортом не интересовался и, достигнув тридцатилетнего возраста, имел слабые мышцы и быстро уставал. У него была маленькая голова, бледное лицо обрамляли длинные русые волосы. Большие голубые глаза Филип постоянно прищуривал, поскольку имел слабое зрение. Несмотря ни на что, он считал себя настоящим мужчиной, к тому же очень сексуальным.

Когда он вернулся, Сюзанна сидела посреди кровати, скрестив стройные ноги. На ней был оранжевый льняной комбинезон причудливого покроя. Измятую и испачканную жёлтую простыню она сбросила на пол и застелила кровать покрывалом из ярко-синего китайского шелка. Перед Сюзанной стоял старинный серебряный поднос, на котором дворецкий разносил почту. Среди корреспонденции возвышались запотевшие бокалы с белым вином.

— Дорогая, где ты взяла этот поднос? Неужели стащила у Джона? — со смехом осведомился Филип, пригубив вино.

— Старика сморил сон, — проворковала Сюзанна, потягиваясь и выгибая спину. — Посмотри, какие красивенькие марочки на этих конвертиках. Можно, я возьму их себе? Ты не забыл, что я завзятая филателистка?

— Тебя интересуют марки? Вот так новость! Я подарю тебе на Рождество кляссер. Даже два!

— Спасибо, дорогой! Я только недавно почувствовала тягу к собирательству, так что хватит и одного.

И, невинно улыбаясь, Сюзанна принялась ловко вскрывать конверты.

— Эй-эй! Дорогая! Что ты делаешь? Марки будут твоими, но лишь после того, как адресаты прочтут письма. Неприлично вскрывать чужую почту!

— Марки ценятся намного выше, если они наклеены на конверт, — тоном знатока сообщила Сюзанна. — Особенно кверху ногами. Но, если ты так боишься, я заклею конверты, и никто ничего не заметит. Дворецкий вечно пьян, а твоему отцу сейчас не до того, он и внимания не обратит.

— Ты недооцениваешь родителя, — пробурчал Филип. — Он видит и знает все. Такова его профессия.

— Знает все? Значит, ему известно, что ты лишил меня невинности задолго до свадьбы?

— О чем ты? Ах да! В роли девственницы ты оказалась большой искусницей! Помнится, мы даже повторили это два или три раза. Кстати, ты так и не объяснила мне, откуда каждый раз бралось столько крови? Не меньше кварты, я думаю! Доктор Стиплер считает это не вполне обычным при повторных дефлорациях.

— Что он понимает? Не беспокойся, дорогой, в первую брачную ночь тебя ждут ещё более сногсшибательные сюрпризы!

— Сюрпризы? Расскажи! — капризно потребовал Филип.

— Не теперь, любимый! Ой, я забыла, какое письмо из какого конверта! Придётся тебе посмотреть, чтобы не было путаницы.

Филип с ужасом увидел, что его подружка успела вытащить все письма и перемешала их. Он схватил конверты, всего их было четыре, и стал изучать адреса отправителей и почтовые штемпели.

— Так! — сказал он, развернув первое письмо. — Это счёт от аптекаря из Лондона. Почтенный доктор Блом прописывает замечательно дорогие лекарства! Эти доктора пустят нас по миру!

— А это, — сообщила Сюзанна, разглядывая листок голубоватой бумаги, — чек от какого-то Пауэлла, книготорговца. Выписан на имя Томаса Лайтвуда, твоего кузена. Тут и записка.

— Отдай её мне! — Филип выхватил из рук Сюзанны записку и покраснел от негодования. — Я подозревал, что Томас крадёт книги из нашей библиотеки. Но обнаглеть до такой степени, чтобы получать у нас в доме чеки за наше же имущество! Это переходит всякие границы! И это — юрист! А бесстыдный лавочник прислал ещё целый перечень книг, которые просит доставить побыстрее! У нас в доме свила гнездо банда отпетых жуликов!

— Успокойся, дорогой! Скажи лучше, ты уже ознакомился с завещанием? Кому достанутся книги?

— Наверное, Томасу! Отец знает моё отвращение к этой макулатуре. Но это не даёт кузену права распродавать библиотеку прямо сейчас. Ведь я и сам мог бы продать книги и деньги не ушли бы на сторону. Я этого так не оставлю! Определённо не оставлю!

— Ну-ну! Не стоит волноваться! Томас просто немного поспешил распорядиться своим будущим имуществом. Похоже, он стеснён в средствах. С чего бы? Мать как будто исправно снабжает его деньгами.

— Не знаю! — огрызнулся Филип. — Может быть, он завёл любовницу или играет по ночам в бридж?

— Вчера я видела его возле бара «Сумасшедший кенгуру», — припомнила Сюзанна. — Кажется, он что-то покупал у задних дверей.

— Боже! — простонал Филип. — Что там можно покупать, кроме кокаина? Я обязательно поговорю с отцом.

Нельзя поощрять наркомана, давая ему в руки средства для приобретения отравы! Прости, дорогая, а ты-то что делала возле этой жуткой забегаловки? Мрачный тупик, где расположен этот притон, — опасное место для порядочной девушки! Туда боятся ходить даже проститутки.

— Я просто шла мимо, — охотно объяснила Сюзанна. — Пусть бы книги достались тебе, ты сможешь продать их гораздо дороже. Томас наверняка всё спускает по дешёвке. Он кажется мне таким бестолковым!

Сюзанна вручила Филипу очередное письмо, с неудовольствием отметив:

— Это тебе, но непонятно, о чем речь. Слова все какие-то странные, хотя вроде бы написаны английскими буквами.

Филип схватил письмо, прочёл дважды, как бы тоже не понимая, о чем там сообщалось. Затем он упал на спину, закрыл глаза и застонал так страшно, что Сюзанна шарахнулась в сторону.

— Что там? — спросила она шёпотом. — Что в письме?

Филип вскочил с кровати и забегал по комнате, осыпая проклятиями какую-то Ливию. Сюзанне пришлось изрядно постараться, чтобы усмирить разъярённого дружка. Филип путанно объяснил ей, что передал в доверительное управление биржевой маклерше из Нью-Йорка значительные суммы для выгодного инвестирования. Та приобрела большой пакет акций перспективной компании, вышедшей на мировой рынок с новейшими технологическими разработками, но эти акции рухнули и теперь не стоят бумаги, на которой отпечатаны.

— Она сто раз могла мне позвонить и предупредить о катастрофе! Можно было вовремя избавиться от прогоревших бумаг и понести не слишком большие убытки! Теперь я разорён! Все маклеры — жулики или ослы. Впрочем, нет! Настоящий осел — это я!

Филип стукнул себя кулаком по лбу так, что в глазах у него потемнело.

— А эта компания обанкротилась?

— Кажется, не окончательно. Да что толку? Конъюнктура рынка такова, что, возможно, акции достигнут прежней стоимости через годы! Подружка Ливии Сара — та ещё штучка! — приписала в конце, что какой-то занюханный профессор из Массачусетского технологического института публично выступил с клеветническими нападками на разработчика антиэнтропийного генератора. Негодяй-недоучка дискредитировал его научные достижения в глазах главных акционеров, после чего акции PPM Technology обесценились. А деньги мне понадобятся очень скоро!

— Ты имеешь в виду расходы на свадьбу? — промурлыкала Сюзанна, прижимаясь к Филипу. — Часть расходов, я надеюсь, моя семья возместит.

— Конечно, нет! Я имею в виду совсем другое! Дело в том, что это деньги отца. Я распорядился ими по доверенности. Но я твёрдо рассчитывал вернуть их до того, как отец скончается, и надеялся ещё и приумножить наши капиталы. Отец умрёт не сегодня-завтра, адвокаты начнут выяснять, где деньги, и у меня могут возникнуть проблемы!

— Но ведь папочка сам подписал доверенность! Какие к тебе могут быть претензии? Ты же не виноват в чужих неудачах на бирже, — рассудительно заметила Сюзанна.

— Гм… Это, разумеется, правда. Но могут заподозрить, что в день подписания документов отец находился под воздействием лекарств, которые затуманивают сознание. Скажут, что я воспользовался ситуацией и подпись получена незаконно.

— Но ведь эти деньги ты всё равно должен унаследовать. Разве не так?

— Конечно, должен! Но это были не просто деньги. На проценты с этого капитала уплачивались налоги на недвижимость и выделялись средства на содержание поместья. Как я теперь буду выкручиваться? Этак можно остаться и без крыши над головой!

И Филип вновь предался отчаянию. Сюзанна между тем, наморщив лоб, вникала в содержание последнего непрочитанного письма.

— Любимый! Перестань так убиваться! Почитай-ка лучше, что написано вот здесь. Похоже, у твоего родителя есть кое-что помимо растраченного тобою.

Филип взял письмо и прочёл: «Дорогой Роджер! Барон Пенфилд до сих пор у меня не был. Значит ли это, что Морган не справился с заданием? Если так, прошу вас лично обеспечить явку барона. Я должен обсудить с ним важные дела, касающиеся моих наследников, число которых возросло, поскольку оказалось, что у меня есть внучка. Я желаю, чтобы дополнительные средства, которые я, кажется, изыскал без ущерба для Филипа, были бы предоставлены в её распоряжение соответствующим образом в должное время. Ваш Хьюго».

Филип протёр глаза, перечитал письмо и с негодованием воскликнул:

— Ведь это письмо отца Гриффину! Почему оно не отправлено? Где дуралей Джон?

— Из-за чего ты так разволновался, милый? — вкрадчиво спросила Сюзанна. — Барон приехал, значит, всё в порядке. Не стоит бранить беднягу дворецкого. Что с него возьмёшь? Он бродит по дому, как лунатик. Да, может, он не так уж и виноват. Кто знает, как это письмо оказалось здесь?

— Тебе что-то известно об этом? — с подозрением спросил Филип.

— Разумеется, нет! Я обо всем узнаю последней. В отличие от других девушек я совсем не любопытна, никогда не задаю лишних вопросов и не лезу в чужие дела.

— В самом деле? Тогда ты достойна того, чтобы я полюбил тебя ещё сильнее!

— Ах, милый! Ты меня пугаешь! Ты и так настолько темпераментен и необуздан, что я часто опасаюсь за своё здоровье.

Филип покровительственно похлопал Сюзанну по щеке, и девушка затрепетала.

— Ты поразительно чувственна! — с одобрением заметил он.

— Как ты думаешь, что за дополнительные средства изыскал твой благословенный отец? — спросила Сюзанна, синие глаза которой разгорелись и, казалось, вот-вот вспыхнут, как сверхновые звезды. — И что это за внучка, которая намерена огрести твои денежки?

— Не имею понятия! Но я узнаю! Если у нас есть нечто ценное, я спасён! А внучка? Это порождение больного ума.

— Так разузнай же скорее обо всем, пока твой несчастный отец ещё дышит!

— Я немедленно пойду к нему и потребую объяснений! Вот только переоденусь.

— Будь поласковей со старичком, авось что-нибудь проведаешь. Ты редко навещаешь беднягу и поэтому совсем не в курсе дел. Пора тебе исправиться, скверный мальчишка!

Филип поднялся наверх, исполненный решимости раскрыть все тайны, но вместо этого узнал, что к нему перешли титул и поместье, — лорд Хьюго Сиденхэм скончался, не приходя в сознание.

3. По кривой дорожке

Томас Лайтвуд, пасынок сестры лорда Сиденхэма, получил юридическое образование. Этот молодой человек обладал красивой наружностью, обаянием и прекрасными манерами. Он мечтал о собственной юридической фирме, но для этого его семья была недостаточно богата.

Томас любил гостить у многочисленных родственников и знакомых, которые охотно его принимали, почитая за образец современного молодого джентльмена. Как-то, отдыхая в загородном имении миссис Гортензии Бишоп, давней подруги своей матери, он стал свидетелем скандала, который изменил его дальнейшую жизнь.

У хозяйки имения была семнадцатилетняя дочь Мэри, которая сидела на игле и водила компанию с весьма подозрительными типами. Её великовозрастный дружок Джимми был отъявленным проходимцем. Он баловался крэком сам и продавал его всем желающим, включая малолеток.

Скандал разразился из-за того, что Мэри стащила из домашней библиотеки старинную книгу и продала её. Деньги ушли на кокаин и на уплату старых долгов.

Томас с усмешкой прислушивался к гневным воплям миссис Бишоп, но улыбка исчезла с его лица, когда он услышал, что книга была оценена букинистами в пять тысяч фунтов.

Через минуту хлопнула дверь, и Мэри выбежала на улицу, проклиная своего дружка. Томас догадался, что украденный раритет был продан за бесценок.

Накануне Томас осматривал библиотеку и приметил, что от старинных книг ломились полки. Он затрясся от возбуждения, размышляя о том, что огромные ценности хранились не в банке, не в сейфе, а в обычных шкафах. В голове Томаса родился дерзкий план.

На другой день он как бы случайно встретил Мэри в парке, в укромных уголках которого собирались наркоманы. Он вежливо поздоровался с девушкой, которая пренебрежительно фыркнула в ответ. Лощёный юноша явно не пользовался её симпатией.

— Мэри! Милая Мэри! — окликнул Томас удалявшуюся от него девушку. — Не домой ли вы идёте?

— Не ваше собачье дело! — огрызнулась Мэри, настроенная весьма воинственно.

Она, однако, остановилась и, повернувшись к Томасу, спросила:

— Какого черта вам от меня нужно?

— Давайте присядем, — предложил Томас. — Я должен вам кое-что сообщить. Это касается вас и вашего друга.

— Я очень спешу, — буркнула Мэри, которой не терпелось принять дозу. — Выкладывайте своё сообщение. Ну же, я слушаю!

— Сегодня утром, — сказал Томас, принуждённо улыбаясь, — мы с вашей матушкой слушали по радио проповедь о пагубном влиянии алкоголя и наркотиков на молодёжь.

— Господи! — вскричала Мэри, теряя остатки терпения и хватаясь за голову. — У меня сейчас крыша поедет!

— Ну, мы с миссис Бишоп обсудили эту проповедь за чаем, и я имел неосторожность рассказать ей о новом методе лечения наркоманов.

— Все! — решительно заявила Мэри. — Я ухожу!

И она быстрым шагом устремилась в тень мрачной аллеи. Томас поспешил за ней, продолжая говорить.

— Хирурги разрушают часть головного мозга, ответственную за получение удовольствия от наркотиков, и наркоманы становятся нормальными людьми.

Мэри почти бежала. Томас не отставал.

— Я дал миссис Бишоп адрес клиники, где делают такие операции принудительно, по решению суда, и она тотчас туда позвонила. Я же не знал, что вы…

Мэри остановилась как вкопанная, Томас налетел на неё сзади, и они свалились в заросли акации. Они лежали на сырой земле, пахнущей гнилью, ошеломлённые внезапным падением. Около их голов ползали жёлтые личинки.

— О-о-о! — простонала Мэри, высвобождаясь из объятий Томаса. — Вы, случайно, не свернули себе шею?

— Вроде нет, — с сомнением сказал Томас, вставая на колени и старательно ощупывая себя.

— Жаль! — с чувством сказала девушка. — Ну не везёт, так не везёт!

Томас протянул Мэри руку.

— Позвольте, я помогу вам подняться!

— Спасибо! Вы и так очень помогли.

Мэри вскочила, осмотрела испачканную одежду и заскулила:

— У меня вот-вот начнётся ломка, а я тут в грязи валяюсь, как свинья!

Томас вытащил из внутреннего кармана куртки яшмовую бонбоньерку, открыл её и достал зелёный шарик.

— Примите это, — предложил он. — И почувствуете себя намного лучше.

— Что за дрянь? — спросила Мэри, попятившись.

— Отличная штука! — заверил Томас.

— Ну давайте скорее вашу пилюлю! Её надо глотать целиком или можно разжевать?

Сосите, как леденец.

Мэри проворно сунула пилюлю в рот и принялась энергично сосать. Не прошло и минуты, как на её лице отразилось радостное изумление.

— Здорово! — вскричала она. — Просто чудо! Чудо! Что это такое?

— Это… Это синтетический препарат, — неохотно ответил Томас. — Он действует как… Неважно! Он делает кожу эластичней.

— А как это чудо называется? — спросила Мэри, на лице которой заиграл румянец, и расцвела очаровательная улыбка.

— Право, не знаю, — отмахнулся Томас. — Я получил эту пилюлю как сувенир от одного оригинала, которому оказал незначительную юридическую услугу. Я вспомнил о пилюле только сейчас, когда увидел ваши мучения.

— Спасибо, милый Томас! Вы меня воскресили!

Благодарная Мэри поцеловала Томаса в щеку.

— Однако, — сказал молодой человек, — я хотел бы закончить рассказ о том, что происходило у вас дома утром, после того как вы ушли.

— А я и не уходила, — Мэри опустила глаза. — Я не ночевала дома, была у Джимми. Теперь мне хорошо, и мы можем поговорить. Здесь рядом есть пивнушка. Угостите меня пивом и гамбургерами? Умираю с голоду!

Мэри ухватила Томаса за рукав и потащила к маленькому круглому сооружению, которое Томас принял за карусель. Внутри было довольно неуютно. За стойкой мрачный здоровяк жевал устрашающего вида сэндвич и шумно прихлёбывал мутное пиво из треснутой кружки. В промежутках он затягивался сигаретой и пускал дым красивыми кольцами. В заведении было четыре столика и ни одного посетителя.

— Здравствуй, Марвин! — вкрадчиво сказала Мэри. — Нацеди нам по кружечке и дай три гамбургера.

Мрачный тип швырнул недоеденный сэндвич на тарелку, вытер руки бумажным полотенцем и проворчал:

— Гамбургеров нет. Пиво кончилось. И сколько тебе лет, конфетка?

— При чем тут это? — спросила обескураженная Мэри. — Мне кушать очень хочется!

— Бери мой сэндвич, — великодушно разрешил здоровяк. — Я им объелся. Такая мерзость! Или вот, завалялась коробка овсяных хлопьев. У них срок годности вышел. Ещё есть клубничный йогурт и сухарики с анисом.

— Дай нам йогурт и сухарики, — попросила Мэри, усаживаясь за столик.

Здоровяк принёс блюдечко с двумя сухариками и два стаканчика йогурта.

— А это кто с тобой? — спросил он, вернувшись за стойку.

— Не твоё дело! — равнодушно сказала Мэри, пытаясь разгрызть сухарик.

— Джимми это точно не понравится, — не унимался Марвин. — Да и мне этот хлыщ не по нутру. Он, что, голубой? Я таких не обслуживаю. Эй ты! Слышишь?

— Заткнись! — взвизгнула Мэри. — Мы хотим поговорить, а ты нам мешаешь!