Оглавление

Дисклеймер

Автор строго осуждает употребление наркотиков, а также пропаганду употребления табачных изделий и алкоголя. Жизнь каждого героя данной книги существенно пострадала из-за употребления веществ, изменяющих сознание.

За незаконное приобретение, хранение, перевозку, изготовление, переработку наркотических средств, психотропных веществ или их аналогов предусмотрена уголовная ответственность по статье 228 УК РФ.

Часть 1. Счастливчик

Не заметят деревья и птицы вокруг,

Если станет золой человечество вдруг,

И весна, встав под утро на горло зимы,

Вряд ли сможет понять, что исчезли все мы.

Сара Тисдэйл, «Будет ласковый дождь» 1920 г.

Маршал протёр лоб аккуратно сложенным носовым платком и поднял взгляд на присутствовавших в его кабинете. В первую очередь он обратился к истцу:

— Итак, уважаемый Ибер Амьеро, вашего отца убили вечером на площади, в присутствии многих лиц, пока он слушал сказку. Вы утверждаете, что преступление совершил Инкриз, актёр бродячего цирка. Верно я записал с ваших слов?

Молодой человек восседал на массивном стуле, который всюду таскали за ним помощники, и едва доставал до пола мысками.

— Верно, — ответил он, — Есть несколько десятков свидетелей. Сейчас они напуганы и разошлись по домам. Полагаю, найти их будет несложно.

— Несложно, — эхом отозвался маршал, — Я сейчас вам представлю тех, кто будет заниматься делом. Без лишних слов, лучшие. Вот коронер Феликс, уже снискавший добрую славу. Он вовсю работал ещё в те года, когда внутреннее войско не переименовали в егерский корпус.

Давно старого коронера не видели в участке. Феликс отрешённо рассматривал новую люстру на потолке, закинув ногу на ногу. Его породистое, чуть обожжённое солнцем лицо совсем не двигалось, а шляпа скромно покоилась на колене. Истцу он только вяло кивнул, оставаясь в своих мыслях.

— А это, — продолжал маршал, — капитан Лобо. Он будет помогать с расследованием. Отличный стрелок и верный слуга закона.

Лобо коснулся полей шляпы в знак приветствия. Хоть он и был самым младшим среди присутствующих офицеров, решил тоже не расшаркиваться.

Маршал откинулся на спинку обтянутого кожей кресла, промокнул платком усы и поинтересовался у истца:

— Зачем, по-вашему, артисту прилюдно убивать столь известную личность?

— Месть, — без раздумий бросил Амьеро. — За танцовщицу, с которой отец позабавился накануне. Он увидел её на сцене и всё никак не мог успокоиться, хотя это сущая замарашка. С тех пор ходил сам не свой, пришлось организовать им свидание, с которого она ушла с приличным чеком в кармане. Но, видите ли, циркачи очень гордые оказались. Вечером того же дня Инкриз, её воспитатель, подобрался вплотную, да и полоснул отца по горлу. Мы узнали, что убийца давно не участвует в выступлениях, а тут вдруг вылез. Зачем бы это?

Ибер Амьеро старался собраться с мыслями и сдерживать волнение с заметным усилием, оттого отрывисто чеканил слова одно за другим. Его скошенный подбородок мелко дрожал.

— Вы связываете эти события. Стало быть, есть повод, — проговорил коронер, поглаживая седую бородку клином. — Обострённое чувство собственного достоинства? Если всё так, как вы изложили, Инкризу не сносить головы. Но поступок уж слишком безрассудный. Пока не знаю, что и думать.

— Есть и другое предположение, — продолжил сын убитого. — Кто-то приплатил ему круглую сумму. Такую, за которую стоит всем рискнуть. У нас немало конкурентов, а время сейчас неспокойное.

— Это даже больше похоже на правду, — кивнул егерский капитан.

— Дозор вернулся ни с чем, — маршал смерил взглядом поверенных. — Больше новостей у меня для вас нет. Ну-с, ступайте на место преступления, господин Амьеро расскажет вам всё в подробностях. Разумеется, на Свалке, где проживали циркачи, их шайки и след простыл, но обыскать контейнер не помешает. Разузнайте как можно больше и немедленно выезжайте на поиски беглецов. Не забывайте докладывать всё вовремя.

— А нельзя ли выехать без лишних действий?! — возмутился истец. — Я битый час здесь нахожусь! Жду прибытия вашей милости, потом егерей… Циркачи же в пути и бегут всё дальше!

— Пешком бегут? — не выдержал Феликс. — Скатертью дорога, с концами скрыться не успеют. А вот преступление требует расследования. Обстоятельного. Кто, кого, как… — снисходительно постучал он ребром ладони о край казённого стола.

— Инкриз объявлен в розыск, — примирительно проговорил маршал. — Наши люди — не единственные, кто на него охотятся.

Ибер Амьеро утомлённо рыкнул:

— Они могли разжиться лошадьми за ночь. Хорошо, идёмте. Только быстрее!

Офицеры нахлобучили шляпы и вышли вслед за истцом. Блаженная прохлада и полумрак холла сменились жарой раскалённых улиц Экзеси. Ночь была душной, за несколько часов они не успели остыть. Сизые сумерки, пахшие гарью, без боя уступили солнцу. В такую рань спали даже кошки, и городок казался невозможно занюханным.

Амьеро уверенно шагал впереди, пружиня на своих коротких ногах, и не оборачивался. Лобо смекнул, что тот привык ходить со своими охранниками, вынужденными бежать за ним, как псы. Такое никуда не годилось. Капитан свернул в проулок, потянув за рукав коронера.

— Эй! Куда вы? — растерялся истец, оставшийся один посреди улицы.

— Старик, пивка не желаешь? Угощаю, — обратился к сослуживцу егерский капитан.

Феликс оживлённо кивнул.

Они сунулись в крохотный бар, зажатый между мастерскими, и заказали по кружке мутного лагера.

— Дай нам ещё гренок, любезный! — крикнул Лобо целовальнику в узкое окошко.

— Гренки будут через пять минут! — сварливо отозвались с кухни.

— Господа… Ну уж нет! — взорвался Амьеро. — Вы на службе и обязаны…

— Позавтракать, — беззлобно сказал Феликс, обмахиваясь шляпой. — Я обязан позавтракать. Сами видите, я немолод, в отличие от вашей милости, и скакать на пустое брюхо, точно степная собачка, уже не смогу. А скакать придётся высоко и резво. Хвала богам, эта конура с ночи ещё не закрывалась.

— Вы не переживайте! — хлопнул Лобо по плечу истца, от чего тот чуть не потерял равновесие. — Клоунам наверняка некуда податься, мы их мигом заарканим. Не бандиты же, не уйдут так просто.

Он схватил свою кружку с липкой стойки, сдул с неё пену, и та забрызгала Амьеро начищенные туфли. Феликс со спокойным любопытством наблюдал, как тот сделался из красного малиновым, точно младенец на горшке.

— И вы — лучшие у маршала?!

Лобо в ответ икнул.

— Немыслимо!

— Это у вас просто фантазия плохая, — вздохнул коронер, — мы казённые работяги, что бы вы там себе ни думали. Раскланиваться не умеем, но надёжны как никто.

Запах дублёной кожи и ружейной смазки вкупе с невозмутимостью на всех действует одинаково отрезвляюще, так что огрызался истец вполголоса.

Офицеры выдули свои пинты одним махом, вернули посуду на стойку, и Амьеро повёл их дальше, ускорив шаг.

Наконец они оказались на опустевшей площади. Вид открывался жалкий: ярмарка свернулась в смятении, оставив гирлянды пыльных флажков. Всюду валялись окурки и осколки пивных банок. Одиноко стояла на мостовой маленькая крытая деревянная повозка, выкрашенная голубой краской. На боку у неё причудливым шрифтом в круг красовалась надпись: «Судьба-Рок-Фатум». Сдвинув шторку, капитан подался вперёд и заглянул внутрь.

— Какая прелесть! Бумажные цветы, ладаном пахнет, всякие картинки развешаны… Ничего по нашему делу не наблюдаю.

Похрустывая гренками, Феликс медленно обернулся вокруг себя, рассмотрел брусчатку. Лужа крови совсем засохла, но мухи ещё пытались подкрепиться и ползали по ней, трогая камень хоботками. Лобо отошёл подальше, подцепил что-то розоватое носком сапога, подкинул и поймал.

— Это ещё что?

— Их… одежда, — скривился Амьеро, — просто рванина в виде юбки. Кто-то из девушек потерял, убегая.

— И сколько в труппе девушек?

— Две. Плюс взрослая женщина. И два паренька. Может, есть кто-то ещё, но на площади были только они.

Феликс нагнулся, осматривая мусор, оставленный на земле. Поднял горстку хлопьев сажи, растёр в пальцах.

— Здесь определённо что-то жгли и разлили масло, выступление шло чуть поодаль места убийства. Объясните ещё раз, как Инкриз оказался практически в толпе, а не на условной сцене?

— Он вышел к зрителям. Начал рассказывать историю и выдирать слушателей одного за другим, мол, они — актёры его театрального действия. Подсказывал им, что говорить и делать. На роль какого-то героя он выбрал нашего отца.

— Вы стояли рядом?

— В паре шагов. Вот здесь.

От вида присохшей крови Амьеро явно сник. Спесь слетела с него, он обливался потом, поминутно то совал руки в карманы, то выдёргивал их.

— О чём же была история?

Вопрос коронер задал совершенно дежурным тоном, без давления, но истец вдруг занервничал пуще прежнего и заговорил навзрыд.

— Я не помню! — сказал он, сжав кулаки. — Не помню ничего! Инкриз перекинулся с отцом парой фраз, пока отплясывали артисты. Принял извинения, пожал ему руку… Ах, ублюдок… У него такие глаза! Будто впился ими в папу, не отводил взгляд, всё время что-то говорил, я заслушался, дальше, вроде бы, началась сказка. А потом я увидел кровь и очнулся.

— Однако! — помотал головой коронер. — Потеря памяти в такой момент… Неужели у нас гипнотизёр на мушке? Или такое с вами от страха стряслось? Становится всё интереснее. Стоявших рядом вы тоже не запомнили?

— Нет, разумеется.

— И что было дальше? Вот ваш отец падает…

— Я подхватил его и, когда понял, что случилось…

Входя во вкус, Феликс расспрашивал всё быстрее и настойчивее.

— Судя по всему, убийца нож не бросил, забрал с собой, так?

— Я не видел ножа, только потоки крови на его обносках. Будто облили из ведра, — Амьеро поблёк на глазах, — простите, мне дурно от воспоминаний.

— Хорошо же циркач режет! Как заправский бандит, — Лобо опустил уголки губ.

— Мы перебили вас. Продолжайте, — велел Феликс, жестом заткнув помощника.

— Я обхватил отца руками, не давая ему упасть, и тут же приказал охране взять Инкриза. Но он отскочил и улизнул, как уклейка.

— И вы благоразумно отказались учинить немедленную расправу?

— Признаюсь, была погоня, но никого не смогли схватить.

Феликс прокашлялся и вытащил из кулька гренку.

— Что, дьявол побери, с вашей охраной?

— Поймите, всё выглядело совершенно невинно, — Амьеро страдальчески скривился. — Все смеялись, Инкриз паясничал, наши люди растерялись. Мы не дали им как следует отоспаться, а с утра потащили на жару, и они едва успели пообедать. Мы их наняли в Инносенс, когда мимо проезжали.

— Тогда понимаю. Об Инносенс у меня приятные воспоминания, — вздохнул Феликс. — Монашки всё ещё сажают розы под своей стеной?

У Амьеро на лице проскочило подобие светлой печали. Внезапный вопрос позволил ему перевести дух.

— Да, там всё в цвету благодаря им.

— Хоть что-то остаётся прежним. С детства помню аромат этих прекрасных роз. И солнце под стеной, в теньке, не обжигает лепестков… Чем же ваши люди ночью занимались?

— Эм, распрягали лошадей… готовились к новому дню…

— Ходили за девушкой, — любезно подсказал коронер, — которую ещё нужно найти и убедить в необходимости визита. Что это за особа? Общалась раньше с вашим отцом?

Лобо, следивший за беседой и не смевший встревать, перевёл взгляд на Феликса. Ба, старик своим внезапным вопросом будто врезал коротышке с хорошего размаху! Амьеро заморгал, задёргал плечами.

— Я не знаю ничего о его связях. К чему вы клоните? Он был порядочным гражданином. Уж по крайней мере, никто не совершал над ней насилия.

— Насилия, — эхом отозвался коронер. — Понимать бы ещё, где оно начинается и где заканчивается. Не думаю, что у цирка на колёсах мало проблем. Одно на другое… Как бы там ни было, господин Амьеро, я глубоко вам соболезную. Я узнал всё, что хотел узнать, и теперь рекомендую вам, наконец, пойти отдохнуть. Где нам искать вас для продолжения беседы?

— На гостином дворе. Он через пару домов отсюда, вон там. Я не уеду, пока дело не разрешится, так и знайте!

Амьеро зашагал прочь, Феликс проводил его взглядом. Скорее всего, ждал, что тот изменит маршрут. Но нет, он скрылся в проулке, тянувшемся к гостинице.

— Рад тебя видеть, старый ты гриб. Думал, ты уже откинулся, — нарушил тишину Лобо.

— Мы знакомы? — кротко повёл седыми бровями Феликс и подцепил из кулька очередную гренку. — Почему я тебя не помню?

Лобо нравился внимательный взгляд старика. На улики тот смотрел вроде бы небрежно, мельком, но было ясно, что в его голове то и дело начинает шелестеть громадная картотека. Теперь он слегка растерялся — нужной справки не нашлось.

— Нет, не знакомы. Но я застал пару лет твоей службы, пока бегал в младших. Просто путался в ногах, тебе незачем меня помнить. Капитаном стал не так давно.

— Вот как.

— Знать, коротышка прилично отвалил, чтобы за следствие взялся именно ты.

— Иначе я бы и не вылез из койки. Кроме того, событие серьёзное. Как в старые времена, когда продыху не знали от сраных любителей стрельбы по поводу и без.

Лобо чуть сконфузился:

— Признаюсь честно: я пока только истреблял луговых волков да бешеных псин. Здесь давно уже ни хрена не происходит, только воруют время от времени.

— Да, — выдохнул Феликс. — И на старуху бывает проруха. Давай к делу и сверимся: что лично тебе известно про Инкриза? Выкладывай всё, что помнишь, нам нужны факты.

Капитан за сомкнутыми губами прикусил кончик языка, собирая воедино подробности.

— Он ошивается здесь в конце лета где-то с месяц, потом берёт лошадей и едет дальше. Зимует, думаю, в Юстифи. Шайку Инкриза везде можно узнать по вагончику гадалки и двум красивым девкам. Таких больше нет ни у кого, они настоящие гимнастки. Если выступление вечером, то с ними ещё факир. Такие фокусы выделывает! Берёт и горящий факел прямо об язык тушит. Я как увидел однажды — аж поджался.

Феликс одобрительно кивнул и добавил:

— Забыл упомянуть барабанщика. Он лупит по железным бочкам и трубам. Не то чтобы музыка, хотя звучит интересно.

— Точно, — кивнул капитан, — он хоть и громкий, но самый незаметный.

— Тогда я понял всё правильно, — задумчиво замурлыкал коронер. — На ярмарки не хожу, хозяйка моей берлоги с этим отлично справляется и приносит мне вкусности. Но днём я не раз замечал их вагончик на площади. Молодых ребят тоже мельком видел. Стало быть, дедуля на старости лет захотел позабавиться и просто велел мордоворотам привести одну из девушек. Что-то младший Амьеро не слишком стесняется этого обстоятельства.

— Может, у них всё же был уговор, как ты и предположил? У гимнастки и Гиля?

— Не верю, — отмахнулся Феликс. — Я знаю, как ведут себя подобные снобы. Шашни отца едва ли укрылись бы от глаз сына. Да и Инкриза всё это задело не просто так, он ведь не дикарь, чтобы вопросы решать при помощи ножа.

Смятый пустой кулёк, полупрозрачный от масла, упал на мостовую и побежал по ней, как перекати-поле. Ветер, хоть и слабый, всё-таки задул, слизывая жару. Коронер поправил рубашку под ремнём и продолжил:

— Ни капли сострадания не вызывает этот, как ты назвал его, коротышка. Во-первых, он темнит. Во-вторых… впрочем, чутьё доказательством не является. Слишком много вопросов скопилось. Заглянем в контейнеры, может, Инкриз сидит там, словно сыч в гнезде, и ждёт ареста, попрятав своих детей. Бывает и такое.

Двинулись пешком, чтобы поберечь лошадей. Свалка считалась плохим местом для всадника, потому-то ночной дозор даже не попытался искать там убийцу.

Поскольку Экзеси сгружал отходы прямо на окраине, за годы они образовали подобие крепостного вала, таявшего к каждой зиме: нищие вынимали из него сначала всё хоть немного полезное в хозяйстве, потом всё горючее. За тем бугром начиналась Свалка. Огромная, кишащая сбродом, таившая в недрах артефакты, предназначение которых давно забыли. Свидетельства древней эпохи, ушедшей навсегда, беспечности и утраченного рая.

Над мусорными холмами, возвышавшимися словно пустынные барханы, плавилась серая даль. Никакого запаха от Свалки не исходило, всё, что могло перегнить, давно перегнило. Птицы и собаки в ней тоже уже давно не рылись. Там в морских контейнерах и длинных кузовах, в шатрах и юртах, слепленных из всего, что попадалось под руку, обитали не самые успешные жители Экзеси и бродяги. Многие из них каждодневно копали в холмах ямы и пещеры в поисках цветного металла. Иной раз старателям удавалось выплавить и продать слиток меди или алюминия, тогда они покупали чистую воду и мясо, которых не видели месяцами.

Феликс петлял между кострищ и хижин, разглядывая в пыли следы. Их были сотни: детские, взрослые, полосы от колёс. Жизнь кипела, но только в отсутствие таких, как они с Лобо, — здесь за каждым тащился груз мелких и крупных проблем с законом.

Один лишь лысый калека, передвигавшийся на низкой тележке, имел несчастье попасться им на глаза. Лобо спросил его о труппе Инкриза. Уперев в растрескавшийся суглинок свои пудовые кулаки в жёсткой шерсти, тот злобно кивнул в сторону нужного морского контейнера и поспешил в тень своего шалаша.

Обиталище циркачей пустовало. Оно тянуло, как ни странно, на средний достаток: сносная посуда, чистый пол, несколько спальных мест с одеялами и перьевыми подушками. Лобо поправил ремень ружья и стал хозяйски расхаживать по старым застиранным коврикам. Он находился в чужом доме на ответственном задании, но привычно подумал, что мама убила бы за такое.

— Настоящие артисты, — заметил Феликс. — Реквизита почти нет. Они всё унесли с собой или спрятали. Если бы не рисунки и афиши, я бы подумал, простые обывалы.

— Между прочим, рисунки совсем детские, — капитан снял с гвоздика желтоватый лист, расчерченный карандашами. — Животные, цветы, вон и они сами. Здесь и подписи есть. «Тиса», «мама Фринни»… Интересно, это те же детишки или другие?

— Так сразу и не скажешь. От души намалёвано.

— Кстати говоря, картинка-то весёлая, но сдаётся мне, он держит своих артистов угрозами или силой. Никто ведь не проверял эту семейку на вшивость.

Феликс осторожно забрал листок, чтобы рассмотреть получше.

— Очень уж простые фигурки, рука ребёнка пяти-семи лет. Притом, он уже умел писать. В чёрной шляпе, самый крупный — наверное, Инкриз. Все держатся за руки так, будто срослись. Нет, Лобо, так не рисуют забитые и запуганные дети.

— Из этих каракулей можно что-то понять? С ума сойти.

— У меня есть дочка, в своё время пришлось углубиться в тему воспитания.

Рисунок исчез в потёртом планшете коронера.

— А ты, небось, мечтал о сыне, — усмехнулся Лобо.

И тут же пожалел о своём выпаде, потому что старик одарил его недобрым взглядом.

— Семнадцать лет назад я мечтал только о бутылке с бесконечным виски.

Феликс вошёл на кухню, с почтением покивал, обнаружив добротные чугунные сковороды. Осторожно сел в старое кресло с засаленными подлокотниками. Возле стола оно стояло только одно во всём своём дряхлом величии, окружённое свитой щелястых табуретов. Когда-то это была добротная вещь.

— А здесь уютно. Гадалка — хозяйка хоть куда. Цветочной водой ещё пахнет, чуешь? Да и зеркала начищены. Не исключено, что у Инкриза потекла крыша, — проговорил он, разглядывая, как слабый ветер касается пучков мяты, пустырника и тимьяна, развешенных по стенам, — зачем, иначе, так рисковать? Живи и радуйся. Не убили же девочку в конце концов. Око за око я бы понял. Для чего портить жизнь всем, кто бродяжничал вместе с ним?

— Дело ясное, что дело тёмное, — подытожил Лобо и тронул латунные браслеты, нанизанные на горлышко бутылки.

Проходя мимо тряпок, свисавших с потолка как походный шатрик, Феликс заметил край синей обложки. Там на кресле под парой потрёпанных книг лежала тетрадка из серой самодельной бумаги, сшитая вручную проволокой. Синяя обложка из клеёнки никак не была подписана.

— А вот и бухгалтерия, — зашелестел он страницами, — правда, в необычном месте. И не спрятана как следует, и не на виду.

По мере того, как старик привыкал к неряшливому почерку и кляксам железных чернил, он менялся в лице.

— Что там такое? — Лобо вытянул красную от солнца шею.

— Пока не понял, но, если это то, о чём я думаю…

В глазах у Феликса мелькнула сталь, и он вмиг подобрался, как кот перед прыжком.

— Это я конфискую. Извини, даже тебе показать не могу.

Планшет коронера проглотил и тетрадку.

Силясь тоже найти весомую улику, егерский капитан напряг всё внимание, и вскоре ему улыбнулась удача. Он присел на корточки в прихожей, потёр деревянную половицу.

— Замытая кровь. Уже вторая лужа за сегодня.

Ковёр, скрывавший пятно, пришлось сдвинуть в сторону.

— Ого-гошеньки! Это тебе не палец порезать, а?

Феликс навис над бурыми разводами и присвистнул.

— Осколки блестят? Ну-ка…

Он отломал от веника прут, порылся им в щели. Оттуда показались мелкие стёкла.

— Здесь разбили зеркало и поранились. Совсем недавно, грязь между досок влажная.

Лобо схватился за подбородок. Мозги заработали со скоростью, от которой он давно отвык.

— Следы борьбы?

— Вот так «организовали свидание», — Феликс вытер руки о штаны. — Когда у Амьеро спросили про возможный мотив, он сразу выпалил, что Инкриз вскипел из-за девчонки. А как стали глубже копать — сунул язык в задницу, мол, не при делах. С чего же тут кипеть, если всё по большой любви и согласию? Нет, Лобо. Такие, как Гиль, не дружат с чувством опасности и угрозы суда. Здесь били либо её, либо того, кто пытался её защитить.

— Звучит неплохо, но версия держится на соплях. Ты уж прости.

— Версий я ещё не высказывал, — мотнул головой коронер. — Просто кручу так и этак. Что ж, давай дальше расхлёбывать.

Стоило опросить соседей, но их тоже след простыл. Обязать их находиться дома было невозможно, да и что есть дом для живущего под тентом или в палатке? Ближайший контейнер оказался забит хламом и необитаем, в стоящем поодаль явно кто-то недавно трапезничал, но, увидев вооружённых офицеров, смотался, оставив на радость мухам бобовую подливу в миске. Феликс понаблюдал за тем, как насекомые пикируют к бурой жиже, и проговорил:

— Время уже к обеду. Пойдём-ка по домам, капитан. Собирай вещи и пайки, готовь боеприпас. Сюда и в город отправим егерей, пусть опросят, кого встретят.

Остаток дня пролетел для Лобо невероятно быстро. Ещё сутки назад он и подумать не мог, что будет распутывать убийство с самим Феликсом. С момента его увольнения нового коронера так и не назначили. Капитану было стыдно, что, дослужившись до своего звания, имея в подчинении десяток дюжих ребят, он так ни разу и не столкнулся с матёрыми преступниками.

Маленькая квартира на углу Водовозной улицы встретила духотой. В прихожей он сбросил ботинки и выругался, наступив на острый незаметный камешек. Всякому холостяку иной раз лень подмести пол на неделе, не говоря уже о том, чтобы его как следует вымыть.

Запах застарелой гари и кофе исходил от маленькой жаровни, на которой с прошлого раза осталась джезва с гущей. Совсем не хотелось разводить огонь или доставать керосинку, и Лобо, глотнув воды из большого штофа, решил перевести дух на матрасе.

Скрипнули старые пружины, перед глазами покачнулся потолок. Как же достала жара… А ещё он сильно недоспал, и в затылке ныло.

Голые стены своей спальни он из года в год завешивал шкурами волков, с некоторых пор ставших настоящим бичом Экзеси, из-за чего местных жандармов и перевели в охотников. Пожалуй, такой добычей можно было гордиться, но, поступая во внутреннее войско, не о том мечтал юный Лобо. Он всё собирался переехать в Юстифи — настоящий большой город, полный перспектив и громких дел, но каждый раз что-то шло не так. В последние пару лет капитан стал понимать: он упустил своё время и намертво, как закисший болт, прикипел к Экзеси.

Сон оказался коротким и липким. Поднялся Лобо куда более разбитым, чем лёг. Резало в пустом желудке, и простыня пропиталась потом. Хорошо хоть рубашку догадался стянуть и бросить на табурет, служивший когда столом, когда вешалкой.

Пора было вернуться к сборам в дорогу.

«И всё же, выбиться в люди, как видно, не слишком сложно, лишь бы подвернулся случай или деньжата. Коронер — живой пример тому», — подумал капитан, считая ящички и патронташи в своём сейфе. Боеприпас он расходовал скудно, даже учитывая свои пострелушки по бутылкам и сусликам.

Лобо был почти уверен в высоком происхождении коронера, но он оказался таким же босяком с одним только именем. Высокородные, вроде истца Амьеро, всюду обозначали, к какой знатной фамилии принадлежат, в отношении остальных происхождение не играло никакой роли, всё равно у каждого было в придачу по нескольку кличек.

Он сгрёб все ящички и взвесил их в руках. Не так-то выходило тяжело, хоть все бери.

Решив, что разобрался с главным, капитан направился поужинать в «Чертовник», пока его не наводнили музыканты и их манерные громкие девки. Там подавали неплохие рёбрышки с фасолью, а в подарок — маленькую кружку лёгкого пива. Днём из-за жары совершенно не хотелось есть, а как только стало прохладнее, голод о себе живо напомнил. Лобо даже оттёр от стойки какого-то работягу, спеша заказать снедь.

Когда капитан уже основательно насытился и обвёл кабак ленивым взглядом, то обнаружил знакомую спину. Феликс сидел за столиком в тёмном углу, подпирая висок. И как только успел проскользнуть?!

— Эй! Снова здравствуй! — Лобо лихо взгромоздился на соседний стул, не забыв захватить с собой кружку.

— Привет. Я думал погулять, но вовремя понял, что бренди мои проблемы со сном решит вернее, — пожал плечами Феликс.

Перед ним лежала синяя тетрадка, листы которой он аккуратно переворачивал, что-то сверяя.

— И ты всё мусолишь этот бортовой журнал бродяг?

— Да.

— Что в нём особенного? Можешь в руки не давать, просто объясни.

Коронер глянул на паренька, торчавшего в дверях кухни. Лобо смекнул, что тот греет уши. С ответом старик медлил и явно сомневался, стоило ли вообще открывать рот, но, наконец, подался вперёд:

— Если бы я такое знал про них… про всех, чьи фамилии здесь… я ведь за руку с ними здоровался!

— То есть, ты отхватил досье на кучу народу?

— Возможно.

— Вот это нюх!

Лобо с едкой, но короткой завистью цокнул. Премия уплыла к другому, да и чёрт бы с ней, проиграть Феликсу — дело нехитрое. Капитан повидал людей, которые влёгкую обманывают напёрсточников и шулеров, но сам подобным искусством не обладал, лишь со стороны любовался. Они будто заранее всё знали. И что-то было в них особенное, кроме невероятной внимательности. Снисхождение? Доброта? Но как видящий в людях всё дерьмо может быть добр к ним?

— Не мог бы ты, сынок, с утра позаботиться о лошадях? — кротко попросил коронер. — Правда, не уверен, что мы выедем на поиски, до этого момента нужно утвердить дело.

— Разве оно не утверждено? Есть истец, улики… приказ маршала! — растерялся Лобо и развёл руками над столом.

— И что мы видели? Следы крови да нервного юношу. А за гражданином будет настоящая вооружённая погоня. И, при всём уважении к маршалу, он… — старик закатил глаза, подыскивая слова, — не мог приказать, не имеет права до заключения доктора и моего вердикта. Он лишь выразил желание помочь истцу. Свидетельских показаний у нас тоже нет, пока я слышал только Ибера Амьеро. Поговорил час назад с охраной. Пожалел, что вообще потратил время на них, — отвечали заученным текстом. В крайнем случае придётся их раскалывать, по-хорошему не выйдет, так что этих оставляем про запас.

— Так ведь Инкриз побежал! Какие ещё нужны доказательства?

— А в Экзеси запрещено бегать?

— Истец — сам Амьеро! — выложил Лобо последний козырь.

— Я рад, что сам, а не собака или кот по его поручению.

Размышления подобного толка Лобо ещё не посещали. Он мнил себя лишь подчинённым и не посмел бы требовать приказа в письменном виде, печатей или чего-нибудь такого. А Феликсу зачем-то требовались все эти вещи, чтобы начать действовать. Он считал себя в праве и говорил так спокойно, будто подобное не взбесит вышестоящее лицо, а если и взбесит, то ему плевать.

— А где, между прочим, труп? — спросил капитан.

— Уже у доктора. Я в нём уверен, Раус работает только по ночам, но уже к утру мы получим безукоризненное заключение, главное — явиться до того момента, как он ляжет спать. Мой старый приятель, с которым мы распутали кучу дел, не подведёт.

В тот вечер Лобо умудрился не переборщить с выпивкой, хотя, оставшись один за столиком, налёг на эль. В своей одинокой служебной берлоге он упал на матрас и уснул мёртвым сном.

Как бы он ни напивался, вставал всегда с рассветом и почти без похмелья. Утро портила лишь возможная реакция маршала на задержку. «Ага, — думал капитан, поднимаясь в кабинет, — Феликс оттого и кидался так смело разными законами, что на ковёр с докладом пойду я, а не он». Всё-таки офицеры ослушались и остались в Экзеси. Но маршал на удивление спокойно встретил Лобо и без лишних вопросов выписал ему двух отличных лошадок. Пока он скрёб пером по бланку, капитан уловил едва ощутимый запах отличного нюхательного табака, которым баловался Феликс. Запах этот казался совершенно чужим в участке. Вместе с ним пришли, похоже, и другие перемены.

Конюх показал роскошных кобыл в яблоках. Лобо ещё и не ездил на таких ни разу, в дозор ему давали худую смердящую клячу, которую он боялся даже хлопнуть по спине. Эти красотки были достойны таких седоков, как… он придумал Феликсу и себе определение. Стыдное, мальчишеское. Поспешил его тут же забыть, а вместо этого представил себе, как они несутся в шлейфе пыли, стреляют на ходу, кричат «Стоять!». Правда, красивая погоня с жалким циркачом вязалась плохо.

Не теряя времени, капитан поспешил на окраину городка, к подвалу мертвецкой. В неё попадали все без разбору покойники, которым не посчастливилось умереть дома. Маленькое ветхое строение больше напоминало чей-то амбар с погребком, не все местные догадывались о его предназначении.

Экзеси приуныл и совсем затих. Обочины выгорели дотла, сухие плети растений беспомощно вытянулись и пожелтели, самые храбрые из них погибли стоя, едва ощутимый ветер шелестел их стеблями. На верёвках во дворах болталось серое бельё. Улицы хранили молчание. Лобо казалось, что жизнь покинула город вместе с ярмаркой, и капитана потянуло вслед, за мусорные барханы, за ущелье и пустошь.

Из окошка прозекторской его увидел Феликс и вышел встретить.

— Я не стал без тебя начинать, — сообщил старик. — Послушаем Рауса вместе. Твои мозги ещё не слежались, как мои, будь добр их напрячь.

Лобо зашёл в утлую прихожую, стараясь не выдать отвращения. Согбенный анатом в кожаном фартуке отошёл от конторки и пригласил обоих войти в секционный зал. В его голосе блеял старческий барашек.

— Порекомендовал бы закурить, уважаемые господа, — поправил он треснутые очки, державшиеся на шнурке, — в помещении есть ещё тела, не все из них сохранны.

— Не курю, — упрямо отрезал Лобо.

Феликс глянул холодно. Щёлкнул крышкой портсигара.

— Ну, значит, будете блевать вон в то ведро с потрохами, если вам такое нравится. Вонища в моём логове — хоть топор вешай, так яснее? — раздражённо обронил Раус.

Перестраховаться было нелишне. Лобо всё-таки принял самокрутку Феликса и заметил, что у того в портсигаре их всего две. Коронер, видно, тоже не курил.

В металлическом поддоне, как карп, готовый к разделке, лежал Гиль Амьеро. Вместо красных жабр на его шее алел порез.

— Поглядите сюда, — Раус жестом подозвал офицеров. — Вскрыли яремную вену, рассекли все эти мышцы. Надо быть очень сильным, чтобы нанести такую рану с одного удара. И орудие должно быть острым.

У капитана от кислой вони заслезились глаза. Без самокрутки, добросовестно дымившей у него в зубах, он бы вовсе вдохнуть не смог. А ещё этот ссохшийся мёртвый старикашка…

— Инкриз хоть и мелкий, — просипел он, дабы занять себя чем-то кроме рвотных спазмов, — но, думаю, он ловкий проныра. Кто знает, насколько он силён?

— Я говорю «орудие», потому что сомневаюсь, нож ли тут поработал. Раны от лезвий имеют специфическую форму, — постучал Раус ланцетом по краям пореза, — здесь тоже явный вход и выход, ровные края, но гортань вскрыта так, будто было некое ограничение глубины. Вряд ли это случайность.

— Что нам даст такое наблюдение? — поднял глаза Феликс.

— Понятия не имею, моё дело — сообщить. В документах я всё подробно зафиксировал. Где-то я такое видел, но нынче уже не вспомню, где.

— Если придёт на ум, ты же мне сообщишь, Раус? — вкрадчиво спросил коронер.

— Да, не беспокойся. Но не могу ничего обещать.

— Не знаю ещё, где и когда мы окажемся, но дам знать по телеграфу.

Лобо мечтательно усмехнулся. Мысленно он уже раздувал искры от огнива, и к первым всполохам походного костра слетались мотыльки.

Вёх, Змеёныш и Наг

Шатёр из тряпок получился что надо. Они чуть пахли кошачьей шерстью и пылью, но были чистыми, и кое-где даже проглядывал рисунок в виде смешных жёлтых звёзд. Света из прорех хватало, чтобы в очередной раз перечитывать книгу. Жить в большой бродячей семье довольно весело, но иногда хочется побыть одному, вот и приходят на ум разные шалаши и домики, какие делают маленькие дети.

Вёх залез с ногами в своё старое хромое кресло, задёрнул ткань и и затаился. Ветерок трепал стенки его убежища, дождь надоедливо стучался в металлическую крышу контейнера. В такую погоду делать абсолютно нечего. Ослепительно серый день, запах мокрой золы от погасших костров, и все по своим норам. Соседи поговаривали, что вот-вот погода пойдёт на лад и ярмарке ничто не угрожает, но пока небо и не думало проясняться.

В позвоночнике гнездилась тупая боль, не давая сесть спокойно. Ох, не стоило делать тот трюк без разминки! Всё-таки вчера в «Чертовнике» он обжёгся факелом, хоть и не подал виду на публике. В намотке затесалась какая-то химия, которая стала с фырканьем ронять раскалённые капли, парочка упала на предплечье. Спасибо хоть не спалил весь бар.

— Опять я тебя обжёг, Змеёныш, — он потрогал розоватый след на коже.

Как и многие артисты, Вёх имел второго себя, в которого воплощался на сцене. От обычной роли эта маленькая личность отличалась тем, что выдумал её Вёх сам, за годы слился с ней и не мог теперь точно сказать, где настоящий он: бесстрашный факир по имени Наг или тот, кто уже полсуток плесневел на своём матрасе, а проснувшись, забился среди хлама — читать и зализывать ссадины. Кроме того, он, совершенно точно, являлся Змеёнышем и эту домашнюю кличку, как и все прочие, заработал честно.

Внезапно на пороге контейнера появилась Вакса. Вёх замер. Она его не заметила. Гибкая, сильная гимнастка снова чуть набрала в весе, тёмное старое трико сидело на ней как влитое, плечи округлились.

— Фу, Наг, какая тебе «сочная»? — едва шевеля губами, возмутился Вёх навязчивому голосу в своей голове. — Словечко из тех журналов со слипшимися страницами. Проваливай назад, откуда выполз, пока не наплёл ничего вслух. Или поди ей в глаза скажи и получи кочергой по колену. Ты сегодня выходной. Не вылезай.

Наг погрозил хвостом, но промолчал.

В круглой прорехе полога неподвижная Вакса казалась маленьким угольным портретом, который зачем-то повесил в своём балдахине Вёх. Белила въелись ей в кожу, и ни загара, ни румянца сквозь них не пробивалось в холодном свете.

Вакса оставалась просто Ваксой и дома, и на подмостках. Несмотря на то, что они с детства жили под одной крышей, Вёх знал о ней мало, но не сильно жалел о том и общаться больше необходимого не пытался. Вот так начнёшь говорить за жизнь, и у тебя спросят лишнего. А она спросит уже через минуту самое скабрезное, а потом будет хохотать, как ведьма под осиной. Вакса и чувство такта существовали в разных вселенных. Правда, что-то в ней изменилось за считанные дни, но Вёх не уловил, откуда дует ветер.

Тем временем к ней бесшумно подошла Фринни и спросила:

— А где Корн?

— Ушёл в город, — буркнула Вакса.

— Ясно. Если вернётся и захочет поужинать — еда будет на керосинке.

Эх, мамы! Вёх невольно улыбнулся. Будто Корну пять лет, и он понятия не имеет, где дома разжиться провизией. А ведь позапрошлой зимой, если не врали именные зарубки на косяках, все детишки обогнали отца. Особенно этот дятел-переросток отличился.

— Пусть попробует не прийти! Завтра вставать в такую рань! — проворчала Вакса.

— Лишь бы не опоздал. Ему ведь завтра не стучать, а помогать музыкантам, и заодно нам с вагончиком.

Что-то нешуточно раздражало и без того взбалмошную Ваксу. Раньше она не имела привычки смотреть в одиночестве на дождь и говорить с Фринни так отрешённо и нехотя. Отметив это, Вёх начал читать, тихий разговор не мешал ему, но не тут-то было: со двора послышался грохот ботинок Тисы, обитых жестью. Он с досадой цокнул и закрыл книгу.

— Полный дом бесполезных клоунов, — ядовитым голоском сказала Тиса, выжимая на пол хвост русых волос, щедро набитый для красоты витыми проводками, — водосборные бочки никто не поставил.

— Ох! — Фринни схватилась за голову. — Я даже не вспомнила про воду! Пришлось бы снова покупать.

— Не благодарите!

Деревяшка, хоть и промокла до нитки, даже не подумала переодеться в сухое. Она решила не терять времени и, раз уж таскание бочек разогрело её, отыскала свободное от хлама местечко да принялась энергично растягиваться в шпагате.

Обстоятельства брали верх. Змеёныш понял, что уже не сможет ни на чём толковом сосредоточиться, и выбрался из убежища.

— О, ты тоже здесь! — обрадовалась Фринни. — А я думала, сбежал вместе с Корном. Как твоя спина?

— Так себе, — скривился Вёх, потирая поясницу.

— Может, попросишь Тису размять?

— Деревяшка мне доломает хребет! В прошлый раз всё мясо с костей поотрывала.

— О, принцесса заныла, — отозвалась Тиса.

— Доска заговорила! — передразнил Вёх, перешагнув через её вытянутую ногу, и запел на манер детской песни: — Тиса стругана, гладка́! Деревяшка и доска!

На кухонном столе уже ждали кусочки серого хлеба и жестяной кувшин с желудёвым какао. Настоящего молока там, конечно, не было, только мутная белковая бурда, которую время от времени раздавали бесплатно возле управы, просто чтобы не вымерли все нищие. Змеёныш давно привык к мыльно-гороховому вкусу этого пойла — вкусу покоя и безопасности.

В чугунной гусятнице над пламенем керосинки лениво забурлило рагу, сдобрив тоскливую тишину. «Неужели кто-то и правда в таком железном корыте готовит целого гуся? Это же чудовище фунтов десять весом. Десять фунтов мяса!» — думал с восхищением Вёх, сдувая с какао сизый дымок.

Надтреснутый голос вскоре выхватил его из грёз:

— Проснулся наконец-то!

Доносился он из уголка старших. Глава семьи выбрался на кухню, волоча за собой хвост старого халата, и неспешно расположился за столом. Он надевал эти лохмотья даже поверх уличной одежды, которую ленился снять.

— Доброго денька, папаша! — учтиво ответил Вёх — Какой у нас план на завтра? Я выступаю с утра?

— Хороший вопрос, — Инкриз почесал макушку, выкрашенную басмой. — Думаю, нет, готовься к вечеру. Ярмарку открывают в этом году музыканты. Кстати, может, они будут так добры поиграть тебе и девочкам. Это уж как Корн договорится.

— Так он ушлёпал к ним?

— Нет, скорее, к новым друзьям. Лабухи ещё не приехали, заявятся ночью.

Запивая липкий ржаной кусок, Вёх закатил глаза. Друзья в городе, вот же выискался король мира! Лучше бы думал, как им всем побольше заработать.

— Я всё хотел спросить у вас с Фринни, — обратился Змеёныш, деловито наморщив лоб, — вы не думали расширить репертуар? Ну, мы могли бы освоить марионеток, там же только ширма нужна, а сюжеты сами придумаем.

Инкриз рассмеялся, откинулся на спинку кресла и сложил на табурет свои ноги в женских сапогах из разных пар. Обернулся к выходу во двор, понаблюдал, как тянется в бочку струйка дождя.

— Понимаешь, в мире площадного искусства каждый на своём месте, а когда он начинает посягать на чужие… С теми же куклами всё сложно. В молодости я попробовал раз организовать вертеп. И даже дал пару вполне успешных представлений, пока не попался настоящим кукольщикам на глаза. Долго же меня били! Но я на всю жизнь запомнил цену чужому искусству, и мне стыдно, что я просто решил бездарно передрать целую культуру, целый маленький мир. Оказывается, куклы разговаривают через пищик за щекой, а не чистым голосом. Этому нужно отдельно учиться, а я как малахольный пытался отвечать самому себе уголком рта. Кроме того, нужно смотреть, что за публика вокруг. Чего не расскажешь детям, то у егерей вызовет улыбки. А ведь это чистый экспромт!

— Если бы кто-то вырядился как я, обмазался сажей и неумело крутил горящий носок на верёвке, я бы его облил бензином и дал прикурить, — задумчиво отозвался Вёх.

— И другим будет уже неповадно. Всё так.

Бездарный день сжалился и после заката подкинул Вёху бессонницу, несколько часов которой он потратил на чтение. Перевалило за полночь, когда вернулся Корн. Видимо, он надеялся прокрасться к своей лежанке без свидетелей, поэтому, увидев огонёк масляного светильника, воровато сощурился. Змеёныш высунулся из балдахина и приложил к губам палец. Корн кивнул, осторожно вешая оглушительно шуршащий плащ. И ведь спросишь — ни за что не расскажет, где пропадал. Вёх жутко захотел поиграть в расследование: пошарить по карманам, с видом знатока осмотреть рукава, поскрести пятна, но, когда сводный брат захрапел и ничто не могло помешать инспекции, желание растворилось. Шпионить за своими — такое себе занятие. Голос Нага в голове любил запоминать всякие мерзости, он бы мусолил игру ещё с месяц.

Спал Вёх плохо из-за того, что поздно лёг, а ночью музыканты действительно приехали. Их прибытие сопровождалось жуткими воплями, грохотом и прочими атрибутами лихой вечеринки. Древний бог пьянства завещал присоединяться к оргиям, ибо борьба с ними — неблагодарное дело. И действительно — подушка на ухе помогала слабо.

Наутро, когда сон только-только сморил, Вёха всё-таки растолкали. Змеёныш приоткрыл один глаз и увидел склонившихся над ним Тису и Инкриза, кто-то ещё топтался сзади, тяжело вздыхал. Он приподнялся на локте.

— Проснись и пой, у нас тут форс-мажор, — виновато развёл руками Инкриз, — Ваксе плохо, она совсем не ловит мышей. Хвала богам, концерт откладывается, лабухи ещё не протрезвели.

— А я-то что сделать могу? — тряхнул головой Вёх.

— В общем, мы подумали, не поможешь ли ты с выступлением? Мы совсем пустые, даже в долг просить уже совестно, сам знаешь. Выручай, Змеёныш, ты же танцуешь! — взмолился Инкриз. — Никто не должен догадаться. Я предложил им заменить одну девушку на парня, но они не хотят. А смотрелось бы неплохо. Платят наличными и сразу, знаешь ли.

Вёх, наконец, вник в сказанное и рассмотрел в руках у Тисы обгорелые лохмотья, баночку белой глины, ободок с игривыми рожками и прочую концертную амуницию Ваксы.

— Вы серьёзно?! А если догадаются? Она же полуголая танцует, все сразу поймут, — Вёх выразительно оттянул на груди майку.

— У самой там почти пусто, — прохрипела Вакса из-за спин и кинула ему на колени две маленьких набитых сеном подушечки.

— Вы ещё слишком юные, чтобы вызывать подозрения. В тридцать ты уже никого не обманешь, а пока — сойдёшь за девочку. Небо тебя щедро одарило, ты у нас универсально выглядишь, — махнул рукой Инкриз. — Есть же девочки с лицами своих отцов. Тем более, мы тебя завесим и закрасим как сможем.

— О, а как меня одаривали в городе за смазливую рожу! — заворчал Вёх, выбираясь из своего лежбища. — До сих пор на башке вмятина. Было бы за что.

— Черты лица — не проблема, — хмыкнула Фринни, — игра света и тени. Подправим их.

Нагу такой расклад оказался по вкусу. Он приготовился к священнодействию, и Вёх передал себя в его руки. Никто с таким не справился бы лучше. Ночное желание сыграть следователя показалось смешным и ничтожным. Поди-ка сыграй отлично танцующую негодяйку, да ещё и без права на ошибку!

Когда Фринни и Тиса закончили штукатурить поддельную Ваксу, удивилась даже настоящая. Поправила своей копии лиф и рожки, с трудом поднявшись с ковра, на котором безвольно пролежала с ночи.

— Всё то же самое, что у тебя бывает без огня, в той железной маске, в которой ты на девичниках раньше кривлялся, — нехотя объясняла она. — Смотри на Тису, как она двигается. Коленом вот так — и монетки на бёдрах звенеть будут. Жесты. Не забывай про жесты, вытягивай пальцы из ладоней. Остальное ты сто раз видел. Виляй задом при каждом удобном случае. Впрочем, тебе не привыкать.

— Вот сейчас было обязательно?! — взорвался Вёх.

— Обязательно. Надеюсь, боги приберут меня раньше, чем ты опозоришься на публике, чушка.

Вакса устала стоять на ногах и снова осыпалась на ковёр.

Ко всеобщей радости, Вёх не только не опозорился, но и заслужил овации. На сцене Змеёныш вошёл во вкус быстро и легко, иногда посматривая на Деревяшку, но больше импровизируя от себя. Перетекал из одной фигуры в другую, крутился, тряс браслетами, и всё это под звук инструментов, отчаянно не попадавших друг в друга. «Ну и шляпа! — ужасался он. — Музыка — дрянь, так ещё и девочку изображает драный помойный кот с больной спиной».

Небо совсем расчистилось, и солнце, висевшее прямо над головой, принялось отчаянно шпарить. Единственное, чего боялся Вёх, — от жары грим зальёт ему глаза, но такого не случилось. Музыканты отыграли около часа, публики собралось мало. Но под ноги всё-таки прилетело несколько монет, которые он ловко затолкал за пояс.

«Начало осеннего сезона в этот раз весёленькое. Не к добру, но к деньгам. Теперь лишь бы никто не схватил тебя за ляжку», — заботливо прошипел Наг.

Чтобы не испортить успеха, как только стихла музыка, Вёх сбежал за кулисы и оттуда улизнул в город. Задачу он выполнил, впереди была пара часов свободы. На босую разодетую артистку даже внимания не обращали, на ярмарке и не такое увидишь. Горячая земля, суета вокруг, отголоски детских игр, запах уличной еды и флажки между фонарями — всё радовало его в тот день, всё приглашало лишь развлекаться. Казалось, утлый город с удивлением смотрит на гостей из дальних деревень, ёжится от шума. И ничего не понимает своими раскалёнными каменными мозгами, пока ярмарка всё раздувается радужным мыльным пузырём в глазнице площади.

Пара неприятных воспоминаний связывала Вёха с Экзеси, но в тот день они отступили. Жизнь продолжалась. Тупая жестокая сила, сметающая всё на своём пути, медленно меняла русло, точила берега. Каждый раз он возвращался на эту площадь, будучи старше на год, ловил настроение прошлого приезда и удивлялся, насколько за одну зиму изменился.

А ещё грело его понимание того, что он действительно может стать кем угодно, пусть на час или на минуту. Рваные чулки в несколько слоёв и всякие хитрые заколки с паклей и проводками без умелой игры не спасли бы. Они с Нагом когда-то придумали девочку, ту самую, которую никогда не встретишь, но любишь как что-то настоящее, выгуливаешь по таким вот местам, обсуждаешь всё, что попадается на глаза. Странно, но они с ней даже спорили и ссорились. Как можно ссориться с выдумкой? Значит, в каком-то смысле девочка существовала. Образ её поблёк с годами, но теперь она пригодилась. Пока Вёх крутил у себя в голове её повадки, многое понял и смог применить.

Дома Вакса каталась по полу и скулила под присмотром Фринни. Никто сильно не беспокоился, потому что такое происходило примерно раз в месяц, но раньше ей везло, и злополучный день никогда не совпадал с мероприятием. Вёх много думал по поводу этого явления, но так и не понял, за какой проступок боги устроили женщинам коллективное наказание. Та девочка в его воображении ничем подобным не страдала, наверное, поэтому и растворилась в рутине.

— Я и не сомневалась, что ты справишься, Змеёныш! — тряхнула Фринни ореховыми волосами. — Вот какого талантливого ребёнка я купила Инкризу на рынке, глаз-то у меня алмаз!

Вёх протёр ладонью пыльное зеркало и скрестил на груди руки. Так-то, спас представление! Настоящему артисту всё под силу. Разве мало он тренировался? Разве плохие у него учителя? О нет! Ни одна из историй, которые рассказывал публике Инкриз, не была правдой даже на грош, но он так умело завлекал в мирок своих фантазий, что слушатели замирали, очарованные. Правда, в последние годы Инкриз лишь выполнял роль кассира, собирая деньги у желавших проникнуть в вагончик гадалки, но ничуть не разучился веселить и удивлять.

Концерт просто не мог окончиться вот так, он требовал достойного эпилога. Схватив с полки у зеркала чью-то расчёску, Вёх пропел в неё скрипучим голосом:

Фринни тоже любила эту песню. Змеёныш схватил её за руку и крутанул в пируэте, зарычав припев изо всех сил:

На шум подоспела Тиса и, схватив веник, изобразила на нём виртуозное гитарное соло.

Подурачившись так с минуту, они разошлись по своим делам счастливыми, и даже Вакса нашла в себе силы презрительно ухмыльнуться. В плане одобрения от неё давно никто не ждал большего, тем более в момент, когда самой ей хочется только сыграть в ящик.

Щедро наложенный утром грим пришлось сначала соскрести, потом смывать керосином, потому что вода не брала хитроумный состав. Последние полчаса перед вечерним представлением Вёх в панике тёр лицо старым полотенцем. Кое-что пришлось оставить, иначе кожа вернула бы должок, и он попытался успокоить себя тем, что никто не знает, как должен выглядеть факир. Инкриз уже лет десять твердил ему: на сцене нужно делать всё с оголтелой уверенностью, либо не выступать вовсе.

Вакса выпила отвар какой-то целебной травы и уснула мёртвым сном. Уходя на площадь с заплечным мешком, набитым реквизитом, Вёх не упустил случая безнаказанно поглазеть. Почему-то на ней была одежда Фринни: длинная разноцветная юбка в пол, подвязанная сбоку шалью, и тонкая рубашка с линялым узором. Ни дать ни взять, мёртвая бабочка, каких теперь много попадается на мостовых. Вот бы она почаще носила такие красивые вещи, ведь они ей к лицу! Правда, лицо Ваксы только зимой можно было как следует разглядеть. Глаза она натирала жирной сажей, которую между выступлениями даже не пыталась отмыть, и теперь Змеёныш понимал, почему. Её взгляд оттого казался ехидным и льдистым, но Вёх любил, когда эти осколки впивались в него, как слабый укус котёнка.

А ещё у Ваксы на рёбрах появились странные царапины. Видимо, она заработала их, пока металась по полу. Или того хуже — сама себя разодрала ногтями. Змеёныш поджал губы, изо всех сил стараясь её не жалеть.

Уже через полчаса почти вся семья оказалась в сборе на площади. Перед тем как зайти под тент, Вёх почувствовал знакомый запах, носившийся в воздухе, — тёплый, пряный. Точно! На дворе ведь стоял конец лета, а это значило, что со всей округи привезли свежий мёд, прямо из центрифуг. В нём попадались мёртвые пчёлы, ржавчина и травинки, но это не смущало. Захотелось хоть одну ложечку попробовать, один маленький кусочек сот, только сначала на него нужно заработать, а город отдаст деньги хорошо если через неделю после конца торгов. Что же до тех грошей, которые задолжали недогадливые лабухи… Тратить их на глупости Змеёныш не хотел. Иной раз лакомства ему перепадали и бесплатно, в качестве благодарности от публики.

«Ну, берегись, Змеёныш, смотри не сгори до костей, работать будем от души!» — решил он, раскладывая за кулисами горючий инвентарь. Он слышал, как Корн уже греет руки, колотя по кастрюлям и другим металлическим штуковинам, и торопился. Хотелось ещё добежать до старших, чтобы дать знак: всё идёт по плану. Вёх всё-таки рванул наружу, стал бешено петлять между зеваками и через минуту уже привлёк внимание родителей.

— Готовы? — весело крикнула Фринни, высунувшись из расписного вагончика на условный свист. — Покажите им!

Инкриз одёрнул свой потрёпанный цирковой мундир с аксельбантами и одобрительно махнул рукой.

Возвращаясь, Вёх увидел, как запыхавшаяся Вакса бежит так, будто не умирала весь день.

— Отделаться решили, да? Какого хрена не растолкали? — злобно скрипнула она, оказавшись под тентом и чуть не сбив с ног Тису.

«Ведь ей всё ещё плохо. И она часто тянет себе жилы. Но знать, что праздник идёт без тебя — невыносимо. Не для всех, конечно, только для таких, как мы с ней», — подумал Вёх и стёр предплечьем улыбку, будто просто почесал подбородок. Вакса насмешек не любила, могла дать по зубам. Но если бы она только знала, как ей рады!

Всё было готово, оставалось лишь сосредоточиться. У пятачка, где они выступали, собралась молодёжь. Трюки с огнём всегда привлекали народ помладше, но Вёх давно понял: у него опасная публика. Малышам нравилось буквально всё, работяги требовали ярких и сложных трюков, а между ними находился лютый возраст, обожавший промахи, ожоги, кровь и синяки. Однажды Змеёныш поймал головой настоящую комету — пылающий снаряд, который Вакса, ослеплённая огнём, послала в его сторону. Удар сбил его с ног и вырубил на добрых несколько минут. Очнулся Вёх весь облепленный ровесниками, тормошившими его, а потом обнаружил деньги даже у себя в кальсонах. Умудрившись однажды получить доход с самых прижимистых зрителей, Змеёныш подумал, что в крайнем случае может снова воспользоваться этим планом.

Поджигая снаряд на цепи, он решил в этот раз не подставляться: дела шли не настолько плохо.

Огненный серпантин обвил его, послушный отработанным движениям, простым как дыхание, сливавшимся в мерный танец. Публика вежливо похлопала красивому началу.

Впереди стояла девушка, совсем чистенькая, с обрезанными по плечи светлыми волосами. Она бросалась в глаза — жёлтое ситцевое платье едва прикрывало ей колени. Вёх из-за неё занервничал: он ненавидел таких баловней. Когда он был помладше, то пытался с ними дружить, но те оказывались безмозглыми подхалимами, или им запрещали общаться с бродягами. Впрочем, к девочкам ненависти он не испытывал, но в тот момент захотел сделать что-нибудь, способное подорвать её мамашу-наседку, а ему доставить скотских радостей. Наг бросил на неё пару нахальных взглядов, но девушка смотрела куда-то в сторону. Как ни странно, никого из старших не было видно, только рядом стояло несколько сонных, явно подвыпивших парней.

«Как тебе такое, оранжерейный цветочек?» Горящий груз свистнул в воздухе и положил несколько витков цепи на его шею. Не успела публика ахнуть, как Вёх выпутался из ловушки.

«Да куда ты всё пялишься?!»

Снаряд оказался над головой, и Наг среагировал точно вовремя, выдув на него горючий порошок. Клуб огня шикнул и растворился в темноте.

И тут Змеёныш догадался: девочка смотрит на Корна. И хлопает она тоже совсем не артистам, а просто в такт.

Задетое самолюбие успокоилось: они явно знакомы. Наг сосредоточился на ритме, развернулся несколько раз в круге, который нарисовал пламенем в воздухе. Тихий рокот огня, сдержанный пируэт, цепь снова поймала его в петлю, в этот раз он показал за спиной скрещенные руки, и казалось, ему уже точно передавит горло и прилетит в лицо раскалённый снаряд. Но это был лишь фокус, он снова дал витку слететь и услышал заслуженные аплодисменты.

Вакса вышла на середину со своими горящими веерами из штырей. Змеёныш незаметно высыпал в рот ещё порошка, сделал носом осторожный глубокий вдох и с силой выдул над огоньками Ваксы громадный пламенный бутон, тут же раскрывшийся и опавший. Фокус был его гордостью, никто не знал, как он в этот момент обходился без жидкого горючего, дававшего брызги. Вёх однажды так отравился керосином, что поклялся изобрести метод побезопаснее и теперь хранил рецепт в тайне от чужаков.

Юркнув в темноту, он проскользнул под тент, блаженно рухнул на пустой ящик и перевёл дух. Потом дотянулся до любимой фляги и промочил горло. На боку у неё красовался автограф известного музыканта, двоюродного брата Инкриза. Сделав пару глотков воды, Змеёныш догадался не переодеваться, а ворваться на торговые ряды как есть, пока свежа память о его выступлении.

— Где твой брательник? — вдруг крикнул какой-то проходимец, сдвинув боковое полотно, закрывавшее артистов от чужих глаз.

От такой наглости Вёх вздрогнул и нахмурился.

— На сцене же играет.

С невежей топтались ещё двое ребят, один из которых гаркнул:

— Скажи, чтоб подходил в «Чертовник»!

— Да вот ещё! — Змеёныш схватил тряпку, пропитанную горючим, швырнул, но не попал ею в нарушителей спокойствия.

«Оп, я угадал, — подметил он. — Кажется, это те же придурки, что стояли возле куколки. И все они знают Корна».

Немного остыв от праведного гнева, он вернулся к своему плану и направился вразвалку туда, откуда хлопали усерднее всего. Масляные фонари, свечи и факелы проливали свет на прилавки. За ними Вёх, к своей радости, обнаружил много молоденьких продавщиц. Он скукурузил мину звезды, у которой куры денег не клюют, и стал медленно прогуливаться вдоль торжища, пока его не окликнули:

— Попробуйте наш мёд! Есть свежие соты с червём, не проходите мимо!

— Хм! Червей егерям предлагай, а у меня и без них пока всё работает, — отозвался Змеёныш с шутливым высокомерием.

Веснушчатая девушка плотоядно хохотнула, отсекла приличный ломоть от жёлтого воскового языка и протянула его на кончике ножа.

— Кто о чём думает! Больно ты худенький, таких только откармливать. Угощайся, сластёна.

Он взял её за руку, якобы придерживая нож, и склевал свой заработанный честным обаянием обломок сот. Кисло-сладкий, хрупкий, с пыльцой и ароматными белёсыми крышечками. Воск можно было хоть до утра жевать.

Вдруг краем глаза он заметил жёлтое платье в нескольких шагах от себя и замер.

«Девочка-синичка ходит совсем рядом, — оскалился Наг. — Нальём ей за шиворот мёда из лотка? Облизать бы ей шею при этом, вот будет потеха! Её папашка бы от такого из штиблет выпрыгнул».

— Не мечтай! — огрызнулся он вслух.

— А? — захлопала выгоревшими ресницами продавщица.

— Красотка! — подмигнул Вёх.

Позже он пожалел, что отказался от червей. Умнее было бы запастись ими и заодно продавщицей под предлогом опробовать их чудодейственную силу, потому что свои природные силы он истратил на борьбу с жарой, подготовку и трюки. По крайней мере, авантюра с мёдом удалась, тащиться домой по разбитой дороге стало чуть веселее.

К вечернему костру Вёх неизменно приходил последним — до такой степени ему было лень искать хворост. Специально задерживаться в этот раз не пришлось, все ушли раньше, пока он мотался по рынку.

Дома он бросил вещи в угол, наскоро вытер лицо, сменил одежду и поспешил за пригорок, где отдыхали юные циркачи. Некогда мусорные старатели вырыли в том месте небольшой котлован. Неизвестно, что хорошего они нашли под толщей песка и хлама, но место для посиделок получилось отменное. Даже если встать во весь рост, тебя ниоткуда не будет видно, обитателей ямы выдавали только дым да голоса.

Вакса обернулась на звук шагов. Окинув Вёха быстрым взглядом, спросила:

— Не видел Корна?

— Он ушёл с ребятами в кабак, кажется. Три парня и девушка.

— Что за девушка?

— Марамойка в глупом платьице. Надо же, потянуло на городских…

В ответ она промолчала, только продолжила увлечённо плавить в огне кусок древней подмётки, который жутко дымил и кипел, роняя на угли ядовитые капли. Была у Ваксы идиотская привычка жечь разные мелкие предметы. У неё даже водилась зажигалка — настоящая, дорогая, с откидывающейся крышкой. Непонятно было, как она ещё ни разу не устроила пожар.

Рядом с Ваксой стояло две банки пива. Вряд ли она собиралась выпить их одна.

Корн, конечно, волен гулять с кем и где хочет. Он не являлся ей ни настоящим братом, ни парнем, но раньше их редко можно было увидеть порознь. А теперь он даже не проводил вечера у костра.

— Что с него взять, он просто лабух, не артист, — зачем-то небрежно добавил Вёх.

— А ты просто чумазая шлюха, — раздражённо проговорила Деревяшка. — Лабухи за такие речи оторвали бы тебе уши. Многие из них — отличные артисты.

— Вот за чумазую обидно, я хоть гуталин смываю с рожи.

Вёх устроился у огня и стал внимать непривычному молчанию, поглядывая на девушек. В руках Тисы мелькала металлическая трубка, которую она оборачивала резиновым жгутом — готовила новый сердечник для оплётки шнуром. Так рождались самые отменные кнуты, от Инносенс до бойкого Юстифи. Она научилась красиво и плотно плести, и не только для выступлений: работяги покупали у неё волчатки с тяжёлыми наконечниками, которыми колотили злых дворняг и пьяных идиотов. Вёх бы тоже научился, но он был удивительно плохо приспособлен к любой работе, кроме развлечения публики. Часто он чувствовал, что, когда возвращается в толпу и занимает в ней место, сначала гаснет, а потом и вовсе вызывает ненависть, хотя ничего для этого не делает. Мир ненавидел его, и спастись он мог только на сцене.

Была у этого хренового отношения одна причина, с которой Змеёныш ничего не мог поделать. Уж очень он лицом напоминал ненавистных городу соседей из резервации. Их называли дикарями или беста. Вёх не хотел верить в то, что где-то там его настоящие родители.

— Всякая грустнота из-за вас лезет в голову, — пожаловался Змеёныш, — что такие унылые?

— Так развлеки нас, хренов клоун. Знаем мы, что тебе хорошо помещается в голову, — Деревяшка оттопырила щёку.

— Да хорош уже! Сто раз пошутили, на сто первый не смешно.

— На, не копти, — Тиса протянула банку, в которой набухли мутные пузыри.

— Ух ты! Деревяшкина бражка! — Вёх сцапал бутылку и тут же к ней присосался.

Медовая брага набрала столько оборотов на жаре, что начала горчить, но совсем чуточку. Змеёныш блаженно упал на спину, катая во рту привкус конца лета. Через несколько минут начали подрагивать мышцы и в голове поселился тихий тонкий звон. Небо дрогнуло и стало прозрачным, бездонным. Звёзд сверкала целая пропасть — погода наладилась. Такие алмазы в ночи предупреждали о засухе.

— Тебе тоже не помешает ещё выпить. Да не придёт он! — вкрадчиво сказала Тиса.

Вакса вздохнула:

— Завтра дел по горло. Лучше не надо.

— До утра из тебя вся пьянь вытечет.

— Я ещё здесь, дамочки, — осторожно напомнил Вёх.

Он бы тактично смылся и дал посекретничать, но было рано. Дети нередко тянули время, чтобы разминуться со старшими, которые занимались по вечерам совершенно тем же самым, просто одни не хотели видеть других под мухой. Вёх так хорошо знал Инкриза, что легко мог себе представить, как тот, сидя в любимом кресле, подливает ягодного вина в бокал своей Фринни, улыбается, весь размякший, а она, такая смешливая и странно беспечная, мечтает о настоящем доме, вспоминает прежние годы… А ещё они всегда чокаются, как будто отмечают каждый прожитый день.

У Фринни тонкие брови, лучистые светлые глаза, такие добрые и задорные, что казалось, они с самого рождения и по сей день не видели ничего гадкого. Для Вёха она была слишком красивой и молодой, чтобы привязаться к ней только как к матери, но заигрывать он себе не позволял. Наг, пожалуй, испытывал к ней всё сразу и относился как язычник к своей богине: валяясь в ногах, норовил поцеловать горячую косточку лодыжки.

Ночью, засыпая на своей лежанке, Вёх услышал гулкий удар и звон стекла неподалёку. От быстрых шагов Ваксы коснулся щеки ветерок. Раскладушка тихо скрипнула, потом опять. И опять.

Что же она всё ворочается?

Но нет, с её стороны раздавались не скрипы. Раскладушки не шмыгают носом.

«Вакса, конечно, может тебя крепко побить, а может и начать мстить Корну с особым пристрастием, — осторожно нашёптывал Наг, — а мы можем засыпать её комплиментами и всем прочим, казаться такими безопасными, что она не удержится. Ты сможешь с ней сделать всё, что вздумается… В другой день такой номер не пройдёт. Лови момент».

Вёх, зарывшись в подушку лицом, послал его так далеко, как только смог придумать.

Всадник

Утро не задалось вообще ни у кого.

Сидя на земле под навесом, Деревяшка с интересом смотрела на свой мизинец. С минуту назад он сочно хрустнул и теперь торчал под странным углом к ладони. В это время Фринни носилась по всему контейнеру, отыскивая тряпку почище, но эта суета гимнастку почти не отвлекала.

— Зачем вообще нужен мизинец, может, его отрезать, да и всё? — пожала плечами Тиса.

— Ну как «зачем»? — отозвалась стоявшая над ней Вакса, — вдруг станешь богачкой, будешь пить чай из фарфоровой чашечки, что тогда оттопыривать?

Инкриз озабоченно качал головой:

— Неужели тебе совсем не больно? Хорошо, что ещё кость наружу не торчит. Ай-яй-яй, синяк так и наливается!

— Не-а. Даже не щекотно.

Он втянул голову в плечи.

— Я бы уже визжал, как свинья на убое. Бедная моя девочка!

— Подбери сопли, папаша. Я сделала ошибку, я и поплатилась.

Она рывком встала на ноги, едва не оттолкнув его, и ушла вглубь дома, к Фринни.

— Это же Деревяшка, что ей будет? — пожала плачами Вакса.

Инкриз сделал вид, что обиделся и, плетясь за Тисой, пробормотал:

— Никогда не любил ваших грубых прозвищ. Мы не за тем с любовью выбирали вам имена получше.

Собственная неприятность, хоть и мелкая, мешала Вёху посочувствовать Тисе. Он прекрасно знал, что мёд наградит его красными пятнами по всему лицу, когда шёл клянчить кусочек сот, но надеялся на авось. Как выяснилось, он так и не перерос свою дурацкую аллергию и теперь думал, как быть с расплатой за кишкоблудие. Он даже выбрался на свет и взял с собой стул, чтобы обстоятельно рассмотреть, насколько всё плохо. Вакса, крутившаяся под навесом, просто не могла упустить такое из виду. Она метко отщелкнула Вёху в лоб ореховую скорлупку, нашаренную в кармане, и, довольная выходкой, проговорила:

— Теперь у нас полноценный цирк уродов.

— Появились ущербные помимо тебя, — огрызнулся Змеёныш.

Хмыкнув, она отправилась за угол, к бочкам, чтобы в очередной раз умыться. Вёх уже не мог сконцентрироваться на своей беде и махнул рукой, а зеркало вернулось в угол между этажерками. В отличие от Тисы он ещё даже не разминался, надо было поторапливаться.

Снова солнце палило беспощадно. Вёх выступал только вечером, но вчера после заката площадь была ещё горячей, а огонь норовил зацепить неудобную рубашку. Без неё Змеёныш показываться стеснялся, груда костей могла привлечь в первый ряд вместо красавиц гадких проходимцев с мокрыми усами.

Делать каждый день одно и то же — страшная скука, Вёх всякий раз менял трюки, готовил новые, гимнастки тоже не отставали, но для позднего вечера годилось не каждое зрелище. Кнуты и обручи в темноте проигрывали огню.

На этот раз он приготовил балансир — шест, к которому с двух концов было перпендикулярно приделано по спице в обмотке, которую он поджигал. Затем находил на шесте точку равновесия и прокатывал шест по спине, плечам и рукам, отчего казалось, что его давит горящая тележная ось, а он из-под неё ловко выскальзывает, не хватаясь пальцами ни за что. Трюк требовал дьявольской гибкости, но выглядел так шикарно, что Вёх без сожалений убил на тренировки целую зиму. Глядя на то, как огненные колёса отражаются в восхищённых карих глазах Инкриза, он не смог остановиться и довёл трюк до совершенства.

Только Змеёныш хотел в последний раз неспешно прогнать номер и вышел с готовым балансиром на утоптанную грунтовую площадку перед контейнером, как его взгляд упал в календарь у самого входа. Текущий день в нём обвели карандашом.

— Не-е-ет! — опустил плечи Вёх.

О важном, но неприятном легко забываешь. Ведь они не где-то, а в Экзеси, здесь свой распорядок. Почти все преимущества перед постоем в других городках перечёркивала «мусорная повинность».

Он покопался в кармане и нащупал гладкую овечью бабку. Змеёныш не был игроком, и бабка у него водилась только одна, для жребия. Может, повезёт ещё.

— Кукурузина! Вакса! — позвал он.

Долговязый Корн вынырнул из-под притолоки. Увидев на ладони в Вёха косточку,