Глава 2

Мир правит нами

К тому моменту, когда прибыл поезд, я еще не успела окончательно известись. Наличие рядом оживленной ветки в буквальном смысле спасало мне жизнь – едва я, кутаясь в чужую штормовку и уговаривая себя не бежать, ступила на платформу, вдали показались два желтых глаза. Пыхтя и воняя гарью, дизельный тягач подполз к станции. Секунды тянулись, как ртуть, пока короткий состав издевательски неторопливо вытягивался вдоль полуразрушенного настила. Я запретила себе оборачиваться чересчур часто, но пальцы в прохладном кармане куртки буквально вросли в рукоять вальтера.

Тягач чихнул и дернулся в последний раз, замирая. Три вагона за ним синхронно вздрогнули.

К открывшейся двери, выплюнувшей наружу тяжелый пандус, я подошла первой. И, кажется, единственной: на посадку в другие вагоны желающих не намечалось. Значит, долго стоять не будем.

Я нырнула в тамбур, оттерла плечом медлительного смотрителя, на ходу сунув ему положенную мзду. Заставила себя замереть на секунду, пока тот махал фонарем у меня перед глазами. Пальцы сводило от напряжения.

Поезд дрогнул, стуча сцепками. Апатичный смотритель не спеша поднял пандус и захлопнул дверь. За мной больше никто не вошел. Состав, набирая ход, покатился прочь от «Старого укрытия».

А я наконец-то сумела разжать руку.

После Гнева Господня жизнь сосредоточилась вокруг таких укрытий. Не все, конечно, были настолько погаными, как только что покинутое мной. Но не всем и повезло. Когда с неба упал огонь, воспламенив Землю и превратив ее в Ад из библейских легенд, выжить удалось лишь немногим. Ходили слухи, что за несколько часов до катастрофы «избранные» получили послания от Бога, указавшего им путь к спасению. И что сам Ной, создав Ковчеги, собрал в них «каждой твари по паре». Не знаю, так или нет, но сейчас тварей на бедной планетке хватает.

Поезд – один из немногих, курсирующих между укрытиями, – неспешно двигался вперед. Я стояла, привалившись плечом к стенке, и смотрела в крохотное зарешеченное окно. По ту сторону сетки клубилась ночь.

Когда первые смельчаки начали выходить на поверхность – из Ковчегов, стихийных убежищ и даже шахт, – им пришлось нелегко. Природа, до Гнева бывшая матерью, теперь стала врагом. Невидимые озоновые дыры впускали в атмосферу космическую дрянь. Часть суши оказалась затоплена, еще часть – выжжена ударами с воздуха. Словно этого было мало, скопления метана над свалками мегалополисов вспыхнули как спички. Огненные штормы уничтожили то, что осталось после антропогенных разрушений. Будто окончательно выйдя из себя, природа, веками терпевшая надругательства, разбушевалась. Проснувшиеся вулканы безжалостно заливали сушу раскаленной лавой, выплескивая ярость земных недр. Резко скакнувшая температура у поверхности, видимо, подтопила льды на полюсах – уровень океана поднялся, мелкие острова и прибрежные районы ушли под воду.

Облик мира неузнаваемо изменился. Пригодная для жизни территория сократилась до узкой полоски, зажатой между Калеными пустошами и чертой Урсиды[5]. Пустоши, охватившие все средние широты, по слухам, простирались далеко за экватор – но добраться до бывшей срединной линии Земли еще не смог никто: безумная жара и полное отсутствие источников воды не давали ни малейшего шанса. А черта Урсиды – то, что раньше звалось Северным полярным кругом, – обещала каменный снег и бесконечные кислотные штормы.

До сих пор никто точно не знает, сколько лет прошло после Гнева Господня. Когда потомки выживших стали открывать двери убежищ, выяснилось, что каждая такая группка отсчитывала время по-своему. В Ковчегах не было часов, а акумы электронных устройств, принадлежавших спасшимся, за многие годы безнадежно испортились, выработав свой ресурс.

Все настаивали на собственной правоте, и в конце концов несколько общин решили принять единое десятичное время. Год отныне делился на декады, тройки декад собирались в месяц. День дробился на десять часов, час – на десять минут, минута – на десять секунд. Один день прибавлялся к каждой нечетной декаде, за исключением первой – впрочем, это правило нарушалось в високосный год. Его так и прозвали: год первой декады. Нехороший, неправильный год.

Дальше реформаторы не продвинулись. Но не это было самой значительной сложностью…

За сеткой разливалась непроглядная тьма. Ни огонька, ни проблеска света – лишь тусклые блеклые пятна, бросаемые фонарями вагонов. Когда-то в старой книге мне попалась потерявшая всякий глянец иллюстрация: разбрызганные по черной земной поверхности рыжие огоньки. Бесчисленные, словно кровавые брызги после удачного выстрела. Но так больше не будет. Никогда…

Труднее всего оказались сами попытки выжить. Попытки каждодневные, упорные и не всегда успешные. Человек больше не был царем природы. Он, точно жалкий червяк, пытался протянуть следующий день, подбирая обломки и объедки, а Земля насмехалась над ним. Засухи уничтожали посадки, тайфуны сносили укрытия, кислотные дожди отравляли озера и реки. Исчезли привычные растения и животные, и им на смену пришли муты – те, кто мог пить отравленную воду и дышать смесью метана и диоксида азота. А те, кто не мог, умирали – от радиации, яда, голода или от мутовых лап.

Но человек – тварь упрямая куда более, чем муты. Упрямая и живучая – недаром его раньше сравнивали с вирусом. Выходцы из Ковчегов гибли десятками, но выживали сотнями. Привыкли носить респираторы, таскать с собой сигналки на радиацию и газ, строить теплицы и обживать старые многоэтажки, питать портативные батареи энергией обозленного солнца. Копать колодцы и селиться у истоков рек, как на заре человечества, возносить молитвы Богу-из-машины и Бензиновому демону. Люди стремились наверх из душных убежищ и были готовы умирать за возможность видеть свет.

Я покачала головой и встряхнулась, унимая остатки противной дрожи в теле.

Они получили эту возможность. Но она им дорого обошлась.

Очень быстро выходцы из убежищ поняли, что на одном желании жить долго не протянешь. Требовалось что-то еще: подспорье, позволяющее обхитрить восставшую природу и снова занять если не трон ее царя, то хотя бы положение равного. И таким подспорьем стала аугментика.

Несмотря на то что многие технологии были утрачены вместе со сгоревшими книгами и безнадежно разбитыми компьютерами, человечество сохранило осколки прежних знаний. Поселенцы разрозненных Ковчегов сходились вместе, обмениваясь информацией. Как в мифическом Вавилоне, они говорили на разных языках – но в этой версии легенды языковым барьерам не было суждено сломать великий план.

Постепенно выработалась единая жестовая речь. Теперь те, кто мог прочесть книгу на китайском, передавали знания англоязычным, и наоборот. Круг вновь осваиваемых технологий ширился. Появились первые биохакеры – смельчаки, опробовавшие на себе кустарные импланты, – и умельцы-кракеры, чинившие таких смельчаков. Появились первые акумы для имплантов и экзоскелетов. И новая цивилизация, словно ребенок, сделала свой первый значительный шаг…

Акумы стали валютой нового мира. Аугментика обеспечивала выживание, а акумы обеспечивали ее работу. Никто не мог гарантировать, что после имплантации самодельного наворота в грязном подвале ты выживешь – но что без нее ты умрешь, гарантировал сам окружающий мир. Точно так же, как и без респиратора, сигналки и пистолета в кобуре.

Чуть позже появились нафтеры. Самая мощная группировка планеты выросла из горстки энтузиастов, искавших уцелевшие нефтехранилища. Именно нафтеры сумели снова пустить по древним веткам поезда на дизельной тяге, именно они дали возможность разведчикам расширить зону поисков до десятков и сотен миль, вновь оживив старые машины. Но даже дизельщики не смогли вернуть людям господство над миром.

Уезжая в пустоши, ты никогда не знал, вернешься ли живым. Хватит ли в твоей колымаге топлива, чтобы добраться до белых пятен на карте и выставить там свою метку, или же тебя настигнет тайфун. Встретишь ли ты на пути только суслов или же улей-нору мутантов, будет ли и дальше работать сотни раз перезаряженный акум на твоей сигналке – или выйдет из строя, и ты уснешь вечным сном в объятиях угарного газа, метана или другой дряни.

Как и во все времена, смельчаков находилось не много. Все хотели жить, но если выживание требовало риска, то рисковать при этом предпочитали другими. Появились барыги – менялы, скупавшие у разведчиков хабар и продававшие его втридорога. Появились банды, поделившие территорию между собой и бравшие плату за проход все тем же хабаром (впрочем, можно было расплатиться и жизнью). И появились проводники – такие, как я.

Поезд тряхнуло – наверняка разбитый рельсовый стык. Я ухватилась за поручень, ввинченный в стенку тамбура. Состав несколько раз качнулся на рессорах и снова ровно застучал по рельсам.

Дешевое бухло, консервы, сухпайки, чай и кофе, журналы с веселыми картинками – ради всего этого теперь ставили на карту жизнь. Акумы дорожали, а жизнь, наоборот, обесценивалась. Сам по себе человек уже не стоил ничего – ни с точки зрения других, ни с собственной. Толку, если твое сердце бьется? Покажи лучше, что можешь дать.

Десятки раз я водила в пустоши тех, кто просто хотел добыть очередную порцию жратвы или снять с мертвеца уцелевшую куртку, не заплатив при этом местной банде. Я знала тайные тропы и обходные пути и, в отличие от банд, давала гарантию, что не прикончу клиента с хабаром – если, конечно, он не решит поднять руку на меня. Мерзко, конечно, но ведь мне тоже нужно было на что-то жить.

Я побывала в гиблых городах-призраках, полных тишины и затаенной злобы, и в умирающих городах-зомби, где еще теплилась какая-то, порой даже почти человеческая, жизнь. Я сотни раз благодарила умерших – за одежду, обувь, оружие и пищу, перекочевавшие в мои руки. Я возносила молитвы Богу-из-машины, веря, что именно он помог мне уцелеть – даже во время затмения или в дурной високосный год. И, должно быть, мои слова достигали неведомой цели. Пока на пути не встретился Немой…

Я стиснула зубы. Колеса поезда размеренно отбивали свой ритм.

Как бы человечество ни ершилось, не мы правили этим миром, а он – нами. И он диктовал нам свои каноны. Свой безжалостный Сверхновый завет.

Я вздохнула. Ладно. Пора заходить.

В вагоне царил полумрак. «Полу» – потому что каждые три-четыре шага он все же слегка рассеивался подвешенными кое-как лампами. Лампы качались. Пятна света качались им в такт, выхватывая то облезлую отделку, то побитые, будто обгрызенные, перегородки, то давая блик на затворе чьего-нибудь вессона.

Бликов было много. Гораздо больше, чем хотелось бы.

И все же мое сердце билось ровно. В каждом вагоне обязательно есть охрана. И не те хлипкие пареньки, что стерегут станцию. Нет, дизельщики серьезно относятся к безопасности – не пассажиров, конечно, а своей собственной. Поезда слишком ценны, чтобы в них затевать перестрелки, это понимает даже последний болван. И все-таки от безумцев никто не застрахован.

Но что еще хуже – их появление никогда нельзя предугадать. Природа безумца противна любым закономерностям.

Вагон оказался на удивление людным. В свете вспыхивавших сигаретных огоньков темнели силуэты. Едкий дым щипал глаза.

Я продвигалась по узкому коридору, то и дело задевая плечом очередную перегородку, и считала блики. Четыре. Еще четыре. И снова четыре… Черт, здесь вообще свободные места остались?..

Коридор казался нескончаемо длинным, а блики и пятна света уже начали сливаться в одну бесконечную линию, когда мой взгляд выхватил наконец то, чего я ждала: одинокий красный огонек зажженной сигареты. Чуть поодаль, в том же отсеке, привычно блестела отраженным светом оружейная сталь. Двое – значит, место все-таки есть.

– Место есть? – на всякий случай уточнила я, останавливаясь в проходе.

– Найдется, – донеслось в ответ.

Сочтя это за приглашение, я вошла.

Глава 3

Не-барыга

В отсеке было темно – ближайшая лампа висела в добрых трех шагах отсюда. Все, что я могла различить, – вспыхивающую красную точку и сероватый прямоугольник окна, чуть светлее, чем окружающий его мрак. Только сейчас я осознала, что в поезде – как минимум в этом вагоне – есть окна. Надо же, повезло.

Нос защекотало, но не дрянной вонью дешевого курева, а неожиданно мягким и глубоким ароматом. Табак, завистливо подумала я, не крученые бумажки…

Что-то щелкнуло, и сбоку от серого прямоугольника зыбко замерцал портативный фонарик. Подвешенный на крючке кругляшок безжалостно швыряло в стороны – вагон набирал ход. Пятно света металось по стенам, выдергивая из темноты потрепанную отделку, два силуэта, белые лица… Узкий отсек завертелся, меняя местами пол и потолок. Я покачнулась, ухватившись за перегородку, к горлу подкатил горький ком.

Чья-то рука придержала фонарь, вынудив желтоватый луч застыть на полу.

– Благодарю, – буркнула я, сглатывая. Мутило так, что хотелось вместо благодарности послать по матери. Останавливало лишь то, что других свободных мест могло не найтись.

Щурясь, я разглядела сбоку свободный край полки и аккуратно пристроилась на нем. Покосилась на фонарь: обычная лампочка с ручной динамо-машинкой. Света от него хватало ровно на то, чтобы я не споткнулась при входе. Рука невольного попутчика продолжала держать фонарь, не давая ему раскачиваться. И не позволяя рассмотреть ничего, кроме куска истертого линолеума под ногами.

Пожалуй, стоило обзавестись «ночником». Лучше, конечно, имплантированным, но и внешний сейчас пригодился бы. Видеть в инфракрасном удобнее, чем не видеть вообще.

Я отвернулась от желтого пятна и уставилась в перегородку. Точнее туда, где она должна была находиться. После ярко освещенного перрона, после смотрителя с его дотошным размахиванием лампой глаза отказывались привыкать к темноте.

Нехорошо. Ох как нехорошо…

Сквозь стук колес я слышала негромкое дыхание. Да, двое. Один – слева, рядом со мной, не дальше чем в ярде, черт бы побрал эти короткие полки. Второй, что вцепился в фонарь, – наискосок у окна… Рука сама поползла в карман, к успокаивающе прохладному вальтеру.

Красный огонек напротив вспыхнул особенно ярко, и меня обдало волной пряного дыма. В мимолетном алом свете я различила пальцы, скрещенные на сигаретном фильтре. Что-то в этих пальцах показалось мне странным.

– Холод собачий, сушь его побери, – пробурчал сидящий слева и закашлялся. – Будто не местные широты, а хренов север.

Тот, что сидел у окна, сочувственно прицокнул языком. Красный огонек слабо мерцал, высвечивая ровные зубы, зажавшие сигарету. Фонарь качнулся, желтое пятно переползло влево – лампу зацепили за торчащий гвоздь. Теперь в луче света оказалась пола плаща. Ткань с кожаными нашивками покачивалась в такт вагону. Я поежилась. Барыга? Такие плащи обычно носят менялы. Вот только менялы не ездят на поездах, предпочитая экономно плестись пехом. И настоящий табак им точно не по карману.

Плащ шевельнулся. Что-то щелкнуло, сидящий рядом подался вперед, шурша одеждой.

– О, вот спасибо. Давненько не дымил таким… – Остальные слова потонули в надсадном кашле.

Я стянула респиратор. Здесь, конечно, тоже не теплица, но хотя бы нет пыли пополам со спорами всякой дряни. А если будем проезжать кислотные поля, дизельщики врубят сирену.

Курить хотелось неимоверно. Где-то в сумке, возможно, завалялось что-нибудь… Хотя я прекрасно знала, что сигареты закончились еще позавчера.

– Закурите?

Я не сразу сообразила, что реплика адресована мне.

– Не откажусь.

Человек напротив наклонился, на фоне оконного прямоугольника очертился его профиль. В пальцах возникла тонкая черная палочка – незажженная сигарета.

– Прошу.

Аромат табака, трав и мяты защекотал нос. Я стиснула подношение в зубах, изумляясь шелковистой мягкости покровного листа. Нет, определенно не барыга. Те удавятся при одной мысли, что такое можно раздавать бесплатно.

Не-барыга щелкнул зажигалкой. Я медленно затянулась, разглядывая протянутую ко мне руку. Тусклый огонек высветил обтерханные серые гловы[6] и большой палец, зажавший пластиковую кнопку. Кончик пальца был обмотан куском черной изоленты.

Незнакомец отвел ладонь. Я запахнула штормовку и откинулась на жесткую перегородку, с наслаждением вдыхая горьковатый дым. Пустой желудок возмутился, но я мысленно приказала ему заткнуться. Ноющий бок беспокоил куда больше, толчки вагона вспышками отдавались внутри. Я прикусила кончик сигареты так, что почти услышала скрип собственных зубов.

Ничего. Сейчас можно расслабиться. Того, что у меня есть, хватит на проезд до Полосы Фонтанов. А там… Там я что-нибудь найду. Что-нибудь, кого-нибудь – людям всегда нужно куда-то идти. Полоса большая, желающих много. К тому же она севернее.

Я стряхнула пепел на пол. Глупо было останавливаться в дыре вроде «Старого укрытия». Но я не думала, что в этот раз меня найдут так быстро. Мне просто нужен был перерыв. Отдых.

Я попыталась вспомнить, когда в последний раз спала, и не смогла. Откуда-то изнутри всплыла глухая злоба.

Утешало одно: в поезде никого из «немой гвардии» не было. Иначе они уже нарисовались бы здесь, предварительно методично перебаламутив состав от самого тягача в поисках наглой девчонки. Меня.

На сей раз я оставила их с носом, но это ненадолго. Как только Немой сообразит, что я села в поезд, все начнется заново. Он и его кодла не отличаются умом, однако этот недостаток с лихвой компенсируется потрясающей настырностью. У них хватит времени и людей обшарить все укрытия вдоль ветки, и рано или поздно очередь дойдет до Полосы Фонтанов. И к тому времени я должна быть уже далеко.

Должна, потому что в прошлый раз игры Немого закончились для меня парой сломанных ребер и изрядно похудевшим кошельком. На ребра я еще была готова наплевать, но на загубленный «адрен» – нет. Кракеры дерут за починку таких имплантов столько, что потом полгода приходится отрабатывать и еще столько же не спать, матеря умельцев на чем свет стоит. Так что лучше на этот раз подсуетиться и убраться как можно дальше – насколько получится.

При воспоминании о недавнем забеге меня передернуло. Погибший братец не мог похвастаться сообразительностью, и, видимо, это у них семейное. Наверное, Немой родился без языка, как его близнец – без интеллекта. Или ему оттяпали эту не особо важную часть тела за излишнюю болтливость. Как знать.

Носок ботинка поддел отстающий линолеум. Кажется, последний вариант вероятнее.

Я вдохнула пряный дым, слушая уже привычное хеканье кашлюна и разглядывая стежки на плаще не-барыги. Здорово было бы просто грохнуть Немого – он подставляется так, что сам Бог-из-машины велел сделать в этом куске мяса пару дырок. Но не выйдет. Если с ним что-то случится, я не найду себе убежища даже в Каленых пустошах.

Густые клубы сворачивались и извивались в луче света. Воздуха стало ощутимо меньше, и я сдвинулась к проходу, опираясь плечом на перегородку. Пальцы уже начинало обжигать. Я затянулась в последний раз и с сожалением затушила окурок о полку. Проверила вальтер в кармане. Куртка, теперь прикрытая наброшенной сверху штормовкой скелета, в свое время досталась мне задешево и уже успела изрядно обтереться, но я не торопилась ее менять. У этой вещицы оказались весьма объемистые карманы – и в левом очень скоро удобно разместилась самодельная кобура. Несмотря на обилие мутаций среди людей и нелюдей, леворукость до сих пор встречалась редко, а моя собственная не раз спасала мне жизнь. Именно по этой причине я не спешила выставлять напоказ расположение кобуры, да и само ее наличие тоже. Комбо – двойной элемент неожиданности. Я производила впечатление слабой и безоружной девчонки. Но тех, кто велся на эту удочку, ожидал весьма неприятный сюрприз.

Я зевнула. Глаза слипались, под веки словно сыпанули песку. Рос соблазн нарушить неписаное правило: не спать в одном отсеке с двумя незнакомцами.

Я не собиралась спать. Но, если ненадолго прикрыть глаза, держа палец на спусковом крючке, вреда ведь не будет, правда?..

Вагон тряхнуло. Меня ощутимо притиснуло к стенке, плечо врезалось в колючий острый угол. Но проклясть – даже про себя – нерадивого машиниста я не успела.

Поезд встал. Обычно поезда не останавливаются на станциях так резко.

– Какого хрена?..

Кашлюн слева от меня завозился на своем месте. Алая россыпь искр отметила путь упавшей сигареты.

Фонарь погас – я успела заметить обмотки черной изоленты на мелькнувших перед ним пальцах.

Отчетливый щелчок взводимого курка прозвучал в упавшей тишине набатом.

Я дернула из кармана вальтер. Даже если у моих соседей есть «ночники», таиться больше нет смысла.

Просто так дизельщики свои поезда не тормозят.

В коридоре послышался шум, зазвучали приглушенные голоса. Кто-то пробежал мимо, грохоча каблуками, и вновь воцарилась тишина. Я отчаянно щурилась в темноту – силуэты попутчиков исчезли, слившись со мраком, ни одно дуновение не нарушало стеклянность застывшего воздуха. Виски ломило от напряженного вслушивания. На полу слабо тлел оброненный окурок – один.

Когда незнакомец напротив затушил свою сигарету, я не заметила.

Я вжалась в перегородку. Невидящий взгляд метался между узким проемом и окном, за которым повисла вязкая ночь. Палец дрожал на спусковом крючке вальтера. Один шорох, одно движение в чернильной темноте…

В вагоне все замерло. Мне казалось, что я слышу дыхание десятков людей и шипение пневматики в тормозах. Собственное сердце колотилось о ребра до боли. Я вдохнула. Еще раз. Еще, отсчитывая десятичные секунды по ударам пульса.

Ничего.

Занемевшие пальцы шевельнулись.

Это просто техническая стоянка. И не важно, что их не бывает, все же случается рано или поздно в первый раз…

И я уже была готова поверить, когда раздался свист. Далекий-далекий, едва уловимый, где-то даже мелодичный. Совсем не страшный – если не знать, от кого он исходит.

Один бесконечный миг затихший вагон еще молчал.

А потом взорвался криками.

Я вскочила на ноги, правой рукой ухватившись за перегородку. Вальтер слепо метался по сторонам, средний палец застыл на кнопке включения фонаря.

Свист нарастал. Пистолет был мокрым от пота – ребристая рукоять скользила в ладони, теплые струйки стекали по запястью. Я не моргая смотрела на дымчатый прямоугольник окна, где в любой момент могли появиться бесформенные черные клубки.

Свист становился невыносимым, давил на уши, отдаваясь адской пульсацией в ребрах.

Еще немного – и я брошу оружие. Я закричу. Если я не закричу, мой череп взорвется. Если я не заткну уши, не зажмурюсь и не заору…

Пронзительный вопль слева оглушил, расцвел внутри вспышкой боли. Я еще не осознала происходящее, а тело уже разворачивалось и рука с зажатым в ней вальтером застывала на цели. Палец конвульсивно дернулся на кнопке подствольника, и белый луч выхватил перекошенное лицо кашлюна.

Он был всего в какой-то паре футов. Огромные глаза с бездонными зрачками, алые от лопнувших сосудов белки – я отчетливо видела каждую красную прожилку на склере. Из-под века медленно сползала капля крови. Луч фонаря тонул в чернилах, поглотивших радужку.

Я не могла понять, какого она цвета, и почему-то меня это очень волновало. Намного больше, чем огромный, карикатурно-рельефный «Питон» в руке кашлюна.

Ствол «Питона» глядел мне в переносицу.

А я глядела в черный зрачок ствола и думала о том, что где-то там внутри таится смерть.

«Питон» дрогнул. Сухощавый палец на крючке начал сгибаться – медленно-медленно, будто под водой, фаланга с кривым ногтем поползла вниз, зажимая спуск.

– В сторону!

Что-то схватило меня за плечо, развернуло, впечатывая спиной в перегородку. Над ухом свистнуло, лицо обдало волной горячего воздуха. Два выстрела слились в один сплошной раскат грома.

Глава 4

Золоченая богиня

Когда я пришла в себя, вокруг снова властвовала тишина. Исчезнув, проклятый свист оставил неприятную пустоту. Равномерно постукивали колеса. Где-то щелкало.

Я сидела, прислонившись к перегородке. Вагон покачивало на рельсовых стыках, через дверной проем из коридора просачивался холод. Вальтер в ладони казался куском льда.

Портативный фонарь, подвешенный над окном, теперь освещал большую часть отсека. Я скосила взор влево и содрогнулась: в углу лежал кашлюн, закатив невидящие глаза. Алая полоса, сбежавшая из аккуратной дырки в его лбу, расчертила худое лицо на две равные половинки.

– Не все выдерживают свистунов, – послышалось сбоку.

Я повернулась, чтобы встретиться взглядом с не-барыгой.

Первым, что обращало на себя внимание, была тонкая косая линия, отчеркнувшая скулы. Узкий шрам тянулся ровной чертой под глазами, переползал через переносицу. Как будто кто-то решил провести по коже карандашом – но отвлекся, и полоса вышла слегка наклонной.

Незнакомец спокойно смотрел мне в лицо. Удивительно светлые глаза, бледно-карие с медовым оттенком. Когда-то я пробовала мед – купила по баснословной цене у одного бывшего бира. Та тягучая сладкая масса переливалась таким же золотом.

Лоб попутчика украшала затейливая полумаска, сдвинутая вверх за ненадобностью. Овальные линзы-зеркала в широкой изогнутой пластине – черный пластик с резиновыми уплотнителями по краям, обточенный по форме носа и скул. Вещица явно кустарная. Эластичная лента плотно обхватывала виски, прижимаясь к гладко зачесанным волосам. Темно-русые пряди были собраны в хвост.

– Все в порядке?

Я вздрогнула. Лихорадочно выщелкнула магазин из вальтера – все восемь патронов оказались на месте.

– Нормально… – медленно протянула я, вгоняя магазин на место.

Значит, кашлюна пристрелил этот тип. И мне стоило сказать ему спасибо, большое спасибо – если бы не он, с мозгами наружу сейчас валялась бы я. Свистуны на всех влияют по-разному, и нет ничего удивительного в том, что кашлюн вдруг решил прикончить незваную соседку. Странно другое: зачем незнакомец полез на рожон? Подставился под пулю ради случайной девки. Своя шкура – одна, и рисковать ею даже за деньги не все берутся. А этот – просто так… Двинутый, что ли?

Я поерзала. Каждый сам за себя. Это первое правило, писаное и неписаное, впитываемое со всей дрянью, которой тебя кормят. Железное правило, многократно доказанное, впаянное в мозг надежней всякой аугментики. Нарушил – не жилец. Так какого?..

Загадочный тип между тем окинул меня еще одним долгим взглядом и развернулся вполоборота. Под плащом мелькнула кобура на потрепанном черном ремне.

Я вспомнила, как одновременно прозвучали два выстрела, и покосилась вправо. В перегородке зияла аккуратная дырка триста пятьдесят седьмого калибра, окаймленная хлопьями почерневшей краски. Я представила, что такая же дырка могла бы украшать мою голову. Во рту стало кисло. На память пришел грубоватый сильный толчок, отбросивший меня на перегородку – прочь с траектории пули. Не полегчало.

– Говорят, дизельщики ищут способ защиты от свистунов. – Незнакомец рылся в рюкзаке, стоящем рядом с ним на полке. Что-то звякнуло.

– Да ничего они не найдут, – буркнула я. – Как можно защититься от того, о чем ни черта не знаешь? Нафтеры только трупы убирать горазды. Скоро явятся, кстати.

– Поезд сам по себе – неплохая защита, – возразил мой невольный попутчик. Рука в серой глове вынула из рюкзака плоскую железную флягу. Незнакомец свинтил крышку. Я смотрела, как он подносит флягу к губам и делает глоток. На пальцах, обхвативших металл, красовались обмотки черной изоленты – аккурат там, где положено находиться ногтям.

Почему-то мне не хотелось говорить ему спасибо.

Незнакомец протянул флягу мне. Пахнуло горечью с душистой резкой нотой. Не стесняясь, я извлекла из кармана сигналку и поводила перед горлышком. Прибор молчал, значит, пить было можно.

Странный попутчик смотрел на меня прищурившись, – ровные щелки глаз диссонировали с чуть наклонной чертой шрама. Я взяла флягу.

Никому нельзя доверять – если кто-то отпил из тары, это еще не значит, что внутри не яд. Некоторые муты и «жгучую воду» хлещут будь здоров. А тот, кто знает правила и соблюдает их, – просто знает и соблюдает. И вовсе не заслуживает доверия авансом.

Питье оказалось действительно хорошим. Маслянистая жидкость растеклась во рту, обволакивая язык, заструилась, чуть щекоча, в горло и лишь там, будто вмиг нагревшись, потекла лавовой рекой. В груди мгновенно стало жарко.

– Виски, – сказал незнакомец. Напиток, который он называл виски, хранил аромат его сигареты. – Лучшее, что удалось выменять в здешних краях.

– Мне сложно даже вообразить, на что можно выменять такое. – Я вернула фляжку. На миг наши пальцы соприкоснулись, и я вздрогнула: мне на кожу словно брызнули кипятком.

Стук шагов и шум заглушили ответ незнакомца. В дверном проеме нарисовались два дизельщика – широкоплечие «шкафы» в засаленных комбинезонах и перчатках. В отсеке стало тесно.

– Один? – деловито спросил первый, кивая на труп в углу.

Второй торчал у дверей, упираясь плечами в лутки.

– Один, – подтвердил мой попутчик.

Привычным движением дизельщик ухватил кашлюна под мышки и не церемонясь стащил с полки. Полулысая черепушка отчетливо стукнула об пол.

– Забирай, – кивнул «шкаф» своему напарнику.

Тот взял тело за ноги и поволок в коридор. Макушка трупа выбивала глухую дробь в такт колесам.

Оставшийся дизельщик быстро оглядел отсек. Тощий серый баул кашлюна сиротливо торчал с края полки. «Шкаф» подобрал сумку и вышел. Незнакомец проводил его внимательным взглядом светлых глаз, остановившимся на потрепанном пластикате баула.

Я подтянула под себя ноги, прижимаясь к жесткой перегородке, как к родной матери. Железка давала хоть какую-то опору спине, помогая сохранять видимость непринужденной позы. А я подозревала, что выгляжу сейчас немногим лучше, чем кашлюн.

Тепло, вызванное виски, улетучилось. В животе урчало – к счастью, тихо, но противное сосание под ложечкой продолжало нарастать. К нему добавлялась ноющая боль в боку, никак не желавшая проходить. Штормовка, надетая поверх кожанки, казалась чугунной.

Глаза закрывались. Чтобы хоть как-то отвлечься, я сосредоточилась на своем странном попутчике. После краткого явления дизельщиков разговор увял, и незнакомец сидел молча, уставившись в чернильное окно. А я, в свою очередь, уставилась на него.

Косая черта шрама роднила его с шаманами – огнеязычники обожают разукрашивать себя подобными узорами. Забавно, но в профиль эта линия смотрелась довольно органично, гармонируя с прямым носом. Вполне нормально, если не знать об отсутствии симметрии с другой стороны.

Я перевела взгляд на угол, опустевший после кашлюна. Вряд ли в бауле этого хиляка было что-нибудь ценное. В любом случае все имущество бедолаги теперь принадлежит нафтерам. Интересно, незнакомец успел порыться в сокровищах, пока я отдыхала рядышком с трупом?

Будто отвечая на молчаливый вопрос, не-барыга повернулся ко мне:

– Интересный подход у этих ребят. – Он кивнул на дверной проем. – Проезд здесь порой обходится намного дороже номинальной платы.

– Нафтеры не обязаны никого охранять. – Я пожала плечами и сморщилась: под ребра словно ткнули раскаленным прутом. – Они просто везут людей из точки А в точку Б. И на время пути мы, можно сказать, их собственность. Живой пассажир имеет право распоряжаться собой. Право распоряжаться и святую обязанность себя защищать. Но если уж где-то на пути до точки Б живой пассажир превращается в мертвого, то сам виноват. Компенсация за хлопоты – тело и все, что при нем.

Я осеклась, сообразив, что озвучиваю прописные истины.

– Говорю же, интересный подход, – невозмутимо заключил мой попутчик. И добавил: – Вот так я остался без проводника. И без компенсаций, кстати.

Удержать равнодушное выражение лица стоило мне немалых усилий. Ходячее недоразумение, выкашливавшее собственные легкие, было проводником? Я бы удивилась, если бы кашлюн пережил хоть один марш-бросок через баррены[7]. Впрочем, если идти недалеко, то и такие доходяги имеют шанс подзаработать. Изумляло другое. Как бы ни был плох кашлюн, незнакомец нанял его. Заплатил ему. И – пристрелил, едва возникла угроза. Пристрелил человека, который был ему нужен, защищая совершенно чужую и бесполезную девку. Это не укладывалось в голове.

Я уставилась в пол, лихорадочно соображая. Допустим, этот чудак спасал свою шкуру. Импульс свистунов на всех действует по-разному: кто-то его игнорирует, кто-то лишается рассудка навсегда, а кто-то приходит в себя через пару минут, натворив дел. Идя от простейшего, можно предположить, что незнакомец перестраховался и заблаговременно устранил угрозу, не дожидаясь, пока кашлюн начнет палить во все стороны и в него в том числе… Вот только доходяга целился в меня. Исключительно в меня. И вполне мог успокоиться и вернуться к реальности, выпустив в незваную соседку пару пуль. Труп был бы при любом раскладе, но труп твоего проводника или труп случайной девицы – разные вещи.

Логика не выстраивалась.

– Еще виски?.. – полупопросила я.

Пауза в разговоре требовала заполнения. Наблюдая, как попутчик вынимает флягу, я прокручивала ситуацию в голове. Возможно, этот тип со шрамом струсил и решил не выяснять, придет ли в себя кашлюн. С другой стороны, зачем трусу проводник? Те, кто боится, сидят дома и не высовываются. Идут в барыги, содержат притоны… Да и не похож он на труса. На двинутого – да, но правила знает и говорит складно. И удивляется очевидным вещам, хотя заметно, что эти вещи ему не в новинку…

Внятных объяснений не находилось. Я механически глотнула виски, который обжег небо и проскользнул в горло безвкусным комком.

Незнакомец, не спрашивая, подал мне сигарету. Наклонился, протянул зажигалку. Рукав его плаща вздернулся, и между обшлагом и затянутой в перчатку кистью мелькнул узорный рисунок на запястье – стилизованный огонь. В колеблющемся свете фонаря тонкие лучи, бегущие по коже, ветвились и сливались, исчезая под манжетой рубашки.

Я кивнула и поспешно отстранилась, втягивая плотный дым. С шаманами мне еще не приходилось встречаться. Что ж, если странный тип – огнеязычник, это многое объясняет. У тех двинутый каждый первый. Чего стоят одни младенческие метки… Жуткие люди. Хотя нафтеры их терпят и даже поддерживают – подозреваю, больше для того, чтобы не пакостили. Но с каких это пор шаманы путешествуют в поездах? Да их и ящиком консервов не заманишь в брюхо «железного зверя»!

Незнакомец меж тем раздумчиво смолил свою сигарету. В отсеке уже повис белесый туман – не повезет тому, кто решит к нам подсесть на следующей станции. Но парадоксальным образом становилось холоднее, как будто из прохода через дверной проем вместе с темнотой заползала стужа. Я ежилась в штормовке, пряча в карман то одну руку, то другую. Сигарета не грела. Виски не грел, в животе продолжало урчать. Мне нужна была еда. Еда и отдых, но и с тем и с другим придется ждать до Полосы Фонтанов.

Фонарь над окном мерно раскачивался, постукивая в такт колесам – ту-тук, ту-тук. Ту-тук, ту-тук. Ноги в ботинках окончательно обледенели. Интересно, не нашлось бы в бауле кашлюна лишней пары носков?..

Меня вдруг бросило в жар – так, что заполыхали уши. Должно быть, виски сыграл со мной злую шутку, если я упустила очевидное. Шаманы не ищут проводников; шаманы вообще никому не доверяют, кроме своего бензинового демона. Значит, мой попутчик – никакой не шаман. И проводник ему по-прежнему нужен.

– Нужен проводник?

Мой голос прозвучал странно глухо.

Незнакомец посмотрел на меня. Долгую секунду мерил взглядом, будто заново оценивая. В глубине зрачков съежилось мое отражение.

Держа сигарету в левой руке, загадочный тип молча положил правую накрест на грудь. Пальцы коснулись плеча. Четыре пальца, за исключением поджатого большого. Вот так так…

«Белая» зона. Земли за пределами известных областей. Север, конечно, – потому что южные территории навсегда отделены страшной полосой Каленых пустошей. Четыре пальца – четыре зоны, от безопасной «зеленой» до неизведанной и, значит, почти наверняка смертельной «белой». Наверняка смертельной. И он собрался туда один.

На старых картах Земли почти вся суша исчеркана белыми пятнами. В сравнении с ними зеленые капли убежищ, рыжие точки бывших мегаполисов и даже угрожающе-алые баррены – жалкие крохи. И беда вовсе не в том, что «белых» зон слишком много, а в том, что люди до сих пор не знают, актуальны ли еще эти карты.

В «оранжевой» зоне тебе нечего надеяться на спокойный сон, но ты всегда в курсе, чего ждать, – и берешь с собой мешок для хабара, пистолет для мутов и красноречие для других не особо отважных искателей (или пистолет для них же, если красноречие не помогло). В «алых» областях нужен мешок побольше, а красноречие стоит заменить десятком запасных обойм. Эти зоны еще не разграблены, как «оранжевые», но и не так хорошо изучены. Зато они близко, пусть и не настолько, чтобы встретить в походе закадычного дружка.

«Белая» зона может таить в себе все что угодно. И ее обозначение – четыре пальца из пяти – с жестоким юмором намекает, что там можно лишиться не только пальцев, но и головы.

Должно быть, кашлюн поехал рассудком, если согласился на сделку. Или же тип ему щедро заплатил…

Я сглотнула липкий комок. Еще бы – тот, кто может себе позволить выменять виски, уж точно не беден. Хорошее вознаграждение решило бы многие мои проблемы, но самое главное – избавило бы от надоедливой бражки. Даже если у Немого в мозгу всего одна извилина, этого ему хватит, чтобы не совать голову мутам в глотку. Единственное место, где я смогу быть в безопасности от выродков человеческих, – обитель выродков иного рода. Туда – на север, в «белую» зону – Немой за мной не пойдет. И, наверное, на этот раз поступит умнее – в порядке исключения…

Я продолжала смотреть на условный знак, а пальцы уже сами собой складывались в ответный символ. Улыбка скользнула по губам незнакомца, и в медовых глазах как будто поубавилось настороженности.

– Сколько? – спросил он, опуская руку.

Сколько может стоить жизнь? Я покупала чужие за батарейку, за глоток воды, за банку консервов. Но никогда еще не продавала свою…

Впрочем, мой странный попутчик уже дал мне кое-что вперед: надежду, что он прикроет мою спину там, где меня не отыщет Немой. Казалось, будто этого почти достаточно.

Но еду просто так мне никто не вручит.

– Как далеко идем?

– Сороковая параллель.

Пляшущий над окном фонарь бросал на лицо попутчика косые тени. Не так и далеко, хотя сороковая уже попадает в «белую» зону.

– Мы ищем что-то конкретное?

Еще одна тень скользнула по лицу незнакомца, скрыв выражение его глаз.

– Давайте начнем с того, что нам нужно попасть в конкретное место.

– И что это за место?

– Раньше там находился город. Нью-Йорк. Может, слышали о таком.

– Нью-Йорк? – Я наморщила лоб, вспоминая. – Олд-Йорк, наверное? Мегаполис-призрак.

– М-да, конечно. Олд-Йорк.

Название прозвучало как ругательство. Мысленно я вздохнула. Так всегда. Пойди туда, примерно ясно куда, за тем, не скажу за чем.

Никто не обязан сообщать проводнику о цели – достаточно назвать место. Но место, указанное типом, ничем не выделялось.

– Обычный погибший город, каких множество, – пожала я плечами. – Ничего особенного, ничего важного. Агломерация Олд-Йорк не представляет ценности. Дизельщики уже пытались разведать.

– Возможно, эта агломерация, – едва заметный акцент на последнем слове, – не представляет ценности для тех, кто не в курсе, что искать.

– А вы, значит, в курсе.

– Так мое предложение интересно? – Прищуренные глаза – две короткие ровные черточки над одной длинной, слегка скошенной.

Интересно ли мне идти в разрушенный мегаполис, откуда с большой долей вероятности я не вернусь? Нет. Интересно ли соваться туда, где ежесекундно может настигнуть отравленный дождь, а вода в колодце способна оказаться не благом, а ядом? Снова нет.

Но, если выбирать между медленной и мучительной смертью забесплатно и, возможно, такой же медленной и мучительной, однако в обмен на внушительную сумму, – только идиот остановится на первом варианте. К тому же нутро мне подсказывало, что с мутами, какими бы они ни были в «белой» зоне, договориться проще, чем с Немым.

Я озвучила размер аванса, ожидая, что мой новый наниматель начнет торговаться. Они всегда так делают, даже если, против обыкновения, способны заплатить по полной. Но он смолчал. Кивнул. Рука нырнула в рюкзак и вынула пакет, обмотанный изолентой.

– Здесь двадцать. – Пакет перекочевал в мои руки. Сквозь хлипкий полиэтилен я чувствовала увесистую тяжесть акумов.

Я подковырнула ногтем изоленту. Бережно развернула упаковку.

Акумы были новыми. Ни царапины, ни потертости на аккуратных тусклых боках. Полиэтиленовая обертка гордо поблескивала клеймом мастера.

Вынув из сумки зарядник, я по очереди проверила каждый акум. Прибор отвечал строгим одиночным проблеском индикатора – полный заряд.

Двадцать. Двадцать рабочих акумов – никогда в жизни я не держала в руках столько разом. За такую плату мне пришлось бы трудиться без малого год. И это лишь половина.

Я уложила аванс в свою сумку между запасными обоймами и сменой белья. Тщательно, скрупулезно устроила сверток.

Интересно, не те ли это акумы, которые незнакомец уже отдавал кашлюну? Упаковка от мастера, но явно ранее вскрытая: надрыв на полиэтилене был замаскирован изолентой. Кашлюн тоже оказался не из альтруистов, запросил максимальную таксу. А незнакомец точно знал, сколько стоят такие услуги, и заранее подготовился.

Но еще больше интересно другое: этот тип владеет жестовым жаргоном проводников. И он явно проверял меня, показывая запросный символ, хотя никакой нужды в этом не было. Запросник используется там, где много людей, – в притонах, барах, на меновых площадках. Все равно что встать с табличкой на груди: «Ищу проводника».

Обычно знания нанимателей ограничиваются этим самым запросником. Но тип понял мой ответный жест.

Я застегнула молнию на сумке. Он проверял меня, а я – его. Прекрасное начало.

Не местный, конечно. Глупо спрашивать откуда – все равно не скажет. Никто и никогда не говорит. Не принято. Да и был бы местным – пошел бы сам, а не искал человека, знающего окрестности. Бессмысленно платить за то, что тебя проведут, если ты и в одиночку спокойно проберешься. А когда точка назначения лежит в «белой» зоне, то наличие рядом спутника вообще ничего не решает. Плюс один или минус один – в любом случае плохо, как в дурацкой старой шутке. Но до белых пятен еще надо дойти.

Олд-Йорк. Кроме расположения у черта на рогах, ничем не примечательный город. Что в нем такого важного, что загадочный тип легко расстался с двадцаткой и готов докинуть еще столько же?

Впрочем, возможно, у него просто этих акумов как грязи. Я сощурилась. Тип не походил на бандита так же, как не походил на барыгу. Он вообще ни на кого не походил. И это – равно как и наем проводника, когда взамен он мог бы лично подрядить целый кортеж дизельщиков, – говорило только об одном.

Он хотел сохранить свои поиски в тайне.

А значит, что бы там ни было – попутчик не солгал. Искомое чего-то да стоит.

– Думаю, нам стоит выйти сразу за Полосой Фонтанов, – сказал мой наниматель. – Дальше ветка забирает восточнее. Тихий Тупик подойдет лучше всего.

– Вы понимаете, что поодиночке – или вдвоем – в такие походы не ходят? – спросила я.

И даже не стала уточнять почему. Скромная компания – не лучший выбор для разведки местности, где мутов больше, чем звезд на небе.

В глазах незнакомца промелькнуло странное выражение: смесь удивления и досады. Как будто всю жизнь слушал бессчетные рассказы о суслах и тут вдруг впервые сам провалился в суслову нору.

– Возможно, те, кто ходит, просто не спешат рассказывать об этом.

Фраза прозвучала так, словно ею пытались заткнуть брешь в разговоре, схватив первое, что попалось под руку. Словно мой попутчик не знал, что с севера никто не возвращался. Что на отправившемся туда в одиночку можно сразу ставить крест, на двоих – два креста и даже самые крутые навороты не спасут, потому что спасаться придется от того, чего никак не ожидал и с чем никогда не встречался.

«Белая» зона остается белой, потому что мертвецы не рисуют карт.

– Предлагаю пока обсудить наш маршрут, – продолжал между тем незнакомец. – До Тупика двенадцать часов, время есть.

– Пять. – Я на всякий случай бросила взгляд на ручной хрономер.

Снова то же выражение, на этот раз ничем не прикрытое. Брови незнакомца сошлись к переносице.

– Пять, конечно. – Он потер виски пальцами. – И, кстати, раз уж мы оказались в связке – почему бы не назваться?

Никакого «кстати» я тут не видела, но тип, несомненно, был прав.

– Вы бывали в Полосе Фонтанов? – спросила я.

– Приходилось. – Незнакомец сдержанно кивнул, наблюдая за мной.

– Там в центре есть одна площадь, посреди которой когда-то был большой фонтан овальной формы. Рядом установлена стела. И на самом верху – золоченая фигурка богини победы. Можете звать меня так же, как эту богиню. Никой.

– Фигурка давно перестала быть золоченой, – заметил попутчик, протягивая мне руку. – Тесла.

Глава 5

Что пророчит стекло?

Не знаю, что он ожидал услышать в ответ, – если, конечно, я правильно истолковала брошенный на меня взгляд. Имя ни о чем мне не говорило.

Мои пальцы встретили касание грубоватой горячей ладони. Короткое сильное пожатие. Шершавые края изоленты царапнули кожу.

– Наш путь будет достаточно долгим, – вновь заговорил Тесла, убирая руку. – У меня нет точной карты, поэтому придется рассчитывать на ваши знания, Ника.

Внутренне я содрогнулась. Не люблю, когда меня называют по имени. И не только потому, что за этим именем стоит. Но вслух, конечно, произнесла другое:

– Вы всерьез думаете найти что-то ценное в этом… Олд-Йорке?

– Я надеюсь.

В его голосе проскользнула странная интонация. Такая бывает у людей, поставивших на карту все, что имеют, – у тех, чья жизнь зависит от того, выгорит ли дело.

– Про север много чего болтают. Будто там сохранились чистые места. И ледяные горы. И нет ни озоновых дыр, ни тайфунов, ни каменного дождя. Но это сказки. Чем дальше на север, тем злее мутанты, вот и все. Спросите дизельщиков, они вам скажут. Никто еще не видел артефактов с севера. Потому что их нет. Там ничего нет. Это миф.

– Но акумы, которые я вам отдал, – не миф. Он вынул из рюкзака жестянку с «ключом» и протянул мне. – Угощайтесь. Почти настоящее мясо.

Я пробурчала слова благодарности, шаря в сумке. Откровенный грабеж в «Укрытии» нанес серьезный урон моему состоянию, но заначка в потайном кармане, к счастью, никуда не делась. Не платить же новому клиенту за угощение его собственными акумами.

Батарейка из скудных запасов перекочевала в руку Теслы. Секундная заминка – и потертый цилиндрик исчез между пальцев, затянутых в серое. Я с наслаждением вскрыла жестянку, согнула «ключ» и запустила импровизированную ложку в почти настоящее мясо.

Одной проблемой меньше.

Жуя пресноватую массу, я исподлобья наблюдала за Теслой. Он вертел в руке батарейку, ловко перебрасывая ее каким-то неуловимым движением. На миг я залюбовалась танцем этих странных пальцев с закованными будто в броню ногтями. И вдруг сообразила, что для пожатия Тесла протягивал мне левую руку. Заранее – словно знал, что я левша.

Батарейка плясала в его правой ладони.

Остатки консервов я доела, не ощущая вкуса, – процесс от этого ничуть не пострадал. Мой новый наниматель оказался весьма наблюдательным. Значит, придется быть вдвойне осторожной.

Я вылизала банку, запила поздний ужин водой из мятой бутылки и растянулась на полке, подсунув под голову свою сумку. Разговор не клеился. Тесла, по-видимому, не спешил делиться нюансами предстоящего похода. А я слишком устала, чтобы эти нюансы выуживать.

Вальтер в кармане успокаивающе оттягивал полу куртки. Я завернулась в штормовку и прикрыла глаза. Боль в боку уходила, растворяясь в сытом тепле.

Пять десятичных часов. Через пять часов снова надо будет выбирать слова, красться окольными путями, слушать загадки и подмечать странности… Смотреть в медовые глаза, держа палец на спусковом крючке.

Пока мы в пути, он меня не тронет. Это я нужна ему, а не наоборот. Это я могла бы пристрелить его и забрать себе и двадцать акумов, и те сокровища, что наверняка хранятся в его рюкзаке – а они там хранятся, не зря же он так легко заплатил, – и его виски, и охренительные сигареты, и даже свою батарейку…

Пять десятичных часов. Давненько я не спала так долго.

В окно светило солнце. Желтая полоса, пробившись между рамой и заслонкой, сползала по стенке отсека.

Какое-то время я следила за этой полоской сквозь полуприкрытые веки. Судя по углу луча, солнце стояло близко к зениту.

Судя по царящей в отсеке жаре – тоже.

Тесла все так же сидел напротив. Из-под капюшона штормовки я видела только его ладонь, расслабленно лежащую на бедре. Ладонь не двигалась. В душном воздухе неподвижно застыли короткие ниточки на обтрепанных краях глов. Солнечный луч играл на пуговицах черной рубашки, золотил потускневшую пряжку ремня.

– Мы прибываем через полчаса.

Я нехотя откинула капюшон и села. Тесла, конечно, и не думал спать – и каким-то образом заметил, что уже не сплю я. От внимательного взгляда светлых глаз мне стало не по себе.

– Дизельщики невероятно пунктуальны, – пробурчала я, сверившись с хрономером. Так и есть – близился исход пятого десятичного часа. Полуденное солнце снаружи палило вовсю, от внешней стенки шел ощутимый жар. Я отодвинулась. Вальтер в кармане нагрелся так, что его стальной бок припекал даже сквозь ткань.

– Надеюсь, вы хорошо отдохнули.

Тесла произнес это своим нейтрально-невозмутимым тоном, к которому я уже начала привыкать. Я покосилась на него. Под скулами залегли глубокие тени, отчего косая черта шрама проступила еще отчетливее. Наверняка всю ночь не сомкнул глаз.

Не отвечая, я прислушалась к себе. Боль в ребрах почти ушла, притупившись до неразличимости. Голова была на удивление ясной, несмотря на рацион из сигарет и виски. Я пошевелилась, разминая затекшие мышцы. С отвращением выбралась из жаркой штормовки. Вдоль позвоночника сползали капли пота.

Я поерзала на полке. За ночь к нам так никто и не подсел, и спокойный сон сотворил чудеса. Я осторожно размялась, ожидая услышать протестующий писк аугментики, но все было тихо. Корка соли на коже подсохла и при каждом движении трескалась. Под одежду будто насыпали песка. Взмокшая блузка прилипла к спине, брюки пропитались потом. Очень хотелось стянуть эти тряпки к чертям, но я ограничилась тем, что расстегнула куртку.

Снаружи доносились голоса, глухая перебранка и шум. Насточертевшее колесное «ту-тук» отдавалось в голове.

Я проверила содержимое сумки. Вынула и продула респиратор, расправила защитную ленту. На гладкой темной поверхности белели свежие царапины – результат недавних забегов. Плохо. Каждая царапина – потенциальный солнечный ожог, и чем их больше, тем выше шанс спалить глаза под ноль. Эти ленты стоят целое состояние и с каждым годом дорожают… Сука Немой. Только купила защитку.

Возясь с вещами, я искоса поглядывала на Теслу. Он тоже что-то перебирал в своем рюкзаке. Стянутый широкими ремнями баул не выглядел объемистым, его поверхность мягко переливалась на свету. Серые волокна плетения поблескивали, попадая в солнечный луч.

Кевлар. Целое полотно кевлара. Я прищурилась. Неужто мой наниматель так боится пули в спину? И если да – не стоит ли и мне ее опасаться?..

Тихий Тупик встретил нас гробовым молчанием. Как только поезд утянулся вдаль, безмолвие упало на крохотную станцию плотным покрывалом. Я поежилась. Ни движения, ни ветерка. Одно из самых отдаленных убежищ недаром носило такое название. Одинокую стену напротив испещряли криво выведенные буквы. В названии остановки вдруг почудилось нечто зловещее.

Жара обрушилась сверху, едва мы ступили на рассохшиеся доски платформы. Кроме нас, никто не сошел с поезда и не сел в него – мы были единственными людьми на залитом солнцем деревянном настиле. Я почувствовала, как расслабляются плечи. До следующего рейса несколько часов. Бесценные несколько часов, которые я могу провести в безопасности. Относительной, конечно.

Я покосилась на Теслу. Он стоял, разглядывая кусок стены с названием станции, и, казалось, что-то прикидывал в уме. За зеркальной маской не было видно глаз, нижнюю часть лица скрывал респиратор. Широкие полы плаща с кожаными нашивками прятали под собой кобуру, темная шляпа бросала тень на скулы. Многочисленные карманы походных брюк явно не пустовали, а на истертых ботинках вместо шнурков красовались тонкие железные жгуты. Концы жгутов исчезали в ребристых кругляшах у верхушки голенища.

Рюкзак попутчика был тяжелым даже на вид. Я поежилась, чувствуя, как щекотно пробираются по ребрам струйки пота. Собственная сумка давила на плечо.

Тесла повернулся ко мне:

– Бывали здесь раньше?

Респиратор исказил его тон, придав жутковатую приглушенность. Слова упали в тишину и утонули в ней, резко, будто захлебнувшись. Я поежилась вторично, глядя на руины с названием. Инфернальное место.

– К счастью, нет.

– Что ж, тогда поищем вместе.

Мы прошли сквозь голый проем в исписанной стене. Остатки дверной коробки все еще висели на крошащихся кирпичах. Несмотря на жару, по спине пробежал холодок.

От станции петляла меж невысоких холмов извилистая тропка, в конце которой обнаружился полукруг одноэтажных построек, обнесенных с тылов подобием забора. «Отдых» – лаконично гласила надпись на картонке, вставленной в окно.

Я уже успела проклясть адскую жару в адском месте и поэтому решительно направилась к зданию с многообещающей табличкой.

– Свободных комнат нет, – сообщил зевающий портье, – но, может, кто к вечеру уберется.

– Это единственный мотель? – уточнил Тесла.

Портье хихикнул:

– Тут и одного-то много.

– И тем не менее мест нет, – кивнул мой попутчик.

– Сходите пока в толкучку. – Портье снова зевнул и пожал плечами. – Позже заглянете, вдруг освободят.

Толкучкой, конечно, это мог назвать только большой оптимист. В просторном зале было совершенно пусто, если не считать дремлющего за стойкой бармена.

– Вам чего? – оживился он, приоткрывая один глаз. – Еда, выпивка, обмен, мальчики, девочки?

– А у вас тут живые люди водятся? – хмыкнула я.

Бармен юмора не понял. Его проснувшийся глаз тупо таращился на нас, второй, так и оставшись сонной щелкой, глядел куда-то в сторону.

– Налейте нам чего-нибудь холодного, – прервал Тесла его подгрузку, выложив на стойку крохотную батарейку.

Хозяин стойки скосил оба глаза на скромную плату.

– За вот это, – он выделил «это» презрительной интонацией, – только жичка.

– Две, – кивнул мой наниматель.

Бармен смерил Теслу скептическим взглядом и выгреб из-под стойки два стакана. Бурча что-то о нескончаемых нищебродах, которые губят его дело, он плеснул в стаканы мутноватой жидкости с вкраплениями белесых хлопьев. На вид жидкость походила на мочу.

Мы сели за относительно чистый стол. Стаканы быстро запотели: мочевидная жичка оказалась восхитительно холодной. Я осушила залпом половину тары, едва почувствовав неожиданно приятный сладкий вкус. Стерла рукой конденсат и приложила ладонь ко лбу.

Ради этого стоит брать даже такую дешевую дрянь.

В моей сумке по-прежнему лежали двадцать акумов. Всего за один можно купить сотню порций, и не подслащенной химической браги, а кое-чего получше. И я была уверена, что в рюкзаке Теслы найдется куда больше, чем скромная батарейка. Чего ради тогда он так скопидомничает?

Или мой наниматель вовсе не так богат и ничего, кроме двадцатки, я от него не дождусь?

Словно подслушав мои мысли, Тесла улыбнулся:

– У этой штуки есть два достоинства… – В его глазах мелькнул лукавый огонек. – Она холодная – раз. И она не разоряет бедолагу бармена – два.

Я усмехнулась. В точку.

– Думаю, среди гостей этого заведения регулярно находятся те, кто способен спасти бизнес несчастного за свои средства. – Тесла глотнул жичку и опустил стакан на стол. – Не вижу смысла пополнять их ряды. Завтра нас обоих тут не будет.

– Не возражаю. – Я пожала плечами, водя пальцем по стеклу. Прозрачные капельки собирались в ручейки, струившиеся в подставленную ладонь.

Действительно, если он предпочитает тратить свои акумы на наш поход, с чего мне возражать?

Мы посидели какое-то время, регулярно ловя неприязненные взгляды бармена. В толкучке было сумрачно, относительно прохладно и тихо. Никто так больше и не почтил своим присутствием это процветающее заведение. Солнечные прямоугольники, ложащиеся на пол сквозь отверстия под самым потолком, незаметно сдвинулись на шаг.

Я потихоньку тянула жичку. Теплея, она теряла свой вкус, а не растворившиеся хлопья концентрата густели и сворачивались в комки. Изрядная доза сладости, однако, успокоила желудок. Откуда, интересно, в это ветром забытое место возят сахар? До меня вдруг дошло, что я забыла проверить напиток сигналкой. Дерьмо. Заболталась – или, что хуже, беготня от Немого так измотала меня, что даже привычные вещи отошли на второй план.

Я залпом опрокинула в себя остатки пойла – сдохну или нет, узнаю через пару дней. С опустевшей тары сиротливо капало. Интересно, что напророчит мне стекло на этот раз?..

Тесла сделал последний глоток и аккуратно пристроил стакан на деревяшке. Он тоже и не подумал достать сигналку. Устал, сказались последствия бессонной ночи?..

Я искоса посмотрела на своего нанимателя. Его осунувшееся лицо оставалось бесстрастным. Наверное, как и я, не жаждет гадать. Этот обычай всегда представлялся мне глупым, хотя уж что-что, а стеклянные емкости самого разного вида даже биры приносили в избытке. Приносили именно для того, чтобы разбить, как все устаревшее и потому опасное. Бессмысленно тяжелое и хрупкое стекло не потащишь с собой в поход, где каждый лишний фунт может стоить тебе жизни, – пластик в этом отношении куда практичнее. Стекло, как и бумажные книги, – пережиток прошлого, а то, что отжило, представляет угрозу. Пустошь не считается с сантиментами, она живет лишь настоящим.

Но примета есть примета – отправляясь в путь, стоит знать, что тебя поджидает. И уж лучше такая информация, чем никакой.

Тесла поднялся. Окантованные черным пальцы подхватили рюкзак.

– Посмотрим, ждет ли нас место.

Пропустив его вперед, я обернулась – чтобы поймать недоумевающий взгляд бармена, застывший на целехоньких стаканах.

Мне в это верилось слабо, но место нас ждало. Портье многозначительно покачал ключами и подмигнул. Такое проявление эмоций выглядело странно, и я приготовилась к неприятным сюрпризам.

Тесла распахнул передо мной дверь. Поглядывая на хрономер, я обошла доставшуюся нам комнату. Против всех ожиданий, номер оказался целым и даже относительно чистым. Разве что в углу валялся хлам, оставленный предыдущим обитателем. Наверняка до нас тут бросил кости разведчик. А теперь он ушел в пустоши, чтобы бросить кости там.

Я пнула хлам носком ботинка. Вряд ли жилец отправился на станцию. До следующего поезда еще часа два – многовато, чтобы ждать на жаре, и так мало, если хочется отдохнуть…

Койка в комнате оказалась всего одна – я мысленно прокляла ехидного портье, – и на той пришлось бы лежать в струнку, чтобы не сверзиться. Зато окна были сделаны на совесть, даже более чем: вместо стекол в рамах тускло поблескивали металлические листы. Единственным источником света служили узкие прорези под потолком. В плоских лучах танцевали пылинки.

– Ладно, – пробормотала я и скинула сумку на пол, – мы здесь ненадолго.

В углу нашлась высохшая раковина с умывальником. Я повернула кран – из бачка нехотя потекла вода. Вслед за сумкой полетела куртка, вальтер из ее кармана перекочевал в карман на штанах. Я набрала полную горсть воды и плеснула в лицо, смывая присохшую корку из пыли и пота. Дернула застежку ветровки и окатила шею. Сквозь шум и плеск сзади донесся негромкий щелчок. Нос уловил щекочущий табачный запах.

Я тихо урчала, освобождаясь от грязесолевого панциря, пока не кончилась вода. Опустевший бачок выдал еще пару капель и затих. В комнате повисло молчание. Я вдруг поняла, что аромат табака, так удачно забивавший тухловатый запах жидкости, рассеялся. Обернулась.

В углу у двери сиротливо приткнулся рюкзак. Теслы не было.

Наверняка пошел осмотреться. Наметить пути отхода… Я покосилась на кевларовое полотно. А что, если мой наниматель тоже от кого-то бежит?..

Колодец нашелся за углом, в чахлом дворике с высоченным забором. Я наполнила ведро рыжеватой водой и потащила в номер, подавив желание по пути засветить портье в его хамоватую лыбу. Все они, что ли, такие ублюдки?

В комнате заметно потемнело – солнце клонилось к закату. Я плюхнула воду в бачок. На стене обнаружилась скромная лампа, оба гнезда для акумов были пусты. На поворот выключателя светильник не среагировал. Я вздохнула. Жлобы. За номер плати да еще и свои акумы сажай. Могли бы солнечные батареи поставить, тут солнца столько, что хоть кабанов жарь.

Я стянула жесткие от засохшего пота штаны и задубевшую ветровку. Блуза на спине еще была влажной, и между лопаток пробежал приятный холодок. Откуда-то сквозило.

Колодезная вода оказалась ледяной. Я подставила голову под кран, вымывая из волос песок и мусор. Встряхнулась, отфыркиваясь, и с сожалением выпрямилась. На спину текло. Я сняла блузку.

На правом боку расплылся уродливый бесформенный синяк. Шипя, я ощупала ребра – целы. И то благо.

«Адрен» тоже не пострадал, как и вся остальная аугментика. Повезло. О бустере, впрочем, я не беспокоилась – чуть больше силы в руке или чуть меньше, не важно. А вот если бы что-то случилось с плечевым «Симбэкзо»… Тогда об усилениях руки можно было бы не волноваться – какой смысл усиливать то, что не работает?

Я проверила заряд акумов на имплантах – пока достаточно. Выудила из сумки полотно портативного солнечного зарядника. В пути пригодится.

Остатки воды ушли за считаные минуты. Я растирала по коже песок и смывала его вместе с засохшим потом. В раковину стекала жижа и сыпались белесые крупинки. Вальтер на груде одежды поблескивал вороненым стволом – дверь в номер оставалась незапертой.

Я выстирала белье и блузку, старательно отжала и натянула прямо на влажное тело. От сквозняка кожа покрылась мурашками, но после удушающей дневной жары озноб освежал. Холодная вода взбодрила, однако сил не придала. Я была вымотана. Измучена бесконечной погоней, в которой роль загнанного зверя отводилась мне. Одной ночи отдыха мало, чтобы вернуться в норму после долгих дней нескончаемого бегства.

Я тупо стояла, уткнувшись лбом в прохладный бачок умывальника, и смотрела на собственные ноги. Тонкие белые волоски прилипли к влажной коже. На безымянном пальце краснела натертость.

Завтра мы уйдем. И не важно куда… Важнее то, что это хоть какой-то шанс.

Штаны с ветровкой пришлось долго мять в руках, чтобы избавить от заскорузлости. Я влезла в кое-как отчищенные тряпки, прихватила вальтер и вышла.

Мотель опоясывала узкая веранда с перекошенными перилами. Я миновала фасад здания и повернула за угол.

Он стоял там, опершись спиной о стену. Заходящее солнце блестело в зеркальных линзах маски. Сброшенный плащ небрежно повис на перилах веранды.

Я подошла ближе. Здесь, в тени, уже ощущалась прохлада. Давящий зной уходил, сменяясь ночной свежестью. С запада дул ветерок.

Тесла кивнул мне, молча протянул сигарету. Сквозняк трепал его рубашку, бросал в лицо непослушные пряди. А я, забыв о куреве, во все глаза смотрела на запястье своего нанимателя.

То, что в поезде я приняла за шаманский рисунок, оказалось совсем не татуировкой.

По коже разбегались молнии. Красновато-белые, слегка выпуклые застывшие ветви со странным металлическим оттенком. Как будто кто-то вплавил в плоть мельчайшие частицы железа.

Тесла сдвинул маску на лоб – потускневшее солнце уже не жгло так сильно – и взглянул на меня. От тугих уплотнителей на его лице остались темные следы. Странная гармония с косым шрамом.

– Что-то не так?

Все так. Кроме того, конечно, что я иду в «белую» зону с человеком, которого совершенно не знаю.

– Вода в колодце, на заднем дворе. Я всю выплескала.

– Я заметил. – Тесла не стал уточнять, что именно. Его взгляд на миг задержался на моих мокрых волосах. В светлых глазах отразилось закатное небо.

Я задумчиво смотрела на него. На потертую бляху ремня в виде волчьей оскаленной пасти. На запястья, снова скрытые манжетами рубашки. На гаснущий окурок, зажатый в тонких пальцах. Кончик сигареты тлел пепельной розой.

Что там, под этой рубашкой? Под слоями изоленты, под истрепанными гловами? Тело может многое рассказать. Разъемы имплантов не скроешь, и по ним почти всегда ясно, чем промышляет человек. Что для него важно, что критично. На теле, как на карте, написан весь жизненный путь. От рождения и до сего момента.

Нет там только одного – будущего.

– Ключи. – Я бросила ему связку. – Осторожней с замком – он заедает.

Глава 6

Дальше никто не знает

У смурного бармена нашелся неожиданно богатый запас еды. Я глазела на аккуратные пакетики с овощами, выложенные рядком на стойке. Округлые бока спелых томатов, таких нежных, что коснись, и лопнут, потекут свежей кровью. Хрусткие даже с виду листья латука. Огурцы, похожие на миниатюрные кактусы, и еще какие-то неизвестные мне овощи – вытянутые, гладкие, густо-бордовые…

Бармен хмыкнул.

– Собственные теплицы, – с оттенком гордости пояснил он. – Ими и живем. Берете что-нибудь?

Я сдвинула в сторону упаковку огурцов. Ну еще бы. Небось приторговывают своими овощами или обмен хороший наладили. Интересно, чья это территория? Какой банде Тихий Тупик отчисляет регулярную мзду, чтобы не трогали?

Теплицы… Как-то мне попалась книга, описывавшая выращивание овощей в специальных закрытых пространствах. Раньше теплицы создавались для того, чтобы защитить хрупкие молодые побеги от ветра и холода. Сейчас же – чтобы дать им хоть какой-то шанс против палящего солнца и кислотных дождей. В сегодняшних «теплицах» впору охлаждаться после изнуряющей жары пустошей.

Ирония в то