Оглавление

Тебе. И всем, кому было больно. Вы не одни. И мне. Посвящается нам.

Пролог

Я обращаюсь к тебе, Солнце.

Скажи, почему ты не светишь?

Раньше прятало тени. Не пропускало к ногам темноту. Подсвечивало синюю бездну, бликами выкладывало белую пену на краях зрачков.

А сейчас исчезло. Ушло, оставив в сапфировой радужке темные пятна.

Я не слышу шепота мыслей. Он научился их скрывать. Пускал пряный дым в кудрявую голову, кожу превращал в хитиновый покров и смотрел.

Смотрел прямо в глаза, обжигая синими льдинками. Ничего не боялся — страх ушел. Все — ушло. Вместе с солнцем.

— Пожалуйста, будь настоящим. Пожалуйста, прекрати закрываться.

Я же готов умолять. Просить, чтобы вновь вдохнуть золотую пыль. Впитать ее в кровь, пустить по венам в самое сердце.

И пусть стучит твоими чувствами.

Пусть стучит.

Тук-тук-тук.

— Извини, — шепчет. Губы растягиваются в улыбке. Ямочка на щеке глотает прозрачную тень. — Я забываюсь.

Это жестоко, честное слово, жестоко.

— Разве ты не рад вернуться? — Хочется закричать. Сорвать голос, но выбить из него ответ. Разбить костяшки об этот вздернутый нос, чтобы коричневые пятна веснушек лопнули алыми брызгами. — Зачем ты отталкиваешь?

Щиколотки морозит буйная прозрачная вода. Мы сидим на берегу ручья. Сидим и смотрим, как бурлит наша не прожитая жизнь.

— Рад. Я же вас с Дэви люблю. Просто… Я забыл, как не отталкивать.

— Значит, вспомни. Это приказ.

Он прищуривается. Взгляд — острее Поющей стали.

— Когда-нибудь, Элибер… я перестану выполнять твои приказы. Когда-нибудь я просто не смогу их выполнить.

Когда-нибудь.

Но не сейчас.

Сизый дым превращается в золотую пыль.

Уходит.

И Солнце наконец отвечает…

Улыбается солеными брызгами на дне сапфировых глаз.

«Я здесь. Я никуда не уходило».

Глава первая

Ривер

В корабле раскрываются трещины. Звезды веселятся, подмигивают и заманивают в бесконечное черное пространство. Жаль, что я их не вижу. Только слышу радостный смех, что раздается над деревянными досками, там, где шумит волнами море, а мир золотится пылью и древней магией.

Все пропало, верно? Я пропал. Наверное, теперь меня можно только ненавидеть.

Судьба ведет заковыристыми тропами. Подумай, куда пришел. Подумай, до чего может довести тебя собственное самомнение, жалкий ты дерьма кусок. Подумай, в какое отчаяние впадешь, если будешь слушать только себя и игнорировать шепот мира. Ублюдок.

Обрывки фраз. Мир плывет. Кто я? Есть ли я вообще? Или же… Какой я идиот. Как же я себя ненавижу.

«Рив, они рядом. Приди в себя, я ничего не могу различить, пока все перед глазами плывет», — решительный голос. Голос-зацепка. Что-то о старой жизни, что-то о нежности и памяти. Что-то родное до ужаса. Было ли что-то роднее там, под звездами? Что-то, что выдергивало из ночных кошмаров раньше.

Музыка. Танцы. Разноцветные радужки глаз. Имболк. Колесо года. Чужие дикие обычаи на моей родине, но такие… Знакомые? Словно под кожей вибрируют.

Утопаю в золотой пыли. Сосредотачиваюсь. Где мое тело? Что сейчас с ним?

Под пальцами — деревянный настил. Руки где-то за спиной — их я почти не чувствую. Затекли, перевязанные веревкой. Сижу, скрюченный, в темноте, в кожу вонзаются занозы, а я ничего не вижу. Страшно одному во мраке. Сожрет тьма. Проглотит и даже костей не оставит, если уже, конечно, этого не сделала.

Тихая поступь шагов. Шаркает по полу подошвами ботинок. Тусклый свет свечи. Пространство окутывает призрачной оранжевой дымкой. Рыжие волосы. Ледяные изумрудные глаза. Мрачная рожа.

— Добрый вечер, Ривер. Наконец-то мы остались с тобой наедине, без цирка и показухи. — Пододвигает стул. Садится, закинув ногу на ногу. Рассматривает холодным хищным взглядом. Кажется, вся его дурость испарилась. Кажется, ее никогда и не было.

«Спроси, зачем. Спроси, понимает ли он, что будет война?» — поднимает золотой шторм. Да подожди, подожди. Что ты такой настырный? Не действуй на нервы, от них и без того мало что осталось.

— Ты… — Собираюсь задать вопросы Последнего Белого Волка, но Аэрон осекает. Поднимает ладонь и переводит взгляд на тени, ползущие от свечи по стенам. Прищуривается. Манит пальцем.

— Мой Властелин! Явитесь и осуществите задуманное. Зачем тянуть?

— Не раздавай советов! — Голос, в котором трубит рой предсмертных криков. Он словно пронизан горечью, болью и ненавистью ко всему живому. Он словно состоит из обрывков звуков, когда воины теряют руки и ноги, когда матери прижимают к груди мертворожденное дитя, когда маленький ребенок видит, как падает на землю мертвый родитель. Все эти крики — отзвук страданий, слитых в единый хор.

Пальцы мои дрожат. Не знаю, как можно разговаривать с этим существом и не свихнуться.

Тьма вибрирует. Клубится черным дымом, шевелит воздух. Через мгновение из нее формируется высокая фигура с широкими плечами. Шаг. Еще один. И вот передо мной тот самый Бог, спрятанный во мгле гостевой спальни в Черном замке.

Изящный и тонкий. Ходячая смерть. Как же в таком случае выглядит Деа, строитель Моста, если эта тварь собрала в своем образе весь человеческий мрак?

— Здравствуй, Срывающий оковы, — произносит Божество и белое, острое лицо искажается в жуткой ухмылке.

Волосы на затылке шевелятся. Ладони потеют. Ох, Эир, да я весь трясусь, как замерзшая шавка. Видать, прав был папаша. Хорошее определение. Только добавить надо, что собака я крайне глупая. Безмозглая даже.

«Ривер, пусти меня».

Нет. Если Богу вздумается меня убить — пусть делает это со мной.

«Мы вместе умрем». — Требовательно. Да что с тобой сделалось, Эличка? Имею ли я право и дальше тебя так называть? И почему ты так хочешь занять мое место? Всего мгновение, и я, может, умру, утащив тебя за собой. Разве ты не понимаешь? Все, Элибер. Конец. Пути закрыты.

«А что ты сделаешь?! Что ты, мать твою, сделаешь?! Я связан, связан, Элибер, и никак этого не избежать!» — пытаюсь докричаться до короля, чтобы осознал, чтобы понял тщетность своих попыток.

— Не старайся, мальчик. Не старайся, — Темный Владыка цокает языком и протягивает раскрытую ладонь Верховному жрецу (взгляд мой бегает от страха, но успевает примечать детали. Ладонь Бога лишена линий. Пустая. Нет росчерка жизни, нет троп судьбы, совсем ничего… А у Кали? У Кали есть? Почему, почему я никогда не присматривался к рукам нашего мерзкого божка?).

Аэрон не отводит от меня взгляд. И на дне его глаз плещется небывалая кровожадность. Желание и нетерпение. Первобытная жестокость. Будто смерть моя осуществит самую вожделенную мечту, будто ждал он ее миллионы лет, бредил во снах и представлял, как пускает мне кровь. Да уж, а я-то думал, что нельзя так сильно мечтать о чьей-то гибели. Пусть я и многим жизнь подпортил, но так на меня еще никто не смотрел. Люди из Совета ему и в подметки не годятся…

Жрец расстегивает темную рясу. Отводит полы и обнажает бок, на котором висят два клинка. Длинный черный ритуальный нож (у Дэви похожий, только рукоять другого цвета и сталь тоньше — аккуратнее и изящнее) и моя Поющая сталь. Во тьме я замечаю, как она разгорается алым сиянием. Драконье пламя.

Интересно, я умру, а дальше что? Освобожусь, наконец-то?

Теперь во все эти клетки после смерти я не верю. Ни в одно слово Аэрона не верю. Слишком они глупые, эти ребята с Востока. Все глупые, Север или Восток — неважно. Уязвленные страхом. Это же… совсем иначе, верно? Все, что я понял перед тем, как оказался здесь. Все, что было до, — видения и заблуждения. Сейчас я вижу истину, и она — в золоте. А значит — и смерти я не боюсь. Только за Элибера и Дэви страшно. Как представлю, что ощутят они, когда почувствуют последние удары моего сердца — желание умирать отпадает.

Чувствую, как растягиваются нити, как вибрируют и скручиваются вокруг запястий ледяными оковами. Разминаю пальцы. Пытаюсь ухватиться за веревки, но не выходит. Это мне запястья сломать надо.

«Сломай. Вырвись», — говорит абсолютно серьезно. Элиберу кажется, что если я буду сражаться до последнего, то мне обязательно удастся выжить в открытом море. Глупости же. Даже если получится… Даже если я смогу справиться… По мне так умереть от ножа терпимее, чем захлебнуться в соленой воде.

«Лучше бы ты сражался. Лучше бы ты попробовал», — спорит, расслышав мои мысли. Не вылезает из головы, пихается острыми локтями, хочет выгнать из тела и занять место. Хочет сам броситься в бой.

Легко сказать, Эличка.

«Мне страшно, Ривер. Мне очень страшно».

«И мне», — отвечаю. Да, пожалуй, я еще никогда так не боялся, как сейчас. Зарежут как свинью, сдохну бесполезным куском мяса.

Сам виноват.

Аэрон вытягивает из ножен ритуальный клинок и вкладывает в раскрытую ладонь Бога.

Темный Владыка усмехается. Делает еще один шаг ко мне. Я вижу, как распахиваются глаза Аэрона, как он облизывает губы от нетерпения и пялится на меня орлом, словно я и не человек больше, а добыча — маленькая загнанная в угол мышь. Или лиса. А Аэрон, разумеется, охотник, что дымом вытравливает меня из норы.

— Давай уже покончим с этим, верно? — спрашивает у меня Бог и замахивается. Вихри соленого воздуха бьют в лицо, когда нож темной мрази рывком опускается к моей шее. Я закрываю глаза. Не хочу видеть. Не хочу слышать.

«Ривер, пожалуйста!» — вскрикивает Дэви. Рвется кожа. Пахнет железом. Шею обжигает раскаленной кочергой, тянется вдоль тонкая чавкающая кровью линия.

Лучше я буду думать о моей чародейке. Лучше буду вспоминать шелковые темные волосы. Лучше буду представлять, как пускаю в них пальцы и накручиваю на кулак.

Последний год моей жизни выдался замечательным. Так я еще никогда не жил, так я еще никогда не чувствовал.

Элибер вздымает золотые облака. Пытается прорваться в мое тело, но я держусь. Не позволяю ему. Не даю в обиду.

Удержу себя. Умру сам. Хоть на что-то сгожусь.

Резь. Кровавые всполохи. Горячая вода рвется из сонной артерии. Я бы схватился за рану пальцами, если бы мог, я бы закричал, но теперь, кажется, понимаю Нессу — потому что крика нет. Не могу издать ни единого звука, кроме хлюпающего чавканья. Кричат Дэви и Элибер. Их вопль я слышу, и мне жаль. Очень.

Одно движение — и кожа рвется пергаментом, одно движение — и воздух выходит из груди. Что такое воздух? Иллюзия. Его же никогда не существовало — было лишь золото. Сверкающая пыль. Звон монет.

Вот, значит, как оно — умирать? Сколько жизней я отнял? Пришло время откупа.

Я распахиваю глаза и вижу клинок, по которому стекают бордовые капли. Это не вино. Это кровь. Вот и все? Все кончено?

Они хватаются руками за шеи. Кричат, сгибаясь пополам. Ощущают мою агонию. «Простите, — думаю я, — это моя вина».

Яд смерти выжигает на шее ошейник. Интересно, меня предадут огню, как полагается, или сделают из моего тела ходячего мертвеца? Интересно, что там с волчьим клеймом? Разрезано пополам?

И тут я слышу шипение моря. Волны разбиваются о скалы, пенятся белой слюной, брызжут солью. А затем раздается визг. Нечеловеческий визг. Взгляд мой туманится, бежит по сторонам, словно я пытаюсь запомнить этот мир, перед тем как шагнуть в Неведомый край смерти.

Почему «словно»? Я же умираю. Прямо сейчас рассыпаюсь в прах, руша мироздание своих близких.

А ведь это ужасно. Только сейчас я по-настоящему осознаю, как больно Дэви и Элиберу. Только сейчас до идиота доходит, что у него две ноги и две руки, а не четыре или пять. Только сейчас понимаю, что оставляю после себя рухнувшие башни чужих замков, что возводились по камушку, и на них золотыми красками выписывалось мое имя — Ривер.

И вдруг я вижу. Вижу ослепительный пламенный свет, рвущийся из глотки Владыки Тьмы. Бог хватается за шею, рычит и скалится, подобно одичавшему зверю, а по бледной коже разливается сиянием тонкая распоротая рана. Огненным, солнечным, ярким. Рвется из тела. О, Эир, до чего же оно красиво и ослепительно!

— Ты спутал. Ты ошибся, поганый рыжий ублюдок, — рычит Бог и с яростью толкает Аэрона на пол. Жрец падает на бок, пытается отползти от Владыки Тьмы, который так и искрит светом. Аэрон мотает головой и закрывает лицо руками в надежде спрятаться от гнева своего повелителя.

— Не мог! Я не мог! В пророчестве говорится…

— Будь проклято твое пророчество! — грохочет Владыка тьмы, подхватывает стул и швыряет в Аэрона.

Хлопок. Глухой удар по макушке.

«Что происходит? Ривер? Ривер! Ты еще здесь?» — нежный, обеспокоенный и растерянный голос. В нем все есть. Шорох зеленой травы, журчание ручья и звон весенней капели. Такой родной, далекий, потерянный тембр.

Моя чародейка. Моя волшебница.

Прости, что больно. Прости, что нет мозга.

Не понимаю. Ничего не понимаю, лежу и хлопаю глазами.

«Ривер… Ривер, твоя рана…» — вымученно бормочет Элибер, и я спохватываюсь.

Разрез на моей шее затягивается. Я чувствую, как сходится кожа, как соединяются ткани и мышцы, как срастается проклятая сонная артерия.

Темный Бог оглядывается и щетинится. Горло его все еще искрит тонкой золотой линией света. Во взгляде темных глаз кипит ненависть, которую он вот-вот выпустит из божественного исполинского лука, притянув тетиву к острым скулам.

— Убери мразь из тени, — приказывает он забившемуся в угол Аэрону. Оглядывается через плечо на трясущегося Жреца. — Сейчас же!

— Что… что у него на шее? Это что — тьма? — испуганно лепечет Жрец, поднимаясь на дрожащих ногах.

— Это твоя ошибка! Ублюдок!

— Она… затягивает ему раны? Это ты делаешь? Тенью? — Аэрон хмурится и медленно направляется ко мне. Вот же говно… Хотел бы я на это посмотреть, но вижу лишь, что кровь больше не льется. Ранка получается? Всего лишь порез? Слабая царапина? Даже клеймо сохранилось? Я что, все еще под знаменем Белого Волка?

Взрываюсь диким хохотом.

Неистовое веселье забирается под кожу, травит ядом остатки крови. Голова моя кружится, взгляд все еще бегает по сторонам, пот стекает с висков горячими солеными каплями, волосы слиплись от крови, но я ничего не могу с собой поделать. Ржу, как скотина, и живот мой сводит от судорог.

— Видишь, да? Видишь, какой я бесполезный? Даже убить меня не получилось, — давлю сквозь смех и вновь ощущаю, как обжигает воздух легкие. Как же прекрасно дышать! Как радостно быть живым и видеть этот мир, эти глупые рожи, эту золотую пыль и поганый тусклый свет свечи!

Удивительно, а ведь совсем недавно я думал, что ничего не значу в нашем золотом треугольнике. Сегодня моя незначительность меня же и спасла. Ха! Не на того наткнулись, ублюдки! Я тот еще бесполезный охлупень!

— Вышвырни. Мразь. Из тени. Сейчас же, — цедит сквозь зубы Бог, и я замечаю, как тает сияние на его бледной шее.

— Куда? Куда мне его девать, скажи на милость? — Жрец впадает в отчаяние. Испуганно косится на своего владыку, пятится в мою сторону, не отрывая взгляда от Темного Бога, спотыкается на дрожащих ногах и еле удерживает равновесие.

Корабль взлетает на волнах. Раскачивается и кренится.

— На палубу выкинь! Пусть чайки ему глаза выклюют! — орет Властелин Тьмы, или как его там… Господин Советник?

— Так ночь придет, — глупо шепчет Жрец. Губы его трясутся, мускулы на лице дергаются. — Ночью ты его снова…

— Это не я! Это поганая магия Бальда и Деа! Ты взял не того, — рычит Бог. Он не шевелится, не сходит с места, но тень, брошенная на стену, вздымается и мчится к Жрецу. Толкает. Аэрон едва удерживается на ногах, хватается за разбитый нос, а Бог продолжает говорить, и голос его звучит угрожающе: — Ты ошибся и теперь будешь платить. И ошибка твоя дорогого стоит.

«Так, значит, мы живы», — Элибер хмурится. Хмурится и сжимает мое плечо золотыми вихрями. В прикосновении этом — тепло и тревога.

— В пророчестве… Сказано… Срывающий оковы, — бормочет Жрец, направляясь ко мне. — Я взял тебе Срывающего оковы. С Поющей сталью. Как смеешь ты оскорблять меня, когда я выполнил часть уговора?

— Это не Срывающий оковы. Срывающий оковы сдох бы. Этот выродок его часть! Значит, пророчество это выдумано для таких тупоголовых, как ты. — Бог сжимает кулаки. Вглядывается в своего подчиненного с отвращением и ненавистью. Плохо справился, Аэронушка… Со всеми бывает, я тоже косячу.

— И как ты, получается. Ты ведь сам мне на него указал, — Аэрон бросает на своего властелина гневный взгляд, а я взрываюсь очередным приступом хохота. Жизнь моя разливается по венам, ко мне возвращается возможность смеяться. Спутали, значит? Вот так просто? Значит, Кали обвел их вокруг пальца. Значит, я здесь не просто так, а защищаю Элибера. Ну вот, я снова в своей тарелке.

О, да… Темный Бог прав. Они еще поплатятся и пожалеют о том, что взяли не того. Они еще пожалеют, что пленили именно меня.

— Обидно, — выдыхаю сквозь смех. — А как это меня так зашило? Я думал, что кончусь тут.

— Он выводит меня из себя. Вышвырни его отсюда, — шипит Темный Владыка и швыряет в меня стул, которым недавно треснул Жреца по голове.

Ох, язык, мой язык. Просил же — отрежьте.

«Ривер… Рив, заткнись… Это опасно», — шипит Элибер, но меня уже не остановить.

Деревянная ножка рассекает висок и распарывает плечо. Кипятком разливается по телу боль. И тут же висок и плечо Бога Тьмы вспыхивают огненным светом. Смех вырывается из груди похрюкиваниями. Вот это ошибочка… Вот это они промахнулись…

— Мразь! Проклятая мразь! — верещит Темный Владыка и, пошатываясь, отступает в темноту. Зажимает раны, искрящиеся самим солнцем. Дэви и Элибер говорили, что я вспыхиваю, как спичка… Это вы, друзья, еще не видели, как Бог Тьмы светится!

Холодное прикосновение. Опускаю глаза на плечо. Тени причудливыми узорами скрывают раны — секунда, и ничего нет. Словно я всегда таким целехоньким и бегал.

— Слушай, дружище… Кали, конечно, намекал, что ты та еще поганая тварь, но вот что меня интересует… Не сочти за грубость, — слезы брыжжут из глаз, а я не могу остановить смех. — Ты случайно не растерял свои божественные гениталии? У Богов есть половые признаки? Или вы, как драконы, яйца откладываете?

Жрец хлопает глазами. Смотрит на меня, как на припадочного, пока его Владыка шипит и тает во тьме.

Иди, иди. Полечись… Не позорься.

Аэрон хватает меня за волосы и грубо тянет к лестнице. Будто мешок с зерном.

— Поаккуратней, — я все еще смеюсь, — а то отобьешь задницу. Владыка твой расстроится. Светиться у него будет небывалым огнем…

— Заткнись, шакал, — фырчит Аэрон и подтирает нос рукавом рясы.

«Рив, не думаю, что Аэрон не сможет причинить тебе боль. По затылку же Богу не прилетело, когда тебя стукнули на верхней палубе», — задумчиво бормочет Элибер.

— Нет, мне, правда, интересно… Будь на моем месте тот, кто вам нужен, он бы умер? — хихикаю, потому что замечаю, как осторожно Аэрон меня потащил.

— Я тебе язык отрежу, раз ты его угомонить не можешь, — срывается с губ Жреца. Не вижу его лица, но чувствую нервную дрожь в пальцах, что сжимают мои волосы.

— О, пожалуйста. Молю тебя. На колени встану, обеспечь только такой услугой.

— Обеспечу. Если Владыке убить тебя не удалось, может, у меня получится. Я-то светом не заискрю. Посоветуюсь с ним и прирежу тебя своими руками, раз мой господин прикоснуться не может. Но сначала ты мне всю информацию выдашь. И про истинного Срывающего оковы, и про все остальное. Понял?

— Не могу обещать. Я терпелив. И не послушен. Ты хоть понимаешь, что натворил? Ты хоть понимаешь, что объявил Фелабеллю войну?

— Лучше, чем ты. Меня этим дерьмом не напугать, поверь. — Рывок. Качусь по верхней палубе и бьюсь головой об мачту. Эх, все мозги ведь выбьют.

«Не переживай, они пожалеют, — грохочет Элибер золотым штормом, — Теперь ты дашь мне поговорить с ними? Теперь, когда знаешь, что Темный Бог не в силах тебя убить?»

«Дам при первой возможности, Эличка. Все будет».

«Подождите. А что, если Аэрон убьет тебя? Что будет тогда? — тихо шепчет Дэви. Ощущаю, как ее тонкие аккуратные пальцы поглаживают шею, как поджимает чародейка губы и сжимает в другой руке кружку с водой».

«Я спрошу у Кали, когда он явится в замок. Обязательно спрошу. Но Аэрон не станет. Ривер им полезен. С помощью Ривера они могут управлять нами. Вот только… почему они не убили его раньше? Почему именно Темный Бог поднял клинок?» — голос Элибера вдумчивый и собранный. Мне бы заглянуть в твои серебряные глаза и увидеть в них того короля, которого я еще не встречал.

Ты изменился. Это слышно. И кажется, в хорошую сторону. В ту, о которой я и мечтать не мог.

«Может, чтобы оборвать нити, Бог должен сам их обрезать?» — размышляет колдунья. На секунду мне удается покинуть свое тело и пробраться в ее. Элибер и Дэви в тронном зале. Последний Белый Волк восседает на троне. Не сутулится. Не дрожит. Не сомневается. Серые волосы стянуты на затылке черной лентой. Во взгляде — сталь.

Ходр трубит. Ревет. Воет.

«А если это сделает кто-то другой? Что будет тогда? Отчего это зависит?» — спрашиваю, чувствуя, как саднит затылок. Небо светлеет. Скоро рассвет. Морской воздух треплет испачканные в крови волосы. Пахнет железом и солью.

«Тебя до этого несколько раз били по голове, и Темный Бог не источал свет. Значит, кто-то другой может тебя избить и убить. Но божественная мразь — нет. Что будет, если тебя убьет Аэрон или другой человек, я знать не хочу. Чуется, что мне это не понравится».

Переворачиваюсь на живот. К горлу подкатывает тошнота. Это мое первое путешествие на корабле. И, кажется, будет оно мучительным.

Хотя, может, дело лишь в разбитой башке. Кудрявый олух. Кстати, а мое ли это раздражение? Моя ли это ненависть к себе, или я ее перенял и позаимствовал у друзей?

Кажется, нет. Кажется, они меня простили.

Стыдно.

«Только не говори, что тебя укачивает», — бормочет Элибер, и я чувствую, что и его самого крутит. Да… Не хватало нам еще морской болезни.

«Дыши, — советует Дэви, — я поделюсь с тобой устойчивостью. Ты можешь быть в трех местах одновременно. Почувствуй, как мы стоим на неподвижной поверхности».

Золото вздымается бледным вихрем над головой. Дальше — редкие звезды, которые жадно проглатывает рассвет.

А вихри сверкают. Натягивают нити, сжимают плечи. Я дышу. Смотрю, как разгорается небо, как пожирает солнце тьму, как раскаляет воздух и день прощается с ночью.

Вот бы и не было их вовсе. Ночи и тьмы.

«Сколько мы будем плыть?» — спрашиваю. Ощущаю под ногами камни Черного замка, и тошнота уходит.

«Неделю или около того, — Элибер выдыхает с неведомым облегчением, трет свербящий затылок. — Мы тебя вытащим. Обещаю. Я закончу дела в Ходре, и мы тебя вытащим».

«Я верю. Верю тебе. Не переживай. Эта неделя окажется самой невыносимой для Темного Бога за все его существование».

«Пожалуйста, не выделывайся. Я не хочу тебя терять».

«Постараюсь, но не обещаю. Ты же меня знаешь. Иногда я просто не могу держать себя в руках. Иногда крышу мне срывает».

«Ривер, и все же будь аккуратнее. Они с тобой не закончили, — советует колдунья, накручивая на указательный палец прядь блестящих волос. Мне бы зарыться в них носом. Мне бы прикоснуться, назвать себя полным дураком и никогда больше не вылезать из-под одеял. Мне бы остаться в этих теплых объятиях, спать, утопая в кошмарах, лишь бы рядом. Охлупень. Проклятый охлупень. Дэви слышит мои мысли, грустно вздыхает, шепчет: — Эй… Ривер, все будет хорошо. Я обещаю. Если не будешь трепать языком. Помни, пожалуйста, что, если тебе его отрежут, мы все это ощутим и спасибо тебе не скажем. У нас есть план. Обещаем, как только ты сойдешь с корабля на сушу, мы тебя выкрадем. Может, не сразу, но постараемся. Долго ты в Кронэдах не пробудешь. Честное слово».

Выдыхаю. Как же тепло. Как же пахнет… Одуванчиками, медом и таволгой. Вот оно — колесо. Вот как смертоносно оно катится.

«Не раскисай. Слушать твое нытье невыносимо, — ворчит Последний Белый Волк. — Рив, Дэви права. Это не конец. Тебя будут пытать. Справишься?».

«А ты?» — тихо посмеиваюсь, но глазами чародейки вижу, что лицо Элибера спокойно.

«За меня не переживай. Разберусь».

«Так вот, как оно? А я думал, что дело во мне. Правда, отчего-то мне казалось, что именно я Срывающий оковы. Оказывается, был не прав».

«Ну и самомнение у тебя, Рив, — уголки губ Элибера ползут вверх. Король Севера покачивает головой. — Не надейся. Для Срывающего оковы у тебя слишком неотесанный вид. Разве может пророчество рассказывать о каком-то неряхе?».

«Я вообще-то в плену, родной. Нашел, когда надо мной насмехаться».

Дэви задумчиво подпирает подбородок ладонью. Чувствую, как тяжел оказался для нее сегодняшний опыт с перерезанием глотки. Мне бы ее обнять, извиниться или на колени встать, умоляя о прощении. Честное слово, я на все готов. Чародейка отмахивается от меня, как от назойливой мухи и тихонечко шепчет себе под нос: «И тот, кому служит Поющая сталь… Все сходится. Только не дословно. Дело не в ножике. Это ты Ривер, предполагаю. Это ты сталь».

«Да еще и Поющая, — фыркает Элибер. — Бесполезное оружие».

«Поющая — это на фелабелльском?» — внезапно спрашиваю, слегка приподнявшись на локтях. Буквы. Буквы висят в воздухе и искрят золотом. Вот оно как бывает — когда осознание наваливается на плечи незримым грузом, а мир слишком резко становится простым и понятным.

«Да. Поющая — это на фелабельском. А… А! Точно!» — Присон заливается звонким детским смехом, и все мироздание смеется вместе с ним, вздымая вихри древней пыли. Божественной или нет — уже все равно.

«Что? Что вы смеетесь? Я не понимаю…» — Дэви озадаченно хмурится и прикусывает губы.

«Да вот что! — поясняю. — В Либертаском нет такого слова. У нас „поющий“ равноценен „танцующему“. То есть если в Фелабелле говорят „Поющая сталь“, то у нас сказали бы „Танцующая сталь!“».

«Да уж, — фыркает колдунья, — ты у нас тот еще плясун. Доплясался, раз-два-три?».

«Да ладно тебе, не злись. А я дурак — сразу не сообразил. Это же здорово! Здорово, Дэви, верно?».

«Здорово. Только это ничего не значит. Раньше соображать надо было. Мы сейчас будем заниматься делами, Ривер. Если что — связывайся, только не подглядывай. Боль ломает разум. Я переживаю, что, если тебя будут пытать, ты можешь выдать врагу наши планы не по своей воле».

Одуреть. Значит, она считает меня слабаком?

«Нет. Ты должен понимать мои опасения».

«Да ладно тебе… Я скорее сам их запытаю, нежели они меня. Даже не используя физическую силу. Обещаю, вас еще удивят мои способности. Что-что, а ножиком махать и языком трепать я умею лучше всех. У меня накопилось очень много вопросов, и я обязательно задам их Жрецу и темному ублюдку. Поверьте, они сами захотят мне все рассказать, лишь бы я отстал. Клянусь, напрашиваться на побои не буду. Так… Чуть-чуть раскачаю кораблик, чтобы поездка скучной не казалась».

«Рив, ты полный недоумок. Напоминаю просто, — Эличка журит, похлопывает по плечу золотыми нитями и тихонько смеется. — Если из-за тебя у меня что-то заболит — будешь жить по возвращении в Ходр в темнице. Поселю тебя там рядом с пыточными, придется трепаться с заключенными. Сам к тебе в жизни не спущусь».

Смеюсь. Лежу, как идиот, под рассветным небом и ухохатываюсь. На меня оглядываются моряки, крутят пальцами у висков. А я не могу успокоиться, катаюсь из стороны в сторону, силясь разорвать веревку, стянувшую запястья и схватится за живот, чтобы унять смех.

«Эличка, — вздымаю золотой шторм, — да я даже в темницах буду тебя донимать, и никуда ты не денешься. Даже сейчас, за тысячу миль и верст, я могу довести тебя до праведного гнева несколькими словами, каким бы сдержанным царенком ты ни стал. Смирись».

«Еще недавно ты прощения просил, — он выгибает серые брови. — А теперь условия ставишь?»

«Просто напоминаю, как и ты».

«Да… Меня, пожалуй, от тебя только смерть спасет».

«Ох, дорогой, да даже на другой стороне я тебя не оставлю. Даже там ты сбежать от меня захочешь».

«Не-а, — вставляет свое слово Дэви, — там, на другой стороне, мы все друг друга примем. Там все иначе. Там приют. Приют и покой. Другая энергия. Существует. Горит. Сияет. Но не пытается обжечь своего близкого. Там мы все возьмемся за руки и будем водить хороводы».

«Зануда», — фыркаю, но продолжаю смеяться.

«А ты — ишак, — защищает чародейку Элибер и отвешивает мне невидимый золотой подзатыльник. — Смотри, на тебя уже оборачиваются кронэдцы. Дохохочешься — скинут в море связанного. Будет не до смеха».

«Не тревожься. Они сами виноваты. Не надо было меня по башке лупить, был бы я адекватнее».

«Да кто тебя лупил-то? Ты такой в замок пришел. По дороге отхватил?»

«Не. Отец всему виной, знаешь ведь, чего спрашивать?» — смех стихает, я почти успокаиваюсь. Лежу. Первые солнечные лучи согревают кожу летним теплом, шелестят волны, море поет свою вечную песнь о скалах и ветре, и мне даже хорошо. Сколько лет я не видел море? Видел ли вообще?

Если раньше, путешествуя по Либертасу и выполняя задания Братства, я и проходил по пляжу под пение чаек, то не придавал этому значения. Теперь море раскинулось передо мной надеждой. Сапфировой гладью и белой пеной. Теперь мир другой. И я тоже.

«Может, поспишь?» — голос Элички успокаивает. Да… Поспать мне так и не удалось. Ночь выдалась тяжелой, и только сейчас я понял, как сильно устал и вымотался.

«У вас там утро раньше пришло», — замечаю.

«Да. Ты все дальше и дальше от Ходра», — расстроено шепчет Дэви, и я посылаю ей золотые объятия. Крепкие и теплые. Домашние. Представляю, как целую в смешную оспинку на виске и поглаживаю большим пальцем мягкую бледную кожу на подбородке, в том самом месте, где растянулся крошечные рубец. Милый шрам. Детский.

Вспоминаю, как закидывала она на меня ногу, когда мы спали под одеялами в нашей спальне. Как сплетались пальцами. Все эти моменты — отдаю ей. Делюсь. Показываю, как люблю.

«Спасибо, Рив. А теперь поспи. Жрец ушел. Думаю, ненадолго», — Дэви улыбается, но пальцы ее дрожат. «Как бы мне тебя не потерять», — различаю в мыслях колдуньи. Расстраиваюсь. Идиот. Спи теперь. И никому не мешай.

Не чувствуя рук, заваливаюсь на бок. Наверное, на запястьях и лодыжках будут фиолетовые синяки. Главное, чтоб не отсекли. Лучше язык. Он мне совсем не друг.

«Хороших снов тебе, Рив», — желает Эличка, и я чувствую, как он поднимается с трона, чтобы покинуть Черный замок.

Интересно, когда Элибер путешествовал в последний раз? Уж не тогда ли, давным-давно в детстве, когда отправился в чародейскую хижину на окраине Заговоренного леса? И можно ли теперь говорить «окраина», если Лес на самом деле — один сплошной отрезанный край, золотистая каемка нашего мира?

Что я скажу Деа, когда переступлю порог Великого моста? Извини? Или, может: «Был не прав на твой счет?». Или: «Это все мысли мои поганые»?

Мне жаль.

Вот, что я точно скажу.

«Прости».

И больше ничего говорить не нужно.

Все остальное скажут за меня золотые нити. А может, уже сказали.

Напоследок вглядываюсь туда, куда ушел Аэрон. Что он делает сейчас? Может быть, плачет? Кажется, жизнь его хуже моей, и мне его даже жаль. Не повезло ведь — с рождения стремиться схватить героя древнего пророчества, но в последний момент так глупо ошибиться. Да уж, не мне одному предначертаны страдания. Не мне одному сопли на кулак наматывать.

Моя ли это жалость? Странно. Без магии я бы и в жизни его не пожалел.

Элибер. Это его. Не мое. Но я, пожалуй, возьму. Приму к сведению эти чувства. Разделю их с Последним Белым Волком.

Элибер Весенний. Нет. Он Зимний. Самый, самый зимний. Кто будет отрицать — честное слово, дам в рожу.

Прикрываю глаза. Слушаю, как волны разбиваются о нос корабля, как разрезает киль соленые воды, как шумит ветер и поют чайки, а в воздухе шипит золотая пыль, забивается в нос и проникает в вены, наполняя кровь сиянием.

Свет будет. Свет есть.

А значит, я справлюсь.

Элибер

Я знал, что он не заставит меня долго ждать.

Знал, потому что не собирался терять время, и кому, как не Богу, должно быть это известно?

Хорошо видеть развилки. Хорошо знать будущее и повелевать временем. Всегда понимаешь, что задумал тот или иной человек, и ни один людской поступок не сможет тебя удивить. Выгодная позиция — быть Богом Времени, а Кали был именно им. Я в этом не сомневался.

Ривер укутался сновидениями, как стальным щитом. Растворился в золотом шуме. Спрятался под драконьей чешуей, выловил из пруда всех сверкающих рыбок и выложил перед собой самоцветы своих видений, что служили отвлекающим маневром от кроющейся в душе тревоги и горечи. Поменял свое обличье. Разбросал фрагменты цветных витражей, скрыл среди них истинное существо. Попробуй отыскать. Мне удалось разглядеть эти обрывки: белые волки, борьба с тенями, морские глубины, буйные волны, росчерк золотых крыльев на безоблачном небосводе.

Тяжелое испытание выпало на нашу долю, отрицать бессмысленно. Я знал, что Либертасцы не отличаются умом, но что поделаешь? Видимо, это урок и для меня. Перестань клеймить людей (в прямом и переносном смысле) — никогда не знаешь, будет ли этот человек тебе дорог и чем ты будешь готов пожертвовать ради спасения его жалкой душонки. Никогда не причиняй боли, иначе в будущем рискуешь утонуть в чувстве вины, ибо боль ближнего станет твоей. И тогда ты будешь вынужден смотреть на белые полосы оставленных тобой шрамов и вспоминать дни, когда возомнил себя Богом и решил, что имеешь право распоряжаться человеческими жизнями, вгоняя в плоть заостренный кончик ножа. «Это я сделал, — думаешь ты, — это мои руки так решили. Это мой голос приказал». А человек давным-давно все тебе простил, каждую свою рану, каждую царапину и ожог, каждый лопнувший гнойный пузырь — все простил. «Сможешь ли ты простить сам себя?». Когда-нибудь — возможно.

Но шрам никуда не денется. Однажды твой взгляд снова зацепится за него — и ты все вспомнишь. И, может быть, вновь себя простишь.

Когда-нибудь.

Интересная штука — жизнь. Сталкивает нас с теми людьми, которые, казалось бы, совсем на нас не похожи. И в этом есть свой урок. Каждый человек на пути — важен. Каждый расскажет тебе историю, и она навсегда останется в тебе. Словно память — бесконечная башня, и любой, кто приходит в твою жизнь, вкладывает в нее черный камушек, и только благодаря этим камушкам она поднимается к солнцу. Каждый камушек, каждое «привет», «пока», «люблю» и «спасибо» влияют. Создают из тебя того, кем ты являешься. Это эгоистично, когда человек по глупости считает, что создал себя сам. Без чьей-либо помощи. Это не так. Я знаю. На себе проверил. Нас создает окружение. Случайные встречи, знаки на пыльных дорогах, тавернщики в неприметных харчевнях, лавочники и очереди к ним, ведьмы и стражники на границе Заговоренного леса. Иначе не бывает.

Вот тебе и пристанище легенд. Пирра, Кирка, Иеримот — в конце тропы. Так сказал Элизиум и был прав, ведь даже обычные сказки на ночь лепят из тебя того, кем ты станешь в будущем. Мы все в конечном итоге — буквы. Буквы, запятые и точки, кляксами раскиданные на пергаменте. Знание — вот наша суть, вот составляющая. Вот наша душа — и собрана она из того, что мы однажды получили, присвоили и прочувствовали. Я есть Иеримот. Я есть Кирка. Я есть Эрдали. Я часть извечных историй, потому что однажды полюбил их, перенял и присвоил себе. Так и с Ривером и Дэви. Пришли ко мне Боги, стукнули по голове, посмеялись: «Ты все поймешь, Эличка. Ты все осознаешь про себя и свое существо, когда жизнь твоя дополнится недостающими частями. И будут они главными твоими врагами. Ты не захочешь их признать, они замучат тебя, вскружат твою серую глупую голову — и мир станет другим. Потому что в непохожести рождается человек. Потому что там, где лед — проявится и пламя. Потому что за ночью всегда приходит рассвет, а солнце проглатывает звезды. Только так ты изменишься. Только так разгоришься собственным огнем. Только когда оборвется привычное тебе и внутри родится нечто новое, родится и станет самым важным куском твоей души», — шептали Создатели и похлопывали по макушке.

При всей несправедливости мир обошелся со мной так, как ему было угодно. Однажды тот, от кого не ждешь света, поднимет последний факел.

Печально, что это я. Ибо я последний, кто этого заслуживает. Но раз это так — пришло время заканчивать с меланхолией. Рано или поздно мне придется поднять меч и встать на пути тьмы. Вот он я. Вот мои израненные черствые части. Во мне ничего нет. Все вырвали с корнем мои братья, заплевали, слепили смолой серебряные волосы и вытряхнули того ребенка, которым я когда-то был. Выкорчевали прежний свет, сравняли с землей детство, выпили сверкающую золотом кровь. Подобно упырям на другом конце мира, оставили лишь блеклую тень Элибера — Лорда Одуванчика. И теперь у меня нет ничего, кроме надежды на то, что свет есть даже там, где его проглотило море. Если не я, то никто. Никто не сожмет рукоять золотого клинка. Никто не вынырнет из кошмара. Никто не заглянет в глаза своим темным сторонам.

Они у меня есть, это точно. Звери, что родились вместе со мной, а затем затаились в тени, чтобы однажды встать на место разбитого ребенка и склеить его так, как им показалось правильным. Да, они помогали мне справляться с враждебным миром, шептали на ухо зловещие указания: «Лучше ударь, пока не ударили тебя. Отрави, пока тебя не отравили. Убей, пока дышишь сам». Да, звери эти жестоки. Но жестоки они лишь потому, что знают только один способ защиты и другие пути им неизвестны. Я знаю, они делали это не со зла, они пытались меня спасти. И я их прощаю. Теперь мне понадобится их сила. Звери эти знают лишь один выход — выпустить когти, ощетиниться и зашипеть. Разодрать морды, пустить кровь, напасть первыми. Без них я не справлюсь. Не потому, что не знаю, как справляться. Знаю. Отдаю отчет. Но вместе с золотым сиянием, что есть во мне сейчас, я нуждаюсь и в темных частях. Я нуждаюсь в своих жутких древних тварях, ибо только так смогу стать полноценным и использовать ярость по назначению. Сейчас звери не будут командовать мной, сейчас — они станут моими помощниками. Главное — не забывать о свете и золоте.

И я не забуду.

— Фаррис обыскал замок, — говорит чародейка. Она сидит на ступеньках из черного камня, прижав к груди длинные ноги в кожаных штанах. Я восседаю на троне и обдумываю планы. В Черном замке стоит тишина, плывет по коридорам смесь запахов — таволга, море и мед. Десять минут назад нам перерезали горло, но мы живы. Целые и невредимые. Ни капли крови. Вот она магия. Вот она — справедливость.

В глазах у Дэви плещутся слезы, переливаются сверкающими самоцветами. Плакать не стыдно. Если бы я не плакал, вряд ли бы изменился.

Слезы исцеляют. Очищают.

— Перестань. — Она бросает на меня раздраженный взгляд, сходу считывает мои мысли, но и я далеко не ухожу. Разглядываю ее переживания так, словно они лежат у меня на ладони. Дэви думает о бескрайних водах Спящего Моря, о восточных улицах Архипелага, которые даже представить не может — нет ни единого их описания или сноски в пыльных книгах, лишь слухи и легенды. — Я и не стыжу себя за то, что плачу. Мне просто кажется, что я еще ни за кого так не переживала, как за Ривера. Возможно, для тебя это прозвучит обидно.

— Нет, — улыбаюсь. Ни капли. Мне даже приятно.

Я бы, может, и сам расплакался рядом с ней, но сердце мое объято пламенем, и ничего я не чувствую, кроме желания отомстить. Хорошо бы себя удержать, успокоить и вразумить, придумать лучший план, но я ощущаю себя взбешенным драконом, который целый город может сравнять с землей и обратить мир в пустошь. Если бы не чародейка и наемник в моей голове, я бы так и поступил, но они уравновешивают меня сиянием золотой пыли. А значит, я в порядке. Обдумываю следующие слова. Произношу:

— Ты меня не обидела. На самом деле я даже рад, что не оказался таким болваном. Я даже рад, что ты считаешь меня самостоятельным и можешь за меня не переживать.

Дэви кивает. Хмурит тонкие брови, перебирает рукава шелковой черной рубахи и добавляет:

— Так вот. Насчет Фарриса.

— Слушаю.

— Он обошел весь замок и заручился помощью у гвардейцев. Никто не видел ни Сигурда, ни Кали с того дня, как в столицу прибыл Аэрон. — Дэви судорожно прикусывает ноготь на большом пальце и прикрывает глаза. — Все поиски тщетны. Что если Кали сам ждет твоего отчаянного шага? Что если именно он ему и нужен?

— Не грызи ногти, — усмехаюсь, заметив до боли знакомый жест. — Это моя дурная привычка. Не перенимай ее, прошу.

Дэви ойкает, выхватывает палец изо рта и виновато косится в сторону трона. Губы поджаты, глаза сверкают, на щеках — нездоровый румянец. Колдунья только и делает, что роняет слезы, с того момента, как нашего охлупня забрали на кронэдский корабль.

— Что касается Фарриса, — вновь подаю голос. — Кали сказал, что одной ногой будет в тени, а другой — на Мосту. В темницах его не видели?

— В темницах его нет. Стражники обошли каждую камеру. — Она задумчиво осматривает ногти. Подтягивает к себе затекшую ногу и разминает пальцы в сапоге. Вот только ноги затекли не у нее. Я тоже чувствую, как ноют лодыжки, и в стопы впиваются тысячи огненных иголок. Это все из-за пут Ривера. Все всегда из-за его пут.

Чародейка хмыкает. Не всему виной Ривер, мол. Поджимает губы и спрашивает:

— Элибер? Ты не ответил на мои вопросы.

— Прости. Я не знаю, Дэви. Правда, не знаю истинного ответа. Может, именно этого Кали и ждет. Значит, дождется. Я настроен решительно. Поверь мне, я призвал даже тех, кого раньше боялся. Всю свою гниль. Мы теперь работаем в команде, дорогая, — улыбаюсь, наклонив голову на бок. — Нас теперь нужно бояться, ибо страшен не тот, кто жесток. Страшен тот, кто способен переплавить жестокость в острый клинок и влить в него раскаленный солнечный свет. Меч — орудие убийства. Убийство не есть хорошо, верно? Ты никогда не думала, зачем украшают мечи, расписывают рукояти, вставляют драгоценные камни и дают им имена? Ты никогда не размышляла, для чего на смертоносных орудиях надписи на старом, давно забытом языке: «За честь и долг»? Это — не оправдание убийства. Это — я. Один из таких мечей. И создан я из мести, зла, света, огня и золота. Я здесь, чтобы сразиться с тьмой. Если Кали этого не видит и не хочет моей борьбы — он потеряет все. И мне будет абсолютно плевать, что будет дальше с этим миром и с Божественным разладом.

Она напряженно стискивает зубы. Подается ближе ко мне, прикусывает губу.

— Да, но ты ведь уже отдал первые указания. Разослал срочные письма на самых быстрых птицах, призвал армию Либертаса, послал отравителей и созвал лордов и леди, да даже к людям успел выйти. Сколько еще ты готов терпеть? Кто будет разбираться со всем этим после, когда тебя не станет?

— Я же сказал. Мне все равно. Я жду до сегодняшнего вечера. Я уверен, что Кали придет и не могу терять время. Уж лучше начать подготовку заранее, чем убить целый день на ожидание, пусть и есть вероятность, что будет оно бессмысленным.

— Когда мы отправимся в Лес?

На лице колдуньи скорбное выражение. Под глазами — синие мешки после неспокойной ночи, уголки губ кривятся от внутренней боли, глаза — как два шрама, но на дне их — нетерпение и злость. Пусть вид у чародейки уставший, но пока во взгляде проскальзывают крупицы упорства и стойкости, я знаю, что не все потеряно.

— Как только я улажу дела в столице. Обещаю, Дэви. Надолго мы не задержимся. Пришло время доверять своим людям. Столько лет я игнорировал всех, словно аристократия — моя тень. Но это не так. Есть и хорошие. Кастро, может, тот еще избалованный оболтус, но он поддерживал меня все это время, относился с уважением с отрочества и наших первых охот. Я знаю, он хороший человек, не раз доказавший мне свою преданность. Я должен принять его помощь. И не только его — всех. Мне пора посмотреть в глаза своим людям.

— После той речи на площади многие отвергнут тебя. Думаю, некоторые даже захотят свергнуть короля, который решил даровать простолюдинам свободу. Разве ты этого не понимаешь?

Усмехаюсь. Неужели я похож на дурачка?

Нет уж. Каждый мой шаг обдуман до мелочей, словно я на самом деле разделился. Словно теперь на одну тропу могу смотреть с трех сторон. Никто не сможет упрекнуть меня в глупости. Возможно, теперь я ближе к Богу Времени, чем к любому живому человеку. Впрочем, как и Дэви с Ривером.

— Конечно, понимаю. Именно поэтому и собираю лордов и леди. Хочу увидеть их настрой и выяснить, кому можно доверять.

Чародейка печально качает головой. Накручивает на палец прядь шелковых волос и грустно вздыхает.

— Элибер, ты развяжешь гражданскую войну именно тогда, когда больше всего нуждаешься в своих вассалах. Они не пойдут за тобой. Почему ты решил, что они не смогут тебя обмануть и вонзить нож в спину?

— Одни обманут. Другие последуют. — Чувствую, как в груди разливается пламя. Сжимаю зубы. Хмурюсь. — Если они вздумают устроить очередной бунт — окажутся в темницах Ходра. Мои гвардейцы — люди из народа. У них есть семьи. Думаю, защитников Фелабелля не обрадует восстание зажравшихся ублюдков.

— Ты продолжаешь играть в шахматы, но теперь пользуешься пешками.

— Лишь благодаря пешкам можно одержать победу.

Мы замолкаем. Смотрим друг на друга в тишине, делим мысли, тревогу, волнение и разгорающееся стремление.

— Говоришь, как полный болван или настоящий король, — нарушает молчание Дэви, усмехается и вновь вздыхает: — Значит, ты надеешься на силу простолюдинов и готов положиться на них? С чего ты взял, что после стольких твоих оплошностей они захотят встать на твою сторону?

Я стаскиваю с ладоней перчатки и отбиваю ритм Срывающего оковы по подлокотникам трона.

— Потому что я обращусь к ним за помощью. Покажу их значимость в этой войне. Скажи мне, как найти «Колдовские тропы»?

Дэви фыркает. Складывает руки на груди и яростно трясет головой.

— Не вздумай. Они тебя предадут.

— А тебя?

— И меня. Я бы с большим желанием доверилась Циммерману, чем кучке этих колдунчиков. Они только и делают, что судачат о твоих деяниях да проклинают по ночам.

— Мне не нужна кучка. Мне нужен человек. Один чародей, имеющий значимое имя.

— Бесполезно. Тари — ублюдок Циммермана, — обрубает она. «Нет, Элибер. Нет. Даже не надейся», — скользит в золотой пыли.

— Так даже веселей. Не думаешь? Циммерман — такой же раб богов, как и все мы. Думаю, многие жители Ходра видели, как кронэдцы погоняли лжеца плетьми. Может, к Тари можно найти подход? Так я перетащу на свою сторону самых враждебных людей в королевстве.

— Это ты отдал Циммермана Архипелагу. Это ты лишил его статуса.

— Да. Но разве это позволяет обращаться с бывшим лордом, как с рабом? Тари к нему привязан. Но как поступят с Циммерманом на Архипелаге? Мы можем лишь предполагать по тем событиям, которым стали свидетелями. Лорду в мясо изодрали спину, кровь все еще на мостовых у ворот. Его унизили и оскорбили. Я же лишь держал в темнице да оставил волчье клеймо. Вина Циммермана в том, что он нарушил законы своей страны. Он поклялся служить Жрецу, нарушив клятву Присонам. Мирный договор аннулирован. Кронэды не собираются его соблюдать. А значит, Циммерман мой. И Тари, думаю, захочет помочь своему хозяину.

— Да, но… Он пропал у Кастро. Ты помнишь ваш последний разговор? Циммерман послал Тари на Лисий холм, там он и пропал. Но когда Циммермана задержали, я столкнулась с ним в таверне Рэйнара. Это все неспроста. Что если он и лорда Белой бухты предал?

— Дэви, мы все камушки, — подмигиваю ей и улыбаюсь. — Ну пойми же ты эту простую истину. Увидь ее. Циммерман для Тари — камушек. Возможно, один из самых значимых. Как бы он ни поступил с ним, предал или нет, но смотреть, как унижают человека, который дал тебе кров, это пытка. Только представь — если бы не лорд Белой бухты, его, может, до смерти затравили бы за грязную чародейскую кровь. А этот человек пришел, неважно с какими помыслами, забрал и воспитал, как сына. Теперь же Тари каждый вечер слышит, как смеются над его «отцом» в тавернах, как вспоминают его искаженное от боли лицо, как смакуют подробности его унижения. Вот. Камушек. Апофеоз. Думаю, если в Тари есть хоть капля человечности, он захочет занять место рядом со мной и освободить своего лорда. И вот на нашей стороне есть простолюдин. Простолюдин, который имеет влияние на целую организацию недовольных колдунов. Хочешь предложить Тари такую авантюру?

Дэви прикусывает губу. Морщится, но смиренно кивает.

— Только ради тебя.

— Ради нас. Троих. Нет тебя и меня. — Я сдерживаю смех и прикрываю рот ладонью. Надо же, безумство так и рвется наружу. — Тари не единственный простолюдин, чьей помощью я хочу заручиться. Таких людей много, я вдоль и поперек состою из камушков. В моих планах перед отбытием — создать совет из тех, кому я доверяю, и выбрать того, кто будет руководить флотом и войском в наше отсутствие. Знаешь, я бы хотел предложить это место Фаррису. Понимаю, ты за него волнуешься, но ни одному человеку я не смогу довериться так, как колдуну, что был твоим проводником.

«Не вздумай!» — вспыхивает золотая пыль. Дэви вспыхивает, подобно огнедышащему дракону, ярость ее раскатывается по залу смертоносным штормом. Еще секунда, и она выдохнет из легких пламя, оставив от меня лишь горстку пепла. Угомонись. Я просто предлагаю.

— Нет. Исключено, — возражает чародейка.

— Спроси у него. Колдун тебе не принадлежит. Пусть он сам решит, чего хочет. Ты так слепо боишься его потерять, что даже не видишь, какой он на самом деле. Я вижу. Поверь мне, он не дурачок-деревенщина, собирающий легенды о королевских чародеях. Фаррис талантлив и умен. Он не твоя часть, как мы с Ривером. Он самостоятелен. Ты зацепилась за него, как за отца, которого у тебя не было, но Фаррис — не твой отец. Не решай за него. И не пытайся спрятать в своей тени.

Дэви хлопает глазами. Ошарашено вглядывается в мое лицо, и губы ее бледнеют. Надо же, а я ведь не хотел причинить ей боль — так вышло. Я лишь хотел быть услышанным и говорил от всего сердца. Какая же во мне сила появилась, раз я могу теперь задеть чародейку, не прикладывая к этому усилий?

Она бы сейчас встала, подошла ко мне и отвесила звонкую пощечину, вот только земля ушла из-под ног и мир поплыл перед глазами.

— Он не моя часть. Я не прячу его в тени. — Голос ее дрожит. Посылаю ей теплые золотые вихри, обнимаю за плечи и глажу по голове.

— Нет. Прячешь. Не бери ответственность за его жизнь. Прекращай. Знаю, Ари предсказала тебе его смерть. Я видел это, и не хочу вести Фарриса к Мосту. Мне и не придется. Он сам себя ведет с того момента, как прибыл в Ходр. Если ему суждено умереть — он умрет. И отчего-то мне кажется, что полностью отдает себе в этом отчет. Если бы Фаррис боялся расстаться с жизнью, он бы бросил тебя у дверей в тронный зал. Он не боится, а значит, ему уготовано большое будущее. Я лишь могу протянуть ему руку и помочь занять достойное место. Позволь Фаррису самому решить. Дай право выбора. Дай ему свободу. Я слышал в твоих воспоминаниях его слова. Дэви, Фаррис прожил целую жизнь отшельником. Скучную и пустую жизнь. Он только и делал, что собирал слухи да пачкал ими пергамент. Писал о том, до чего не мог дотянуться сам. И потому с такой легкостью ушел с тобой, бросив хилую избушку на окраине Заговоренного Леса. Именно поэтому и полюбил тебя. Ты необычная. Ты осуществила его мечты. Ты — живое воплощение сказок, которые он писал. Я не стану настаивать, если он не захочет. Но если захочет, позволь ему воплотить свои мечты. Ради них он живет. Ради них жил всегда.

Дэви всхлипывает. Закрывает лицо руками и заходится в рыданиях. Я поднимаюсь с трона. Подхожу к ней, опускаюсь на ступеньки, обнимаю и прижимаю к себе.

— Мы не можем, — говорю ее словами, — спасти тех, кто не хочет спасения. Фаррис в нем не нуждается. Он живет ради жизни. Настоящей жизни. Той, что ты ему показала. Мне с самого начала казалось, что Черный замок — его место. Словно он ещё в детстве решил, что когда-нибудь окажется здесь, принял это, пережил в воображении. И теперь как будто вернулся домой. Покажи мне хоть одного человека, который бы чувствовал себя в Чёрном замке, как рыба в воде. Кого-нибудь, кроме Фарриса.

— Я просто боюсь за него, — шепчет Дэви и всхлипывает.

— Знаю. Но ты не можешь на это повлиять. Доверься ему и позволь жить своей жизнью. Если Фаррис умрет, поверь мне, он будет благодарен за то, что ты дала ему шанс принять смерть, о которой он мечтал.

— Мы договорились. Договорились при первой же возможности вернуться в Заговоренный Лес. А ты… ты хочешь оставить его в замке?

— Да. Но лишь в начале. Когда Фаррис вместе с остальными лордами и Тари дождется войска Либертаса, он пойдет нам навстречу. Думаю, к тому времени мы уже выкрадем Ривера. Мне нужен человек в столице, которому я смогу доверить армию. Понимаешь?

— Понимаю. Я спрошу. Спрошу у него. Может, ты прав. Но от этого только больнее.

— Ты не железная, Дэви. Сколько бы ты ни пыталась такой казаться — ты хрусталь. Нежный и бьющийся. За это я тебя и люблю.

— За слабость?

— За силу. Силу, когда ты такая хрупкая.

Она трет глаза и тихо смеется.

— Я тоже вас люблю, — внезапно раздается противный голосок. — Я даже соскучился.

Мы оглядываемся. В противоположной от нас стороне тронного зала, у распахнутых дверей, стоят двое. Сигурд в грязном темно-сером хитоне и помятых доспехах с высеченными волчьими знаменами. Рожа — крайне серьезная, а оттого выглядит еще глупей. По правую руку от него — Кали. На фоне громилы-стражника Бог кажется мелким и смешным. Не Бог, а божок какой-то. На плечах Кали висит белоснежная рубашка, в уголках сиреневых глаз — смешинки, губы растянуты в подобии улыбки, руки убраны за спину.

Не думал, что так разозлюсь. Вспыхиваю, совсем как Ривер. Перед взором — алая пелена. Я и не представлял, что поведу себя так, когда дождусь встречи с проклятым Богом. Я и не думал, что не удержу себя в руках. Убил бы проклятого Бога, вспорол бы глотку, как вспороли ее нам троим, и поглядел бы, как кровь хлещет из артерий да расходится кожа, растягиваясь бордовой полосой. Направляюсь к ним — в ногах моих пламя. Запястья сковывают огненные браслеты, пальцы немеют, а я иду и ору:

— Как ты смел?! Как ты смел, проклятый ублюдок?!

Кали отступает за спину Сигурда. Поднимаю глаза на стражника, и меня прошибает осознанием. Холодным и страшным. Волосы встают дыбом. В глазах темнеет от ярости. И своды рушатся уже не на Кали, а мне на макушку.

Вот зачем ты был ему нужен. Глупый, вшивый мерзавец.

«Я не могу вмешиваться. Я лишь задаю движение», — звучат в голове слова Бога. Трубит в рог гнев, раскатывается громоподобным ревом в небесах. И все это — моя ненависть.

Замираю в шаге. Смотрю на стражника снизу вверх. Вспоминаю, как Сигурд казался мне единственным хорошим человеком во всем Ходре. Вспоминаю, с каким почтением вглядывался он в мое лицо и предлагал дружбу. Ничтожество.

— Ты, — скриплю зубами и тычу стражника пальцем в грудь, да с такой силой, что Сигурд отшатывается назад, — предал меня. Я доверял тебе, а ты меня предал. Променял на Бога. Пошел на измену. Чем ты лучше Циммермана?

— Ваша светлость… только так можно было вас спасти. Только так можно было сохранить вашу жизнь.

— Да плевать мне! — кричу и отвешиваю ему пощечину. Хлесткий, звонкий шлепок. А во мне — ураган. Смерч. И дикая обида. — Как ты посмел решать за меня, как будет лучше?! Как ты посмел пойти против клятвы, которую дал мне?! Тебе напомнить?! «Именем Триедины клянусь служить королевской семье, обязуюсь защищать жизни Присонов ценой собственной, клянусь служить честью и правдой, клянусь умереть за Короля, клянусь сражаться до последнего вздоха!».

— Я выполнил свою клятву. Я защитил вас. Вы можете казнить меня, и будете правы. Но я не предавал вас. И никогда не предам. — Голос его дрожит. Капли пота скатываются со лба, виснут на бровях и стекают к подбородку. В глазах — море вины. Сочувствие, горечь, стыд. Сигурд красный, как рак. Вся его невозмутимость улетучилась, оставив пристыженного здорового детину. Широкие плечи дрожат, кажется, что он вот-вот рухнет.

Я чувствую, как щемит сердце от жалости, но не позволяю ей взять надо мной верх.

— Ублюдок! Жалкий ублюдок! — сплевываю и пихаю Сигурда в грудь. — Я убью тебя! Клянусь, ты будешь корчиться в муках! Зачем?! Зачем ты это сделал?!

— Я приказал. — Кали выглядывает из-за спины Сигурда с хитрой усмешкой. — Ты хотел поговорить. Давай поговорим, пока не полетели головы с плеч. В убийствах сейчас нет необходимости.

Стискиваю зубы и возвращаюсь к практике Ривера. Выдыхаю. Вот мои ноги. Вот мои руки. Я целый. Я могу взять себя под контроль. Разворачиваюсь на пятках и возвращаюсь на трон. Вспоминаю, что ночью собирался принять яд. Не придется. Как славно. Говорил же, что Кали вернется. Богу не нужна моя смерть.

Уверенность возвращается вместе с холодным спокойствием. Заползает под кожу невидимой змеей, наполняет золотой силой.

— Зачем? — спрашиваю снова. — Зачем ты ему приказал?

Кали выступает вперед, обходит виноватого стражника, что еле держится на ногах. Хихикает и слегка покачивает головой. Во взгляде — знакомая надменность. На языке — ядовитые слова:

— Тень подобрался к тебе слишком близко. Ты, конечно, молодец, но был не готов. Этот день фундаментом лежал в истории мироздания с давних веков. День, когда Тень ошибся. Эта ошибка дает тебе небывалое преимущество, хотя ты его пока оценить и не можешь. Если бы мальчик-река не попал в лапы Тени — они взяли бы тебя и убили.

— Ривер не погиб, хотя они перерезали ему горло, — замечаю, откидывая голову на спинку трона. Вглядываюсь в витражную карту Фелабелля.

— Ривер и не погибнет. Как и Дэви. Но ты — ключ. Центр. Ты один можешь победить Тень, но и Тень может одолеть тебя. Как бы ни старались Деа и Бальд, история решает за человека. Мы не можем убить то, что не может убить нас.

— С чего ты взял, что я могу убить Бога? — Это даже звучит смешно, стоит только вспомнить, как Кали раскачивался на виселице, подобно качелям.

— Да не убить, Элибер. Победить. Боги бессмертны, но Богов можно отправить восвояси. Как победить меня, понимаешь?

— Ты возвращаешься. Перерождаешься. Это не истинная победа, — говорю. Все же я был прав, когда сказал, что не выношу эту мерзотную тварь. До дрожи доводит. Не Бог, а ходячий упыренок.

— Идиот. Я возвращаюсь лишь потому, что я время, а время имеет свой бесконечный ход.

— Расскажи мне, — требую и сжимаю кулаки. — Все. С самого начала. Почему я должен разбираться с Тенью?

Кали цокает языком. Закатывает глаза, покачивается на пятках, словно ему здесь до невозможности скучно, и говорит:

— Аэрон во многом прав. Воля — действительно существовал. И мы — части Воли.

«Все мы — Дети Вольного Бога», — сказал как-то Ривер и не ошибся. Убери Либертаское окончание — и все встанет на свои места.

— Почему он называет вас Чужеродными? Помнится, ты уже отвечал, но слишком размыто.

— Размыто, это точно. Чужеродные мы от того, что Тень нагл и горделив. Он обижен на нас, потому что мы не признали его детище. Называя нас так, он вводит кроннэдцев в заблуждение. Пытается убедить их, что мы не истинные, а он — истинный.

— Детище?

— Да. Темные стороны человека.

Раздражение укололо аж в кончики пальцев. Да что ж ты вокруг да около ходишь? Не понимаешь, на что я способен? Не веришь в мои намерения?

— Подробнее. Говори со мной так, чтобы я понял. Или убьюсь. Ясно?

Он измученно вздыхает:

— Ясно, ясно… Говорю. Слушай. Мы, Боги, создали драконов. Когда мы создавали Первых — Тень старался, как мог. Вкладывался, как умел. Решил, что у Первых должны быть величественные тени. Ждал, что крылатые их испугаются. Но драконы не обратили на них внимания. Тень расстроился. Он был старательным ребенком Воли. Возможно, самым чувствительным из всех нас. В общем, оттого и расстроился, что его вклад в работу оказался незамеченным и не влиятельным. Спустя несколько столетий, прекрасные драконы до того наскучили нам своей схожестью с нами, что мы решили попробовать что-то новое. Создать людей. Похожих внешне, но с рассудком размером с грецкий орех. Придумали инстинкты. Подготовили почву. Создали животных, которыми можно питаться. Обратились к драконам, чтобы те сопроводили новую расу в мир и показали, каким он бывает, а затем рассказали о волшебстве и передали чародейские знания.

Только после этого мы занялись воплощением. Каждый внес свой вклад. Деа возвел Мост, через который будет водить души, чтобы жизнь и смерть подчинялись единым законам. Бальд предложил возвести башню, откуда свет человеческой сути осветит мироздание. «Все будет идти по кругу! Птичка ест насекомое, насекомое ест травку, травка вырастает под солнцем, а птичку ест человек. Умирая, человек освещает землю, и на ней вырастает новая трава. Мир наш станет круглым, а в месте распада мы возведем Башню. Раз в сутки она будет проходить через все мироздание, к утру возвращаясь туда, где взяла свое начало. Первые земли станут работать по воле этой Башни, перенося ее из одного места в другое», — предложил Бальд. Тогда-то Тень и подал свой голос: «Пусть там, где Башни не будет — наступит ночь, время сна, тьмы и покоя. Пусть у солнца будет своя тень! Луна!». Мы согласились, ведь всегда учитывали мнение каждого. Тень не желал чего-то дурного. Ведь Тень — не человек. Боги не испытывают человеческих чувств. Я уже говорил, что у нас они носят другой характер. Мы не знаем жалости, любви или чего-то похожего. Только интерес. Наши истинные эмоции отличаются от человеческих. Другой характер. Чуждый вам. Тебе этого не понять, ибо не может вместить человеческий рассудок то, что никогда не видел. Такова человеческая природа. Шаг не туда — и все. Безумие. К сожалению, есть вещи, которые я объяснить не смогу, да и не столь это важно.

Вернусь к Великому созданию. Каждый вложил частичку себя. Бальд дал свет, огонь, веснушки и рождение. Гор — перемену сезонов и вкусовые рецепторы. Ош — кровь, соленые воды и реки. Кари — волосы и ветер. Деа — окончание земной жизни и Мост. Один я игнорировал создание, потому человечество и не живет ровное количество времени, и не умирает в конкретные даты, а может прожить до семидесяти и в редких случаях до ста лет. Я знал, к чему приведет рождение людей, и был к этому не готов. Время впервые множилось передо мной змеиными тропами. Говоря человеческим языком, я испугался.

Мы расширили землю. Вложили в центр, глубоко в почву, драконье сердце. Мир должен дышать. Мир должен слушать. Мир не должен терять магию. Сердце дракона магию эту и поддерживает. Можешь считать мир огромным драконом, по спине которого мы ходим.

Тень тоже приложил к этому руку, но горсть в его пальцах была больше всех. Тень хотел, чтобы его вклад заметили и оценили, а оттого и переборщил.

За людьми мы наблюдали с интересом. И когда они внезапно начали убивать друг друга, обманывать и воровать — мы нашли виновника. Тень. Именно он вживил тьму в людские души. Мы всегда знали, что Тень — инородная часть Воли. Временами даже избегали его. Думаю, что и распался Воля по его приказу. В качестве наказания мы отправили Тень в изгнание. Долго блуждал он по свету. За это время мы поняли, что его перебор с темными сторонами человеческой души очень даже ничего. Люди боялись самих себя, а оттого и запоминались Богам. Мы даже выучили некоторые имена — Пирра, Кирка, Элизиум, Иеримот. Понимаешь, оказывается, из-за оплошности Тени люди стали по-настоящему интересными. Из страха перед тьмой они с большим рвением стремились к свету. Мы спросили Деа, стоит ли возвращать Тень, но Деа сказал, что Тень не вернется, ибо проявил слабость, не достойную Бога. И правда, как только Тень узнал о нашем интересе к человечеству, о том, что мы признали его деяние, но не воздали ему почести и не вернули обратно — он разозлился еще больше. Решил, что сотрет наши труды с лица земли. Сведет все на нет, ибо раз никто не поблагодарил за его работу — значит, и на игрушки его никто смотреть не в праве. Так он и вцепился в Кронэды. Решил вырастить человека, который свергнет Башню. Открыл ему многие наши секреты, выставил подлецами, скопировал человеческие повадки, чтобы не пугать людей, а нравиться им и манипулировать ими. Завоевал веру в себя. — В глазах Кали бродили огни воспоминаний. А может, и не воспоминаний даже… «Я существую повсеместно». Может, прямо сейчас, когда Кали рассуждает об этом, оно случается «там» и «здесь»?

Игрушки. Вот кто мы для Богов. Отвратительно. Получается, что Тень обиделся лишь из-за того, что его не похвалили. Чем в таком случае Боги отличаются от детей?

Кали ухмыльнулся и продолжил рассказывать:

— Тогда мы и собрались вновь. Деа решил полностью отрезать Тень от нас. Разумеется, божественную связь не просто уничтожить, поэтому мы решили перековать ее. Протянули от сердца дракона, что лежит глубоко под землей, вены и артерии — чрез корни и травы. Выдумали план, чтобы, когда придет время, остановить Тень и протянуть эту связь человеку, что больше всего в ней нуждается. Им стал ты, Элибер. Это было предначертано задолго до твоего рождения. Твоя судьба ничем не лучше судеб других людей, но ты подходишь ей. У тебя есть слово. Ты имеешь власть. Ты говорил с Ари. Ты ей понравился. И время вступить в сражение с тьмой выпало на твой век. Когда-то, еще в детстве, ты сломался так, что лишь золотым нитям было под силу тебя починить. Ты просил сильнее всех детей в мире. Ты пожелал больше любого живущего. Ты был странным ребенком, Элибер. Не потому, что ты избранный, не потому, что заслуживаешь больше других, нет, все не так. Ты не избранный — ты больной. И сознание твое, по крайней мере до появления твоей мачехи, во многом напоминало наше. А это именно то, что однажды должно было пробудить древнюю магию. Тогда, после хижины чародейки, ты и раскололся. Услышал предсказание и надорвался. Разлетелся на куски и притянул к себе тех, кто сможет тебя собрать. Тех, кто соответствовал предсказанию Великой колдуньи. Она лишь говорила то, что я ей передал. Я выбрал тебя. И ты выбрал меня. Задолго до того, как мы познакомились. Золотые нити чародеи веками подпитывали кровью, жертвуя кусочки жизни земле. Сохраняли магию и наполняли волшебством. И когда пришло время — золото нашло тех, кто тебе подходит. Я знаю, ты наверняка злишься. Хочешь спросить, что будет, если Ривер и Дэви погибнут? Нити исходят из тебя. Ты их заказчик и отправитель. При необходимости они найдут другого посыльного. Того, кто будет тебе нужен. Умрет Дэви или Ривер — придут другие. Но тебе умирать нельзя.

Он замолк. В воцарившейся тишине слышалось лишь биение сердца Дэви. Колдунья тяжело дышала, прижимая к груди колени. Золотой пылью я ощущал ее тревогу, ее нарастающую ненависть к Богам и обиду на своих Создателей.

— Как в таком случае я выиграю в этой битве? Почему Тень не может убить Дэви или Ривера? — Я нервно куснул губу. Все это — сказки, но отчего-то они кажутся слишком реальными. Правдивыми. Это как с Фаррисом. Словно я всегда ждал разговора с Кали и был готов услышать его слова. Словно знал, что именно он произнесет.

Кали перебирает худыми плечами. Улыбается зловеще.

— Тень не может причинить боль тем, кто тебе служит. Ибо защищает их сама земля. Воля. Я же сказал, что золотые нити состоят из нашей связи с Тенью. Мы общаемся так же, как вы втроем. Мы связаны такими же силами, оттого что распались из Воли. Но Тень больше не с нами. Его связь с нами передана вам. И нанести вред Риверу или Дэви — для него все равно что нанести вред самому себе. С тобой иначе. Тебя убить он может, потому что ты эту связь послал. Попросил. Да что угодно… Ты не в ее власти, это она — в твоей. Как ты победишь Тень? Тоже все просто. Чтобы обдурить меня, должно родиться что-то бессмертное, что-то неподвластное течению времени. А чтобы победить Тень…

— Нужен свет? — спрашивает Дэви, нервно накручивая на палец прядь волос.

Кали трясет головой и смеется.

— Дура. Свет рождает Тень. Без Света и Тени не будет. Все проще. Бог Тьмы постарался и отдал каждому живому существу по одной своей горстке. Таковы законы, по которым мы строили ваш мир. У всего есть одна единственная тень. То, что тянется за тобой от рождения до смерти. То, что сопровождает тебя по Мосту к подножию Башни и пропадает лишь в ее пределах. Понимаете? Одна. Тень. А у вас их три. Разумеется тогда, когда вам удастся полностью соединиться. Это нарушит законы, по которым мы строили ваш мир. Чародейка права. Она молодец, что предлагала вам полное единение. Тебя похвалить не могу — ты слишком слаб, чтобы воспринимать чужую боль, данную тебе для твоего же предназначения. Но вы на правильном пути и должны двигаться дальше. Каждый шрам, каждая рана должны стать твоими. Хорошие стороны вы уже смогли принять, должны принять и плохие. Осознать каждый дурной поступок, выстроить причинно-следственные связи, и тогда вы станете идеальным божественным оружием. Три тени — один человек. И только в этом случае ты сможешь занести нож и изгнать Бога по-настоящему. Иначе не выйдет.

— Но… Хорошо, — хмурюсь. По коже бегут мурашки, волосы шевелятся на макушке, мне жутко от навалившейся на меня ответственности. Мне жутко, но я справлюсь. Глаза — сухие. — Хорошо. Но если Тень убьет меня?

— Дэви и Ривер умрут. Если Тень убьет Ривера — вы с Дэви выживете, хотя будет больно. Тогда нити найдут другого — того, кто поможет справиться.

— Такие правила у этой игры? Выживать именно мне, чтобы остальные не погибли? Как-то это… дурно, знаешь ли. Почему нити проявились недавно, если сковали нас раньше?

— Вы все друг другу понадобились. Поэтому и столкнулись физически. Ривер встретил Дэви. Потом тебя. Вы испытали сильные потрясения, находясь неподалеку друг от друга. Магия раскрылась и заиграла. Теперь даже расстояние не сможет вас разделить. Разве что в Лесу с этим сложнее. Там буйствует магия иного рода, а от того связь временами пропадает.

— Почему Ривера не убили раньше? Почему они оставили его в живых? Почему Тень может меня убить?

— Я же объяснил, Элибер Плоский. — Кали закатывает глаза. — Тень хочет оборвать связь, которой ты владеешь, и у него это может получиться. Ты беззащитен пред ним, пока не носишь три тени. Почему они сохранили Риверу жизнь? Это же очевидно. Чтобы дождаться тебя. Использовать его как приманку. Почему Бог не напал на него в замке? Причина проста: у Аэрона и Тени договор. Какой — не знаю. Но не все происходит по желанию Бога. Может, Аэрон тревожится за свою жизнь. Кто знает?

— А что с пророчеством? Кто все же Срывающий оковы? Я или Ривер?

— Ты. Вы втроем. Три тени. Ты уже должно быть догадался, что Жрец спутал тебя с Ривером из-за строчки про поюще-танцующую сталь?

Киваю.

— Ну вот. Я давно знал, что Срывающим оковы станешь именно ты, оттого и придумал эту дурацкую песенку-предсказание. Пустил ее по свету. Передал нужным людям. Нравится?

— Да ты, оказывается, стихоплет и поэт, — глухо смеюсь, хотя мне совсем не смешно.

— Да ладно вам, Владыка мой, ужасный из меня бард. Не мое это призвание.

— А что насчет Поющей стали? — спрашивает Дэви, сжимая плечи холодными ладонями. Чувствую, как мои обжигает прикосновение ледяных пальцев. — Как древний нож попал к бедному деревенскому мальчишке?

— Нож этот давным-давно попал к Ари. Через Ари проходит много путников. Я не знаю, как именно. Знает лишь существо, что создал Бальд. Полагаю, она его либо подарила тому, кто передал отцу Ривера, либо лично обозвала безделушкой и перепродала на рынке. Она, конечно, редко выходит из Леса, но и сама отлично видит время. Будущее, по крайней мере. Есть у нее такой ведьмовской дар. Ты ведь об этом догадывалась, Дэви. Знаешь ведь ее, как родную мать.

— А знаешь, Кали? Меня все это до ужаса злит. Складывается ощущение, — сдуваю с лица выпавшие из хвоста пряди волос. Морщусь и сжимаю кулаки до хруста костяшек, — что ты играешь нами, как марионетками. Дергаешь за нити, ведешь туда, куда желаешь, и мы принадлежим тебе. Как смеешь ты вмешивать в божественные войны людей, для которых ваша детская ссора, кажется ничтожной? Извинитесь перед Тенью, пустите его к себе — и дело с концом. Какого хрена я должен помогать вам уничтожать Бога из-за ваших ошибок?

Кали пожимает плечами. Усмехается.

— Такого, Элибер, что Тень хочет уничтожить твой мир, а не нас. Нам все равно, знаешь ли. Мы просто расстроимся, если наши старания рухнут в бездну небытия. А ты умрешь. И твои близкие тоже. И даже не умрешь так, как полагается. Тебя просто не будет. Ни в какой из форм и воплощений. Все исчезнет. Останется лишь место распада и кучка наглых Богов. К тому же нам не под силу изгнать нашу часть. Предполагаю, что и для нас все закончится не сладко, если ты победишь. Говорю тебе от всего сердца: я не вижу наших божественных временных линий. Просто думаю, что, когда ты победишь Тень, с нами тоже что-то случится. Прежними мы уже не будем. Но это мир смертных. И смертным его сохранять.

— Но… Как можем мы довериться тебе? Что если ты обманываешь всех и ведешь свою игру?

— Уймись. — Кали раздраженно отмахивается. — Мне это не нужно. К тому же я имею связь с другими Богами, потому они и доверяют мне. Знают намерения. Чувствуют меня. Иногда даже контролируют. Давай. Задавай свой последний вопрос.

Хмурюсь. Кали ведь уже знает, какой он будет. Верчу его на языке и боюсь произнести.

— Все закончится хорошо?

— Посмотрим. — Он усмехается. — Но… Все может быть.

Выдыхаю. Чувствую, как медленно стучит в груди сердце. Отбивает до боли знакомый ритм. Баллада Срывающего оковы — мое сердцебиение. Замечательно. Но за Ривера стало еще страшнее. Легко нам его не забрать. Придется думать. Сражаться. И… Проклятье. Сливаться в моем теле в три сознания. Ужас.

Каторга.

— Ты ведь не можешь посоветовать ничего? Про войну и Ривера? — спрашивает чародейка с надеждой в голосе и поднимается на ноги.

— Не могу, — отвечает Кали. — Если посоветую — все рухнет.

— И… куда ты сейчас?

— Мы все наблюдаем за вами. Я пойду своей тропой, она ведет меня в темницы. Там думается лучше. А еще там самые бешеные крысы. Их мне надо съесть. Считайте, я отбываю на охоту. На Сигурда не злитесь. Я сказал ему, что Ривер готовится тебя зарезать. Поэтому твой преданный страж и пихнул мальчика-реку в проход.

— Уж не нарушаешь ли ты собственные правила игры? Пункт: «Не вмешиваться»? — Щурюсь. Внимательно разглядываю бледную рожу Бога. Различаю в его глазах призрачную сиреневую дымку.

Кали переступает с ноги на ногу и хитро улыбается, показывая заостренные зубы.

— Эти правила — придумали мои части. Учись, Эличка. Учись, радость моя.

Покачиваю головой. С раздражением оглядываю пристыженного стражника. Рычу:

— Убирайся на свой пост. Переоденься и приступай к работе.

Сигурд кивает. Разворачивается и мчит в казармы.

За ним, не попрощавшись, уходит и Кали. Мы с Дэви снова одни. В тишине Черного замка. Ходр за окном точит мечи. Звенит доспехами и собирается на войну.

— Что думаешь? — спрашиваю у чародейки.

— Думаю, что мне нужно это переварить. Слишком уж много наговорил Бог. Надо… поразмышлять. Я буду в чародейской мастерской. Мне еще с Фаррисом разговаривать, а потом Тари искать. Пора заканчивать с делами в столице и отправляться в Лес. Очень не нравится мне идея сменить Ривера на кого-то другого. Я им дорожу. Ты, думаю, тоже.

Киваю.

Нам бы не оплошать. Нам бы не оступиться.

Дэви

Ноги знали, куда вести. Они выучили привычный маршрут: из тронного зала — в чародейскую мастерскую, а затем в спальню. Ноги приноровились и забыли об извилистых тропинках Заговоренного Леса, и теперь я не знала, как скоро смогу вновь привыкнуть к долгим прогулкам и путешествиям. Ждала, когда стопы и икры обожжет огнем усталости в первую ночь, когда мы отправимся в Лес, с нетерпением представляла, как дорога разгорячит мышцы, как вспомнится само движение и путь, что неразрывно связывает жизнь и смерть. Ведь все это — от рождения и до старости (если повезет) — длинная, тернистая тропа, которую суждено пройти каждому пришедшему в мир человеку. Сейчас, в замке, путь мой обрезан. Завязался у горла крепкими узлами, перехватил дыхание. Мне бы двинуться дальше, мне бы вдохнуть запах мха и кедров, мне бы шагнуть за границу и больше никогда ее не покидать.

Я ждала этого момента.

Правда, ждала. Предвкушала.

И может, даже побаивалась.

В мастерской пахло пряными, свежими травами, которые мы с Фаррисом успели насобирать в саду и вениками развесить сушиться. Лето оттого и сказочное время: мир раздает людям свои дары, раскидывает на лесных опушках лечебные растения, тянется к небу душистыми шапочками цветов. Для знающих — мир щедр. Главное — знать, как принимать его подарки. Главное — считать их полезными, ибо безделушки земля тебе никогда не подарит.

Склоняешься над желтыми лепестками зверобоя, поглаживаешь пальцами стебельки и шепчешь: «Сыра земля-мать, разреши траву брать». А потом срываешь, складываешь в корзинку и со спокойной душой продолжаешь сбор. И на душе — тепло. Хорошо и благостно. Любите лето, заклинаю вас. Любите землю за ее щедрость.

Так мы с Фаррисом проводили свободное время. Уходили в Березовую рощу днем и собирали цветы, а ночью тренировались — колдовали и проводили чародейские ритуалы, питаясь силой земли и природы.

А сейчас… Сейчас мир стал похож на натянутую до предела нить, которая уже похрустывает от напряжения и расходится рваными кусками.

В очаге тлели угли, потрескивали догорающие поленья. Тонкие солнечные лучи просачивались сквозь витражные стекла и замирали на стенах причудливыми узорами.

Колдун-медведь сидел в кресле, закинув ноги в кожаных сапогах на круглый дубовый столик, и перелистывал страницы старой, запыленной книги. Что-то о магии и лечебных чарах. Взгляд — сосредоточен. Густые брови нахмурены, вид задумчив.

— Нам нужно поговорить. Это очень важный разговор, и я его, если честно, боюсь, — начинаю, останавливаясь у рабочего стола. Пальцы блуждают по старым записям, лишь бы ухватиться за что-то, что в силах удержать меня на ногах.

Фаррис тут же захлопывает книгу. Поднимает на меня серьезные, ореховые глаза, на дне — тревога и беспокойство.

— Давай. Что-то случилось? Мне пора уйти? — По надтреснутому хриплому голосу понятно, что чародей не готовился к серьезным разговорам и их не ждал.

— Я бы, разумеется, очень хотела, чтобы ты ушел, — говорю, а в горле — горький ком с заостренными шипами. Не пропускает слова. Не дает их произносить. Вот бы оставить все как есть, вот бы время замерло и больше не двигалось. — Я бы хотела, но… Но не могу. Элибер хочет тебе кое-что предложить. Пожалуйста, откажись. Я переживаю. Переживаю и не хочу, чтобы тебе было больно. Не хочу, чтобы ты погиб.

— О чем это? Дэви, объясни, прошу.

Кажется, колдун нервничает. Чего это Элибер может ему предложить? Может, побыть живой мишенью для Кронэд или пожертвовать собой ради спасения Ривера? Фаррис знает, что Ривер Элиберу дорог, и знает, что ради него Эличка и в огонь прыгнуть готов. А еще Фаррис не дурак и понимает, что для Элибера нет ничего важнее нас с Ривером, но сам колдун в наше трио не входит. Предложение, поступившее от короля, может означать что угодно.

— Элибер хочет оставить тебя в Черном замке распоряжаться войсками. Он хочет дать тебе место рядом с собой и собирается предложить вступить в совет, который планирует собрать до нашего ухода в Кронэды.

Фаррис кивает. Задумчиво всматривается в меня. А я не могу. Отвожу взгляд. Чувствую, как краснеют щеки. Я и правда, как маленькая девочка, у которой забирают на войну отца, и от этого только хуже. Стыдно. Стыдно, что не могу чувствовать себя иначе. Стыдно, что не хочу дать Фаррису свободу и позволить делать то, что ему хочется. Стыдно и обидно, ибо у меня опять забирают самое важное.

— Я понимаю, как это выглядит, Дэви. — Вдумчиво произносит колдун, поднимается со своего места и подходит ко мне. Поглаживает по голове, большим пальцем приподнимает подбородок и заглядывает в глаза. — Эй, Дэви, я понимаю. У тебя отняли дурацкого мальчишку, и тебе кажется, что Элибер хочет отнять и меня. Ты не думаешь, что я смогу вам помочь? Не потому, что так нужно твоему королю, а потому что я сам хочу?

— Это может стоить тебе жизни, — хватаюсь за его запястье. Сжимаю и морщусь. В глазах собираются слезы, нос хлюпает, я вот-вот разревусь.

— Бесспорно. Но если я не возьму столицу под контроль и не помогу Элиберу — уверена ли ты, что это не будет стоить трех ваших жизней?

— Думаешь, он не найдет кого-то другого? — вспыхиваю. Голос предательски дрожит. Пальцы сжимаются в кулаки до хруста. Дышу. Вдох. Выдох. Как там говорил мой дурацкий мальчишка? Как он там причитал? «Вот мои ноги, вот мои руки»? Вот я стою. Земля все еще держит. Мир вокруг не сверкает разноцветными самоцветами. Это всего лишь реакция на слова Фарриса. Я всего лишь злюсь на всех. И я могу контролировать свою злость, а потому продолжаю: — Думаешь, он не найдет того, кому сможет доверять?

Уголки губ колдуна ползут вверх. Как же тебе это идет! Вот бы просто пожелать, чтобы улыбка никогда не сходила с твоего лица. Вот бы все желания сбывались.

— Если король обратится с такой просьбой ко мне, значит, у него нет других кандидатов. Дело дрянь, сама понимаешь.

— Ты хочешь согласиться?

Фаррис улыбается. Сжимает мои плечи и целует в лоб.

— Конечно. Дэви, я хочу помочь.

— Значит, ты полный недоумок, — срываются с губ злые слова. Зажимаю рот ладонью. Чувствую, как дрожат пальцы и губы. Вижу, как вибрирует черным золотая нить, что тянется с моря. Яд Ривера. Не хочу. Не беру. У меня есть звезды. Эли. Бери. Эри. У меня есть рыжий лисий хвост, что скрывается за толстыми кронами деревьев. У меня есть болотный запах мха. Я за них держусь. Я знаю, что можно иначе. Можно не причинять близким боль.

— Извини. — Замечаю, что лицо у Фарриса не изменилось. Все такое же уверенное и решительное. Непоколебимое. — Я очень переживаю. Ты знаешь это. Получается, обещание, которое ты дал мне на побережье… Ты его нарушишь? — И на всякий случай вновь напоминаю: — Ари сказала, что тебе нельзя идти со мной. Иначе ты умрешь.

— Наверное, поэтому и нельзя. Потому что я не смогу отказаться. Отказаться от тебя, драконов и Элибера. Ты права. Я больше не могу держать данное тебе обещание. Моя жизнь рядом с тобой изменилась и уже не станет прежней. А если станет — я, наверное, умру, ибо теперь это мой самый главный страх. Дэви, пора. Пора признать, что я больше не могу быть только твоим проводником. Теперь я хочу стать тебе защитой. Теперь я хочу отплатить за все и занять свое место в этой истории.

— Ты хочешь славы? — вырывается у меня. Легче не становится. Мир давит на веки, приказывает зажмуриться. Приказывает найти покой хоть в чем-то. По-детски закрыть глаза и спрятать лицо в ладонях. — Хочешь, чтобы тебя запомнили? Это глупо, ибо помнят лишь тех, кто умирает раньше положенного срока.

— Мы все умрем. Не важно, когда. Важно лишь, сколько лет будут звучать в чужих устах наши имена. Твое — зазвучит. Это я знаю. И для меня самое главное — сделать так, чтобы ты нарушила глупое правило: «Те, кто добиваются славы, умирают раньше». Ты не умрешь. И я хочу об этом позаботиться. Сделать все, на что хватит моих сил и времени. С тобой мне хорошо, Дэви. С вами тремя. Я буду вас защищать. Страж золотых нитей, вот кем я стану. — В ореховых глазах Фарриса сверкают волшебство и любовь. — Раньше я думал, что для меня важно сохранить древнюю историю о чародеях, но теперь понимаю, что чародеи в этом не нуждаются. В этом нуждался я. Это я хотел запомниться. Это я хотел изменить мир теми способами, что были мне доступны. Теперь, когда способов стало больше, я хочу помочь. Я с детства смотрел в сторону вершителей судеб, с детства мечтал о чародеях при короле, и с детства, затаив дыхание, слушал сказки и легенды северного мира. А теперь… теперь я сам хочу стать такой сказкой. Прошу, позволь мне. Позволь мне тоже кем-то стать.

Всхлипываю. Опускаюсь за стол и обнимаю себя за плечи. Глупый. Вот оно — главное уязвимое место любого человека. Да какая тебе разница будет, когда ты умрешь? Разве на другой стороне моста ты скажешь себе спасибо за то, что запомнился новой историей? Почему тысячи таких, как Фаррис, не могут понять, что ценность человеческой жизни не измеряется славой и сказками? Разве стоит глупое самопожертвование памяти?

«Стоит. Дэви, мы все в конечном счете всего лишь истории. У нас всего одна жизнь, и лишь мы выбираем путь. Лишь мы решаем, сможем ли мы повлиять на кого-то в будущем, спасти или внушить веру в чудеса, как это было с Пиррой. Всего лишь сказка, но за чей образ ты хваталась все это время? Не ее ли имя было на твоих устах, когда ты пробиралась в драконьи пещеры?» — шепчет Элибер и поглаживает по макушке. Хочется отшвырнуть. Хочется напиться и скинуть чужое нежеланное прикосновение. Но я принимаю. Принимаю утешение и выдыхаю. Смахиваю рукавом плаща слезы.

— Ладно, Фаррис. Ладно. Прошу лишь — будь осторожен. Может, я и правда слишком сильно привязалась к тебе. Может, на самом деле не замечаю тебя отдельно от себя. Это, наверное, плохо. Прости. Но я так сильно переживаю…

— Переживать — это нормально. Все твои чувства, Дэви, нормальны. И я люблю тебя. Люблю тебя, несмотря ни на что. С того дня на побережье многое изменилось. У меня было достаточно времени подумать и решить, куда я должен привести свою жизнь. — Его прикосновения покалывают. Мне бы удержать себя. Себя, в первую очередь. Как глупо было считать, что мой мир не выпрыгнет больше колесом из намеченной колеи. Глупо было привыкать. Жизнь — интересная штука. Никогда не знаешь, чем все обернется, а потому любая стабильность, которую намечает себе человек, на деле лишь иллюзия устойчивости.

— Тогда иди, — говорю и поднимаю глаза на колдуна. Вглядываюсь в пролегающие под веками морщинки. Эх, Фаррис. Нет ничего вечного в нашем с тобой мире. Нет ничего нерушимого. Это твое решение. И я не могу на него повлиять. Бесполезно кричать об опасности, бесполезно бить себя в грудь и напоминать о смерти, это — твой выбор. А в упертости ты мне не уступаешь. Отчего-то я всегда знала, что ты никуда не уйдешь. С самой первой встречи я все про тебя поняла, хоть и не хотела это осознавать. Спрятала поглубже в тень, понадеялась на глупые иллюзии. — Иди к Элиберу и дай ему согласие. У меня еще есть дела. Мне нужно сходить в таверну и позвать в ваш поганый совет Циммермановского ублюдка.

— Тари? — Фаррис хмурится и убирает теплые шершавые ладони с моих плеч. — А он-то Элиберу зачем понадобился?

— Элибер считает это гениальным планом. Так король намеревается перетащить «Колдовские тропы» на нашу сторону.

— А про Рэйнара он не подумал? Знаешь ли, этот твой рыжий парнишка болтает много нехорошего о Последнем Белом Волке. Любое действие рождает противодействие. Рэйнар навсегда запомнил ту ночь, когда его притащили в Черный Замок.

— Я знаю. И мне кажется, что Элибер не дурак, раз просит меня поговорить с Тари, а не с Рэйнаром. Тари близок к Циммерману. Если, конечно, колдун своего лорда не предал. Но и к этому Элибер подготовился. Нужно собрать совет как можно быстрее, ибо время набирает обороты. Нам важно вырвать Ривера из плена, иначе… Иначе нам с Элибером будет дурно.

Колдун-медведь кивает и отступает от меня. Всматривается в мое покрасневшее от слез лицо и слабо улыбается.

— Тогда не буду тебя задерживать. Надо завершать дела в столице как можно быстрее. Удачи тебе с Тари.

— А тебе — с Элибером.

— Удача, кажется, всегда при короле. Иначе каким бы образом золото связало его с тобой?

Беззвучно смеюсь. Не льсти мне.

Здесь Фаррис не прав. Элибер далеко не везунчик. Уж с кем, с кем, а со мной ему точно не повезло.

***

Носки сапог сбивают острые камушки на мостовой и поднимают вихри желтой пыли. Шумит река в низине непроходимых рвов.

Я пробираюсь сквозь извилистые переулки лабиринтов Ходра. До чего интересен этот город! Эрдали и его предки словно испокон веков готовились к нападению Либертаса (словно ожидали, что однажды родина вернется забрать у завоевателя все, чего он так старательно добивался). Мощные каменные стены, на каждой из которых высятся пороховые пушки, переплетенные городские улицы, дороги здесь — словно запутанный клубок змей, и пока недоброжелатель блуждает по ним в попытках подобраться к замку — сверху уже тридцать раз атакуют. Удобно. Умно. Город — головоломка. И как же мне приятно, что я давно ее разгадала.

Это хорошо, что Элибер наконец увидел свой дом нашими с Ривером глазами. Я любила Ходр, не поражалась ему, но знала, что место это — сердце Севера. Большое, сложное и загадочное. Место, где сходятся все Волчьи тропы. Место, которое чувствует своих жителей. Потому здесь так ярко отмечаются праздники Колеса, потому здесь улыбчивей народ, песни громче и звонче, а танцы — страстней.

Шаг. Еще один. Кажется, это где-то здесь. Осматриваюсь. Людей в переулке на окраине нет. Через уголки глаз замечаю, как вибрирует воздух. Опускаюсь на колени и выдергиваю из-за пояса ритуальный нож. Режу ладонь, наблюдая как расходится кожа. Совсем скоро рана побелеет и превратится в новый шрам. Такова плата за магию — отпечататься на теле новым рубцом. Кровь багровыми каплями струится по пальцам. Кормлю землю и шепчу заклинание.

Всего секунда — и перед глазами высится трехэтажная таверна из красного дерева. Таких в Ходре было штуки три, а по всему Фелабеллю — бесчисленное множество. Но прошли времена, когда чародеи прятались от людей и стражников, которые любой сбор воспринимали как мятеж.

Сейчас это жалкий протест. Протест против новой воли короля. Недоверие, которое вскоре должно растаять. Возможно, именно сегодня. Прямо сейчас.

Поднимаюсь на ноги и направляюсь к порогу. Распахиваю дверь и вхожу. Вдыхаю знакомый запах хмеля и винограда. Оглядываюсь по сторонам.

Теплый свет сочится из лампадок и очага. Сегодня здесь не многолюдно, человек десять сидят за дубовыми столиками и пьют медовуху. Отдыхают и даже не смотрят в мою сторону. Видимо, так повлиял на обстановку в «Колдовских тропах» мой прошлый визит с Фаррисом.

Замечаю за стойкой Рэйнара. Он разливает по кружкам вино, глаз не поднимает, но по дрожащим пальцам я понимаю, что тавернщик меня заметил. Заметил и решил игнорировать, пока я сама не подойду к нему и не посмотрю в лицо. Впрочем, так и поступаю. Не собираюсь ждать лживой приветливости.

— Здравствуй, — здороваюсь и сажусь на высокий стул.

Рэйнар поднимает глаза. Рыжие волосы привычно взъерошены на макушке огненным ворохом, во взгляде — наигранное удивление. Делает вид, что впервые видит меня и нервно улыбается. Уголки губ подрагивают. Тавернщик опускает на стойку графин и ловко подхватывает с полки новую кружку. Останавливаю его жестом раскрытой ладони.

— Я не пить пришла. Мне нужно поговорить с Тари. Вижу, его здесь нет. Не подскажешь, куда запропастился чародей Циммермана? Приказ короля.

Рэйнар хмурится. По его физиономии вижу, как поразил его мой отказ. Губы дрожат, взгляд карих глаз бегает, словно ищет поддержки у других посетителей таверны, но сегодня никто не собирается отрываться от своих важных дел. Сегодня все меня боятся и не желают вступать в конфликт.

— Тари наверху, с девчонкой-менестрелем. Я думаю, как закончит, так и спустится за новой порцией медовухи.

— Нет, Рэйнар, — говорю, и сама удивляюсь холоду в голосе. Я устала тебя жалеть, старый друг. Устала, потому что вижу, во что ты превращаешься. К сожалению, ты решил бороться не с собой и не за себя, а со своими обидчиками, и от этого только хуже. Вот она — работа боли. Вскрывает нагноившиеся раны и показывает истинное человеческое существо. С болью мы либо справляемся, либо сдаемся. Кровопускания и порезы только так и работают. Либо помогают тебе познать новую силу, способную свергнуть тысячи городов, либо растворяют в агонии и стирают человеческое с лица.

Зачем нападки? Зачем прятать таверну и вычерчивать на вывеске название запрещенного ордена? Где она — сила? Ты же знаешь, что теперь с этим покончено. Теперь колдунов никто не посмеет унизить, ибо смельчакам предстоит столкнуться с королевским законом и темницами Ходра. Для чего высказывать несогласие, которое и на несогласие-то, впрочем, не похоже? Скорее гавканье жалкой псины, которая только и может, что облаять и скрыться в переулке, под чужим прилавком. Спектакль бродячих артистов, а не борьба. И точно — не сила. Вот если бы ты не прятал таверну, а поставил ее в центре города с гордой, яркой вывеской «Колдовские тропы», тогда бы, может, и заслужил мое уважение, ибо такой поступок выглядел бы по-настоящему смелым.

— Что… нет? — В подтверждение моих мыслей Рэйнар заикается. Я же понимаю, что ко мне у тебя осталась лишь ненависть. Когда я вошла в таверну, ты, наверное, думал: «Только бы со мной не заговорила». А сейчас — улыбка и раболепство. Отвратительно.

— Я хочу поговорить с Тари, пока он трезвый.

— Тари взбесится, если я буду ломиться к нему в покои, пока он развлекается с девчонкой.

— Передай ему, что дело касается Циммермана и ждать его я не собираюсь. Либо мы поговорим сейчас, и я увижу, что Тари действительно ценен его лорд, либо я уйду, и пусть он до конца жизни развлекается с певуньями, пока его драгоценный господин гниет в Кронэдском захолустье.

Больше просить Рэйнара не пришлось. Тавернщик кивнул, развернулся на пятках и исчез на лестнице. Пока он занят Тари, у меня есть время рассмотреть сегодняшних посетителей. Усмехаюсь. Замечаю, как скрывает лицо за капюшоном темно-зеленого плаща чародей Ламберт со шрамом на переносице, как косится он в мою сторону. Когда-то мы вместе выполняли заказ. Были и такие времена. За всю колдовскую жизнь у меня их было от силы четыре. Найти сбежавшую сестру лорда Кастро, выяснить в деревне под Воющим водопадом есть ли на мужчине, ушедшем из семьи, чары любовницы, вылечить пятилетнюю дочку леди Неймери и призвать дожди во время засухи у Волчьих ворот. Ламберт помогал мне со вторым. Разумеется, мы справились и прибыль делили поровну. Интересное было приключение. А теперь вот сидит, лицо прячет, лишь бы я его не заметила.

Так и с Рэйнаром. Теперь, когда всем колдунам стало известно мое истинное положение, их мнения изменились. Словно то, как я работаю, меняет мое истинное существо. Глупость. Я всегда была королевской чародейкой, но раньше, когда они об этом не знали, их все устраивало. Мне улыбались, со мной пили и поднимали тосты, а по вечерам разговаривали. Некоторые приходили в Храм Триедины лишь тогда, когда обряды проводила я. А теперь… Теперь им стыдно. Стыдно за то, что раньше они были ко мне добры, а теперь испытывают отвращение.

Вот что я не поняла в день потасовки, когда мы пришли сюда с Фаррисом. Рэйнар был не против, когда посетители таверны начали меня оскорблять. Вот что светилось в его глазах — ненависть и отмщение. Жаль.

Девичий визг наверху. Шум голосов. Кажется, спор. А затем — стук каблуков по деревянным половицам. Минута — и вниз по ступенькам слетает Тари. Светлые, растрепанные волосы цвета ржи падают ему на плечи, красная рубашка застегнута наспех, верхние пуговицы пропустили петли, золотистые глаза сверкают недоверием. Его изящность и тонкость так и лезут наружу, сквозь бордовую шелковую ткань, небрежно скрывающую тело. Хрупкие костлявые запястья подрагивают. Острые ключицы торчат — смотри, не порежься, если вздумаешь прикоснуться. Тощие плечи вздымаются под шелком. Длинные пальцы рассеяно цепляются за пуговицы, пытаясь исправить положение. Ладони исчерчены белыми шрамами.

— Что надо? — Голос его надтреснут. Обнаглевших мелких коротышек я не терплю. Мне хватает Ривера.

— Сядь и прояви уважение. Это тебе надо, а не мне. Мне на тебя с высокой колокольни плевать, лживый предатель.

— Как ты смеешь называть меня предателем? — возмущается Тари, отфыркивается, но все равно запрыгивает на стул напротив меня. Губы чародея стягиваются в тонкую, поджатую линию, светлые брови ползут вверх, но привычная наглость теряется в сумбурных чувствах, которые испытывает юный колдун.

Усмехаюсь.

— А как мне еще называть человека, который положил начало ордену чародеев, а затем пошел на поводу у Присонов? Это не я создала Колдовские тропы. Я даже в ваш орден не входила. Я работала на короля, но не провожала захватнические войска через Лес. А ты провожал. Много заплатили?

Он молчит. Рэйнар возвращается к нам и ставит рядом с Тари кружку. Демонстративно ее отодвигаю. Тари вспыхивает, щеки его покрываются бордовым. Румянец преображает его неряшливый вид в больной и ранимый, словно колдун не в бешенстве, а подхватил лихорадку, которая вот-вот его убьет. Наверное, все это из-за его белоснежной, почти прозрачной кожи.

Больше Тари не спорит. Не тянется за кружкой.

Сиди передо мной обезличенным. Сиди и смотри мне в глаза своими — трезвыми и чистыми. Только таким я готова привести тебя к королю.

— Рэйнар сказал что-то о моем господине.

— Да. Что-то сказал. Тебя видели у Кастро. Ты предал Циммермана?

— Это не так. — Он яростно трясет головой. — Как смело ты бросаешься словами, Дэви! Как смело называешь предателями всех вокруг, хотя прямо перед тобой стоит человек, которого протащили по столице и всю ночь пытали. Знаешь, сколько крови на твоих руках? В ту ночь много народа сгорело в «Хмельном котле». Из-за тебя и твоего короля.

— Короля, чей приказ ты с радостью вызвался выполнять? Я не высветляю Элибера. Он поступил жестоко и должен за это заплатить. Он уже платит. Но чем ты лучше меня? Говоришь о Рэйнаре, хотя сам рассказывал гвардейцам о сожжении «Хмельного котла» с улыбкой на лице. Мы с Фаррисом были тогда в Лесу. Мы видели тебя. — Беру паузу, оценивая замешательство, отразившееся в глазах Тари, а затем вновь возвращаюсь к вопросу. — Так я не совсем поняла про Кастро и Циммермана. Почему ты пропал на Лисьем холме и объявился в столице?

— Честно? Мы повздорили с моим лордом. Долгая история, но обиделся я крепко. Это он настаивал на том, чтобы я отправился с отрядами через границу. Я на это пошел лишь из моего уважения к нему. Циммерман сказал, что только таким способом сможет получить у Элибера укрытие от Кастро. Думаешь, мне от этого хорошо? Дело ведь не в деньгах. Я продался лишь из-за долга перед своим господином. Потом, разумеется, он послал меня к Кастро на разведку, и там я… Ну, ушел в запой. Не только благодаря спиртному, но еще и… — Тари старательно подбирает слова. Морщится. На лице его отражается смешанный ворох чувств: от стыда до ненависти и отвращения. Колдун не понимает, как их озвучить. — В общем, не столь важно.

— Важно, — перебиваю и настаиваю. — Я не смогу рассказать о целях моего прибытия, если ты не будешь со мной достаточно откровенным. Говори, почему задержался. Объясни, почему не отвечал на письма Циммермана.

— Я его обокрал, — признается он на выдохе и краснеет до кончиков ушей. — Взял некоторые вещи. Там, среди них были Кронэдские корни, которые выращиваются на Архипелаге ради просветления тамошних служителей. Вот и выкурил приличное количество. Знаешь, я на Лисьем холме умереть хотел. Убиться от отвращения к самому себе. Потому и пропал. Забивал трубку, курил и забывал о том, что я живой. Размывалось сознание. Я бы и сейчас, может, продолжил бы, но украденное закончилось. Я никого не предавал, Дэви. Только свои принципы, и за это поплатился. Мой лорд в плену, а я здесь — болтаюсь, как мешок с зерном. Заказы выполняю время от времени, и нечем мне больше себя занять. Восстание поднимать теперь нет смысла. Простолюдины на стороне Элибера, ибо наш цареныш пообещал всем свободу. Срывающий, мать его, оковы. Так теперь о нем говорит челядь. Людьми стало слишком просто управлять, и Волчонок хорошо этому научился. Теперь я бессилен, а после твоей речи в нашу последнюю встречу надо мной весь орден смеется.

Тари замолкает. Косится в сторону кружки с медовухой и жадно сглатывает. Мне отчего-то становится его жаль. Тяжело ведь быть марионеткой в руках сурового лорда. Как же это умно — вырастить ребенка, вживить привязанность к себе, а затем пользоваться его чувствами. Умно и жестоко. Хладнокровно. Это очень похоже на историю с Шезмой. Только Шезма теперь не наемник, а чародей.

— Ты хочешь вернуть Циммермана? — спрашиваю наконец я.

— Хочу, — не задумываясь отвечает Тари.

Вздыхаю и разглядываю лицо колдуна.

— Элибер предлагает тебе вступить в совет. Мы начинаем войну с Кронэдами, это ты уже слышал. Циммермана ты получишь только в том случае, если приложишь к его освобождению усилия.

Рэйнар, подслушивающий наш разговор неподалеку за стойкой, замирает. Затылком я чувствую, как на нас смотрят посетители. Тихое осуждение. Дребезжание воздуха. Тысячи острых игл в спину.

Тари тихо смеется. Надменность спала, и выглядит он безоружным и слабым. Колдун удручено опускает голову. Хмыкает.

— Почему за этими высокородными постоянно приходится бегать? Что за уровень несамостоятельности?

— Так что скажешь?

— Перейти на сторону короля и окончательно настроить орден против себя?

— Ты голос ордена. И раньше был очень красноречив. Неужели растерял былой навык? Так легко сдаешься? Совсем на тебя не похоже. Только что жаловался, что делать тебе нечего. Неужто не хочешь попробовать перековать «Колдовские тропы»? Элибер меняется и протягивает тебе руку помощи. Он может изменить и тебя. Дать место в истории. Но если ты слаб и не хочешь преобразить свою глупую бесполезную шайку во что-то важное — нам не о чем разговаривать.

Демонстративно поднимаюсь на ноги. Ну, давай, соглашайся, у тебя все равно нет выбора. Может, закончишь пьянствовать и спать с менестрелями. Может, хоть так сможешь возродить свою жизнь.

— Постой. — Тари цепко ловит мое запястье и поворачивает к себе. Руки у него холодные. — Хорошо. Каким бы Циммерман ни был, ты права. Он мне важен. Я у него в долгу. Знаешь, противно видеть, как твоего лорда унижают. Я был там. У ворот. Это омерзительно, наблюдать, как над ним издеваются, и оставаться бессильным. Даже палец в его сторону не поднять. Я согласен. Согласен, но не уверен, что у меня получится. Но мне хотя бы не страшно попробовать. Терять нечего. Теперь.

— Это хорошо, что в чем-то ты не уверен. Значит, желания добиваться будет больше. Завтра на рассвете Элибер будет ждать тебя в тронном зале. Не замысли гадостей. Я тебе не доверяю и слежу за тобой.

— Твое доверие мне не нужно. Мне вообще ничего не нужно, кроме живого Циммермана. В этом ты права. Думайте о нем, как хотите, но он умел спасать детей. Спасать и привязывать к себе. Плевать, ради своей выгоды или нет, но для меня он всегда будет другом. Другом или отцом — не имеет значения. Он меня вырастил. Я хочу, чтобы он знал, что я ему за это благодарен.

Киваю.

— В таком случае до завтра.

Аккуратно снимаю тонкие пальцы Тари со своего запястья. Направляюсь к выходу, но почти у дверей колдун вновь меня окликает.

— Подожди, Дэви. Скажи, почему началась война? Я хочу знать причину. Что забрали у Элибера Кронэды? Почему король сказал, что мирный договор был лишь предлогом? Зачем вся эта показуха с делегацией?

Оглядываюсь. Тари сидит на том же месте. Кружка с его медовухой — в руках Рэйнара.

— Ты хорошо знал супругу Циммермана?

Тари кивает, и я поясняю:

— Значит, ты должен знать о том, во что верят кронэдцы.

— Конец смерти. Разрушенный мост и власть Тени. Я знаю, но как это связано?

— А так, что все это не детские сказки и уж тем более не россказни фанатиков. У них действительно может получиться. И они выкрали то, что удерживает мир от разрушения и принадлежит Белому Волку. Я думаю, ты это узнаешь уже от самого Элибера.

— Король собирает войска, чтобы отправить их в Кронэды?

— Да.

Тихий смешок. Недоумевающе выгибаю бровь. В глазах у Тари плещется безнадежность.

— Мы не сможем. Ты знаешь о том, как живут кронэдцы? Знаешь, что с раннего детства детей обучают искусству убийства?

— Не знаю. Про Архипелаг очень мало известно обычным северянам. Нет никакой информации. А ты? Узнал все это от Циммермана?

— Да. От Циммермана и его жены. Однажды я своими глазами видел, как супруга моего господина перерезала глотку здоровому мужику. Это было своеобразным жертвоприношением. Там, на Архипелаге, границы между смертью и жизнью размыты. Все, к чему стремятся его жители, слом колеса. Я слышал, что там ужаснейшие обычаи с погребением тел. Их не сжигают так, как это делают на Севере. То ли выпускают кровь и сохраняют оболочку, то ли… В общем, страшно все это. Мне всегда казалось, что у бывшей леди Белой бухты нет души. Словно ее выкорчевали на Архипелаге. Циммерман никогда по-настоящему ее не любил. Мне кажется, что она всегда его пугала. А еще кронэдцы презирают драконью магию. Ту, что течет в наших с тобой венах. Знаешь, что они делают с теми, у кого изредка проявляется чародейский дар?

— Что?

— Был такой мальчик. Историю о нем мне рассказывал Циммерман, сразу после возвращения с Архипелага, когда он посещал Кронэды дабы просить руки сестры Верховного Жреца. Событие это произошло ровно в день их венчания. Ребенок на одном из остров сжег небольшое поселение. В нем пробудилась кровь колдунов, сделал он это не со зла. Так бывает с неосведомленными детьми, для которых магия — то, что нужно скрывать. Мальчик просто поссорился с родителями, всплеск эмоций, одна единственная капля крови и очень сильное желание победить. Пламя разгорелось. Семья превратилась в пепел, а с ней еще несколько домов. Мальчика нашли. Представить не могу, что он тогда чувствовал. Мой господин сказал, что ему было всего девять лет. Ребенок не переставал плакать и раскаиваться, но его все равно привели к Жрецу. Владыка Кронэд приказал отыскать оставшихся родственников, чтобы искоренить грязную колдовскую кровь. Мальчика убили, и Аэрон омылся его кровью, вытащил кости и то, что осталось, выбросил своим служителям. Служители надругались над мертвым телом, а затем сожрали его. Оставшиеся родственники сами явились к Жрецу и с радостью отдались смерти. Аэрон провернул с ними ровно то же, что сделал с мальчишкой.

Голова закружилась. К горлу подкатил ком. Волосы зашевелились на затылке. Ноги потеряли опору. Мир перед глазами заплясал цветными огнями, и я еле сдержалась от прощания с сегодняшним обедом.

— Поэтому я и говорю. Нам тяжело будет победить.

— Поэтому мы обязаны победить, — обрываю и разворачиваюсь на пятках. Быстрей бы выйти из душного помещения и вдохнуть свежий воздух. — Завтра. Завтра расскажешь Элиберу все, что тебе известно. На сегодня все.

И наконец, выхожу из таверны.

Глубоко в сердце нарастает тревога за Ривера. Хочется провалиться под землю, расстаться с чувствами хотя бы ненадолго, забыть, что он в плену, не думать о том, с чем предстоит ему столкнуться. Просто выкинуть из головы все эти проклятые знания, заставить мозг остановиться. Пусть не создает ужасные образы, пусть не превращает живого яркого наемника в бездыханное измученное тело.

Остановись. Замедлись.

Лишь бы сделать хотя бы один вдох полной грудью.

Над городом клубится туман. Серебрится под луной застывшими в воздухе каплями. Волосы тут же вьются от влаги, скручиваются темными волнами. Хотела бы я вернуть себе уверенность, хотела бы застыть непробиваемым камнем и наполнить кровь силой. Любовь делает тебя уязвимей, но кем мы станем без любви?

Не тороплюсь. Ноги сами тащат вглубь города. На сегодня все дела сделаны, все разговоры состоялись.

«Умница», — доносится слабый, еле слышный, но такой родной голос. Веснушки и мелисса. Спутанные кудрявые волосы.

Внутри поднимается шторм. Кровь — раскаленное железо, сердце тревожно подпрыгивает к горлу, в ушах шепот моря.

Ритм. Тук-тук. Разбиваются чайки о сапфировую гладь. Выпрыгивают и взлетают к солнцу.

«Как ты?» — больше слов нет. Да что там, их никогда и не было. Слова не нужны, когда есть чувства. Он их слышит. Ощущает, как свои. Все мои переживания, всю мою боль и тревогу. Становится даже стыдно за свою уязвимость.

«Дурно, кажется. Мне сломали нос. А еще я хочу есть. А еще целоваться и танцевать. Как видишь, ничего из этого списка мне пока сделать не удалось. Тяжелее всего справляться с голодом. Я столько лет приучал себя к терпению, но в открытом море все это бесполезно. Смотрю на чаек и думаю, с каким удовольствием общипал бы их и съел».

«Мы с Элибером очень сильно торопимся. Почти закончили дела в столице, поговорили с Кали. Хочешь, я все тебе покажу?»

«Нет, — качает головой. Вижу его сидящим на палубе. Моряки привязали его к мачте, руки — завязаны за спиной, ноги затекли и опухли. Острый подбородок прижат к груди, волосы мокрые, а за воротник рубахи стекает вода. Льет дождь. Барабанит по деревянному настилу. Поднимается шторм. Море не спокойное. Подпрыгивают темные волны и раскачивают корабль. Ривер там совсем один, за исключением пары человек, что бегают по палубе и подготавливают судно к возможной буре. — Не хочу думать о Божествах. Покажешь позже, когда меня отсюда перетащат. Если это, конечно, случится».

«Ты можешь простыть. Это осложнит нам работу».

«Я же тебе уже говорил, что редко болею. У меня здоровье лошадиное. Не переживай. Вы там обсуждали с Кали… Элибер сказал, что если меня убьет Аэрон или его подчиненные, то мое место займет кто-то другой», — в голосе Ривера хруст стекла, горло режут острые крупицы. В глазах — соль и влага. Нитью я чувствую, как возвращается к нему стыд. Мне и самой хочется разрыдаться от его мыслей. «Может, на мое место встанет кто-то получше. Может, это даже хорошо, если я вас покину. Может, вы лучше справитесь без меня», — думает Ривер, но я все равно слышу.

«Не смей об этом думать».

Я и не заметила, как ноги привели меня к придавленному к земле домику, рядом с Березовой рощей. Моему старому дому. Кажется, я собиралась вернуться в замок, так зачем пришла сюда, пока разговаривала с наемником?

Красная черепичная крыша. Расписные ставни на окнах. Опустевшие ульи у поваленного забора.

«Почему? Может, найдется кто-нибудь посмешнее», — говорит Ривер и заглядывает в меня. Ну-же, мол, покажи мне, что тебе это нужно. Покажи, что так будет лучше.

Совсем что ли отчаялся, пока спал?

«Ты сдурел, Ривер? Мы кого-нибудь посмешнее не вынесем. Иди вон, Элиберу все это скажи. Он, между прочим, войну начинает, чтобы тебя вытащить, а ты смеешь о таком размышлять. Нет, Ривер, ни Кронэдам, ни нам, от нового человека на твоем месте лучше не станет. Это потребует времени и сил, что для Архипелага, что для нас. Будь все так просто — ты бы уже лежал замертво на этой палубе».

«Извини. Не злись. Я просто подумал, что, может, именно это вам и нужно. Я ведь сильно обгадился. Может, такова цена, и мне ее нужно заплатить».

«Ривер, твоя расплата — это перестать быть пнем с глазами и полным бараном. Только так ты искупишь свою вину перед нами. Сколько еще раз нам это нужно повторить?» — ругаю его. Кровь приливает к щекам. Сама не замечаю, как поднимаюсь на порог своего старого дома и открываю дверь. Захожу внутрь, чувствую до боли знакомый запах воска. Раньше отец занимался пчеловодством, изготавливал свечи и собирал мед. Так он отвлекался от мыслей. Пока я была маленькой, мне нравилось наблюдать за тем, как Браун медитативно снимает соты с рамок. Казалось, в такие моменты он становился другим человеком, не способным на ярость и злость. Я даже мечтала, что когда-нибудь он застрянет в этом состоянии, и тогда все точно наладится.

«Извини».

«Ты же понимаешь, что ты нам нужен?».

«Да».

«Ты разговаривал с Элибером?» — спрашиваю и опускаюсь на скамью. Здесь, кажется, время остановилось. Слой пыли на столе, нетронутые свечи, пустующая печь и старые переплеты книг со сказками и легендами Фелабелля. Раскрытый сборник песен Эллизиума. Шкафы, заполненные банками с густым медом. На стене — лосиные рога, на полу — медвежья шкура. Артефакты, собранные человеком за всю его жизнь, брошенные здесь, словно и человека этого никогда не существовало.

«Парочкой слов обменялись. Вообще-то я хотел поговорить с тобой. Я соскучился», — на губах его играет слабая улыбка. Расходится ветер, швыряет капли дождя в подставленное небу лицо. Судно раскачивается на волнах, летит в морские пучины, разбиваясь о соленые воды.

«Прошли всего сутки с нашей последней встречи, а кажется, будто мы не виделись целую вечность», — говорю я и нитью поглаживаю ямочку на его веснушчатой щеке.

«Да. Мы целую вечность не встречались глазами».

Молчу. Заглядываю в него. Ловлю запах моря и крови. Ощущаю, как слиплись на затылке его волосы, и мне так хочется аккуратно распутать их, смыть с заляпанных прядей багровый цвет.

И в глаза посмотреть хочется. Взглянуть в сапфировые глубины и раствориться в кристальных водах.

«Можешь кое-что сделать для меня?» — спрашивает почти бесшумно. Голос — бархатный и нежный.

«Что?» — хватаюсь за нить, чтобы ненароком не отдать ее шторму. Небо рычит громом, сверкает белыми молниями, море пенится и шипит. «Мы идем, — думаю я. — Мы почти пришли».

«Прошу тебя, поднеси запястье к носу. Я хочу вспомнить твой запах. Почувствовать тебя рядом. Сможешь сделать это для меня?» — просит шепотом.

«Я ведь и так рядом. Всегда буду, к счастью или нет», — говорю, скорее затем, чтобы что-то сказать, ибо понимаю, как сильно смутилась.

«Я знаю. Пожалуйста».

Хорошо. Подношу запястье к лицу. Чувствую, как пробирается Ривер сквозь золотую пыль ко мне поближе, почти занимая место. Поглубже вдыхаю медовый аромат.

Ощущаю, как у него под кожей разливается тепло. Как купается в раскаленном золоте сердце в его груди.

«Клевер, крапива и пчелиные соты. Вечнозеленый мох. Я люблю тебя, Дэви», — наконец произносит он, и глаза мои вновь щиплет от слез.

«И я тебя».

«Спасибо. Я вижу, как тебе тяжело. И знаешь, что? Я разрешаю тебе быть слабой. И ты себе тоже разреши. Потому что я люблю тебя любой».

Волны поднимают корабль. Волны швыряют судно в соль.

«Это многого стоит, — покачиваю головой. — Моя слабость».

«Истинная сила — позволять себе быть уязвимой».

«Как я могу себе это позволить, когда ты так далеко, а земля трещит под ногами? Привычный ход вещей нарушен, в моей голове столько ужасных мыслей про то, что с тобой там происходит…».

«Я сильней любых пыток. У меня совсем нет башки, знаешь ли».

«Знаю. Но мне-то от этого не легче».

Он смеется. Сидит, подставляя лицо дождю и шторму. Соленая вода облизывает палубу, подбирается прямо к его ногам и мочит штанины. А Ривер хохочет. Ничего в этом мире не меняется.

Я вижу, как направляются к нему моряки. Как отвязывают от мачты и грубо тащат по лестницам вниз. Как хорошо, что его там не оставляют одного, на растерзание морю. Хорошо, и в то же время страшно.

«Беги в замок. Пока я здесь, и вы меня можете слышать — будь рядом с Элибером. Кто знает, что сегодня со мной будет обсуждать Владыка Тьмы».

«Он не Владыка Тьмы. Он всего-навсего маленькая жалкая тень», — отвечаю и усмехаюсь, поднимаясь со скамьи. Подхватываю со стола старую отцовскую свечу и выхожу из дома, плотно закрыв дверь.

Может, Ривер прав. Может, мне нужно хорошенько поплакать и не винить себя за это.

Глава вторая

Ривер

Время шло, а ко мне никто не спускался. Я сидел в трюме, раскачивался на волнах, а мир словно замер. Трещина здесь, трещина там. Дерево расходилось трещинами, волдырями и истекало смолой.

Я ощущал, как желудок медленно поедает себя. Если бы не нити, я бы, может, и не знал, сколько прошло времени. Если бы не нити, я бы уже заблудился в секундах, минутах, часах. Дэви и Элибер поддерживали со мной связь, включали в каждый свой разговор и не оставляли наедине с мерзкими мыслями. «Что со мной будет? Как мне себя вести? На что способны эти люди?». Бездействие, одиночество и голод — вот пытка, пред которой я слаб.

Два дня.

Элибер дожидался новостей из Забытых пещер. Без драконов не рисковал выдвигаться в Кронэды. Я его не винил: Аэрон, помнится, утверждал, что один его воин стоит сотни наших, поэтому без драконов мы бессильны пред Темным Богом. Нет, есть, конечно, древняя магия, связавшая нас, но как мы прорвемся к Аэрону и Тени без войска и драконов? Как мы справимся без пламени и огня?

Как мы одолеем Тень без Света?

С утра к Владыке Севера пришел чародей Тари, они долго разговаривали о Кронэдах и Циммермане, и, наконец, заключили соглашение. Насчет места в новом совете Фелабелля. Признаться честно, раньше я и представить не мог, каким искусным оратором на самом деле был Элибер. Ну или не был, а стал. С какой легкостью Волчонок общается с разными людьми, находит сторонников и заключает союзы. Это поражает. Обстоятельства заставили северного короля быстрее, чем мое вмешательство в его перевоспитание.

К концу вторых суток я осознал, как сильно измучилось тело. Осознал даже не по ощущениям, а со слов Дэви и Элибера. Мое сознание было с ними. Тело без разума опустело, а потому я не заметил, в каком состоянии остался сосуд моего рассудка.

«Как же сильно пить хочется. Рив, так долго продолжаться не может. Я вылакал всю воду в Черном замке, пытаясь справиться с чужой жаждой. Я устал бегать в туалет», — недовольство сквозило в голосе Присона золотой пылью. Я бы, может, и в бешенство пришел от его претензий, но отчего-то слова его меня рассмешили. Общение делало меня живым. Вот наше главное различие с Элибером: он не зависим от разговоров и людского присутствия, а меня это выбивает из колеи настолько, что сдохнуть хочется. Как только выдается момент отпустить очередную шутку, я словно заново рождаюсь.

«Ты хоть в горшок сходить можешь. Я вот — под себя», — признаюсь абсолютно честно. А ведь это действительно проблема. Запах убийственный. Да и сидеть в мокрых штанах такое себе удовольствие. Вот от чего так бесится Эличка — для него то, как со мной поступают, особый вид унижения. Для меня же — очередное тупое обстоятельство, вызванное моей глупостью. Расплата за содеянное. Хотел обратиться за помощью к Темному владыке, Ривер, и победить смерть? Вот теперь сиди и усцывайся в штаны. Нечего в темницах над Эличкой издеваться было. Пойми каково это!

«Тебе, может, привычно. Мы с Дэви скоро с ума сойдем. Сколько не ешь и не пей — никакого насыщения. Язык сухой, кожа ошметками сходит. Все чешется. Влаги не осталось. Как так можно, Ривер?».

«Не знаю. Видимо, поэтому я с ума и не схожу, ибо чувствую, как вы набиваете животы мясом и пьете все, что под руку попадется. Продолжайте, пожалуйста. Я хоть что-то ощущаю во рту, кроме соленого воздуха. А он мне порядком наскучил».

Но Элибер был прав. Долго это продолжаться не может.

Тяжелее всего — ночью, когда все ложатся спать.

Второй день бездействия подошел к концу. Эличка и Дэви разошлись по покоям, а я впервые почувствовал, как сильно меня ломает. В горле — сухой ком, словно нещадное солнце сожгло мне рот и превратило в пустыню. Песок изрезал язык острыми крупинками, губы пересохли и не хотели разжиматься без боли. Разрывались прилипшими друг к другу кусками кожи. Я безуспешно старался глотать слюну, представляя всевозможные блюда Фелабелля и Либертаса. Не помогало. Так это не работает. Влага закончилась в моем теле. Если заплачу — из глаз наверняка посыплются сухие кристаллы. Слюда и кварц. Кожа — сплошная очерствевшая корка. Ни одной живой поры. Вместо пота — чистая соль. Живот при этом сводило, и там, на дне желудка, плескалась кислота, что растворяла и пожирала внутренности. Клянусь, я вспомнил даже аромат рыцарской похлебки Сигурда и тридцать раз проклял себя за то, что не съел ее в тот день. Запах жареного мяса и бульона был настолько ощутимый, что мне хотелось плакать.

Я и плакал. Ловил слезы ртом и морщился.

Соль на губах. Соль на языке, осела в трещинах. И воздух на вкус — сухой и соленый. Будь она проклята.

«Спокойной ночи, — говорила Дэви и пряталась под одеялом перед тем, как отдать свою душу Младшему Брату Смерти. — Попробуй заснуть. Мы переживаем за тебя, Рив. Будет легче, если ты поспишь».

Я попробовал. Попробовал, но не получилось.

Наверное, потому что остался один. Дурак. В следующий раз, клянусь, засыпать буду вместе с ними, ибо только с Дэви и Элибером спать мне не страшно. Их сны — спокойные, похожие на темные речные воды. Делаешь шаг — и растворяешься во мгле. Ничего больше не тревожит. Когда я засыпаю один, мне приходится молиться всем известным Богам, чтобы Младший Брат Смерти принял меня на земле умиротворения и безмятежности, где нет боли, жажды и голода, где звучит тихая мелодия лютни, а в воздухе царит запах меда и таволги. Приходиться упрашивать Богов подарить мне ночной покой, иначе кошмары не отступают. Тень мучает. Тень питается страхами.

«Позвал бы ты кого-нибудь. Может, тебе бы принесли еды и воды. Может, в них еще остался здравый смысл», — советовал накануне вечером Эличка. Он восседал в изголовье кровати. На коленях — кипа пергамента. С плеч спадает шелковая, черная накидка. Длинные серые волосы раскиданы на взбитых подушках. В руках — перо и чернила. Пишет письма. Призывает лордов и леди. Обращается к Либертасу за помощью.

Ну как ты не понимаешь, что нельзя? Если я кого-нибудь позову, это будет означать лишь одно — я сломался. Я сдаюсь. Вот он я, изможденный и бесхарактерный. Посмотрите! В этом месте я не выдерживаю!

Может, если бы меня лупили, было бы легче. Нет, мне ни в коем случае нельзя быть слабым перед голодом и жаждой. Если покажу свою уязвимость, они за нее обязательно зацепятся, и мой главный страх воплотится. Отец окажется прав. Я снова начну кидаться на еду, как псина. Вот что я знал с точностью.

Жрец и его божок начнут кормить меня и поить, когда поймут, что я от голода и жажды не страдаю. Тогда они прибегнут к настоящим пыткам, с физическими повреждениями, с ранами и кровью. В них мне будет проще. С ними я справлюсь легко.

Только бы их дождаться.

Поднимаю лицо к потолку. Странное поведение у моря. Двухдневный штиль меняется на шторм, совсем, как в тот вечер, когда Дэви связалась со мной, будучи в старом отцовском доме. Слышу, как разрезает волны корабль. Чувствую запах соли. И тут расходится дождь. Лупит дробью по верхней палубе. Вот бы сейчас выползти наверх, разорвать веревки на запястьях и разлечься под ним. Пусть море бушует, поднимает волны и швыряет меня к мачте. Пусть вокруг кричат моряки, снуют по палубе и заботятся о корабле, не замечая меня. Я бы просто лежал там, рассматривая затянувшееся тучами ночное небо, и на щеки мои лилась прохладная, дождевая вода. Барабанила бы по телу, очистила бы меня от грязи и испражнений, а я бы просто смотрел вверх и мечтал о звездах.

Проклятье.

Мерзопакостные путы. Зачем меня связывать, что я сделаю? Перережу глотку Жрецу или за борт прыгну? Нет, ну, конечно, от убийства Аэрона я бы не отказался, но я ведь не настолько пустоголовый, чтобы рисковать своей поганой жизнью в окружении людей, которые служат рыжему ублюдку?

Хотя… Может, и пустоголовый. В иных обстоятельствах (не будь за моей спиной Дэви и Элибера, за чувства которых я отвечаю), меня ничего бы не удержало. Аэрон давным-давно бы валялся дохлым на верхней палубе. А рядом с ним — вся кронэдская шайка.

А может, я слишком заносчивый.

Кто я такой? Жалкий мальчишка, размахивающий ножиком? Я ведь не воин, меня не обучали убийству. Я всего лишь наемник, самоучка и зазнайка. Ремни — символика Братства, свидетельство моей принадлежности к стае таких же, как я, измученных и несчастных. Зато какое раздутое у меня самомнение…

Кап. Кап-кап. Где это? Кажется, звон разбивающихся капель совсем рядом. Цепляюсь взглядом за трещину в потолке по правую сторону плеча. Вот она! Вода разбивается о деревянный настил, разлетается в стороны блестящими серебряными самоцветами. Всего в нескольких метрах, если я наклонюсь и чуть-чуть подамся вперед… Может, и смогу…

На полу растекается мокрая лужица. Я бы и с пола ее слизал, если бы только смог наклониться… Зараза.

Вытягиваю связанные за спиной руки. Тянусь. В запястья впиваются сотни мелких заноз от деревянного столба, к которому мне не посчастливилось пригвоздиться.

Вытягиваюсь на максимальное расстояние, которое мне доступно. Сгибаю правую руку в локте и ползу к лужице. Капля свисает с потолка, замирает на мгновение и с легким звоном падает в сантиметре от моего носа. Разбивается об пол. Злобно шиплю. Не дотягиваюсь.

Только если… Подумай логически, Рив. От жажды ты сдохнешь быстрее, чем от вывихнутого запястья. Или сломанного… Хотя с тем же успехом руку себе и отгрызть можно, какая разница?

Нет… Если я отгрызу руку — потеряю много крови и не смогу нормально драться. Отгрызть руку и вывихнуть — это же разные вещи. Но в одном я прав — от жажды я сдохну быстрее, сколько бы Элибер и Дэви ни старались влить в себя всевозможных напитков Черного замка. Пусть это и смягчает жажду, но физически я умираю. Да прямо сейчас по границе хожу. Может, Жрец решил, что пытать меня бессмысленно, и раз Темный Бог не может меня убить, значит, я умру сам. Может, я им больше не нужен, и Дэви с Эличкой не правы — для кронэдцев замена меня на кого-то другого будет только в пользу.

Решено. Я сдаваться не намерен.

С силой дергаю правой рукой. Бью кистью о деревянный столб. Кажется, будто кости сжимает великан из Далеких Неизведанных Земель, сжимает с нечеловеческой силой, растирает в пальцах, как крошку. Шиплю от боли, что растеклась по запястью раскаленным железом. Ничего страшного, она вскоре пройдет. Теперь, когда рука не мешает, мне осталось лишь несколько сантиметров до долгожданных капель. Подаюсь вперед. Вода собирается в трещине на потолке.

«Ай! Рив, ты что творишь?!» — сонно рычит Элибер, хватаясь за руку. Где-то в вихрях золотой пыли вскрикивает королевская чародейка и закрывается в сновидения, словно в медвежью шкуру. Вот кто из нас переносит боль легче всех. Моя колдунья. Отмахнулась, словно от комара, и вновь провалилась в сон.

— Ну, давай… Давай… — шепчу умоляюще. Вода меня слышит. Свисает каплей и падает на пересохшие губы.

Мучительно.

Гремит гром. Там, наверху, небо должно быть взрывается молниями.

«Извини, что разбудил. Я пью. Видишь?» — спрашиваю, распахнув рот. Горло стянуло шипастым ошейником. Впивается, мразь, в кожу. Дышать не дает.

Элибер ругается. Сжимает запястье и засыпает. Наверное, потому что я и сам боли не чувствую.

Еще одна капля приземляется на подбородок. Жадно слизываю и расплываюсь в улыбке. Уже что-то, верно?

Тело реагирует легкой дрожью. Томительно и мерзко. Ему хочется больше. Сухость во рту невыносимая. «Дай мне еще», — жалобно скулит организм. Знаешь, я бы с радостью, но нужно подождать. Потерпеть.

Третья капля попадает прямо на язык. Четвертая — тоже.

И тут дождь стихает. Ну что за мразотство? Как можешь ты, мир, так нагло дразнить, выдавая мне крошки хлеба, когда в руке держишь целый ломоть?

Последние оставшиеся капли ловлю губами. На вкус отдает древесиной и пылью. Все же лучше, чем ничего.

Несправедливо.

«Такова твоя доля. Таково наказание», — издевается внутреннее «я».

Да пошло бы ты… на все четыре стороны. Ладно я, но со мной страдают еще двое. Их-то за что губить?

«Чтобы ты понял свою вину. Осознал, к чему ведут тебя твои ошибки», — с уверенностью отвечает внутренний голос.

Все бы хорошо, но убиться хочется.

Отползаю к столбу. Теперь, когда стремление напиться дождевой водой пропало, вернулась саднящая боль. Да уж, и как я в таких условиях должен спать, чтобы Дэви и Элибер с утра чувствовали себя выспавшимися?

Отчаяние.

Тут-то и открывается дверь.

На пороге моей тесной каморки с факелом, что освещает пространство тусклым теплым светом, появляется обезличенная Аша. Без маски и золотых украшений. Темные волосы связаны на затылке в растрепанный пучок, выбитые узоры на лице призрачными узорами