Оглавление

«Il faut que tout soit détruit pour que tout soit recréé»

Victor Hugo

Аннотация

Мой первый год в университете должен был стать временем надежд, но превратилась в медленное увядание. Я последовала за тем, кого любила, веря, что наше общее будущее станет моей опорой. Но вместо этого я нашла лишь холодные упреки, беспричинную ревность и стены, которые начали сжиматься. Французские романы стали моей единственной реальностью, а тишина библиотечных залов — единственным убежищем от мира, который стремительно рушился.

Я не знала, что за моей спиной незримый кукловод уже пишет финал этой драмы.

Он вошел в мою судьбу без стука, скрываясь за маской случайного знакомого и ядовитым шепотом, разрушающим мой союз изнутри. Он — тот, кто подносил спичку к моим отношениям, наблюдая, как они вспыхивают ярким, болезненным пламенем. Он возомнил себя богом, решив, что имеет право уничтожить мой мир до самого основания, чтобы на пепелище воздвигнуть свой собственный храм.

Его «спасение» было пропитано ложью, но в моменты полного одиночества она казалась единственным выходом. Он подставил плечо тогда, когда я больше не могла стоять на ногах, скрывая, что именно он был тем, кто выбил почву у меня из-под ног.

Это история о любви, рожденной из пепла манипуляций. О человеке, который не умеет просить прощения, и о девушке, которой придется решить: можно ли любить того, кто стал архитектором твоего краха? Ведь когда маски будут сорваны, а правда обнажена, даже самому властному богу придется склониться перед той, чью жизнь он превратил в свою личную одержимость.

Плейлист

— Labrinth & Zendaya — I’m Tired

— Radiohead — Creep

— James Blake — When We’re Older

— Labrinth — Love Is Complicated

— David O’Dowda — This Is the Walk

— Labrinth — The Feels

— Labrinth & Dominic Fike — Elliot’s Song

— Leon Bridges — Coming Home

— Leon Bridges — Laredo

— SYML — Where’s My Love

— SYML — I Wanted to Leave

— Winter Aid — The Wisp Sings

— Novo Amor — Anchor

— Maple Glider — Swimming

— Tom Rosenthal — Lights Are On

— Anna Leone — My Soul I

— Maxence Cyrin — Where Is My Mind (Piano Cover)

— Maxence Cyrin — No Cars Go (Piano Cover)

Глава 1 Вероника

Первая осень в университете пахла жженой листвой и моим собственным, медленно нарастающим отчаянием. Золотистый свет, заливающий бескрайний кампус Университета штата, казался мне искусственным, словно декорация к фильму, в котором мне досталась роль без слов. Я была первокурсницей филологического факультета, наивной девочкой, которая верила: если я переехала в этот огромный город вслед за своим парнем, значит, наша история наконец-то обретет надежный фундамент.

Он был здесь уже «старичком» — его второй год учебы, его футбольная команда, его правила. Я же чувствовала себя призраком, который бродит по коридорам, прижимая к груди тяжелый том Гюго, словно это был единственный щит, способный защитить меня от реальности.

Вчерашний вечер всё еще пульсировал в висках тупой, ноющей болью.

— Опять ты задерживаешься на своем французском? — Он не спрашивал. Он выплевывал слова, стоя в дверном проеме и блокируя мне выход из комнаты. — Мне говорят, этот профессор слишком часто интересуется твоим мнением на лекциях. С чего это ты вдруг стала у него в любимицах, Рони? Чего тебе не хватает?

— Это просто фонетика… Я только поступила, мне нужно закрепиться, — я пыталась говорить ровно, но голос предательски дрогнул. — Рид требует от всех одинаково.

— Ты лжешь! — Его кулак врезался в косяк, заставив меня вздрогнуть. — После всего, что я для тебя сделал! Я настоял, чтобы ты приехала сюда, я выделил тебе место в своей жизни! А ты? Почему ты так ведешь себя с другими мужчинами? И почему, когда я зову тебя в бар, ты вечно ноешь про учебу? Зачем тебе эти гроши с твоих переводов если ты всё равно не умеешь развлекаться? Ты скучная, Мур. Просто балласт.

Обида жгла горло, как неразбавленный виски. Я старалась быть идеальной. Я старалась соответствовать его новой компании, его статусу футболиста, но каждый раз оказывалась виноватой в самом факте своего существования.

Просидев в тишине комнаты несколько часов, я поняла, что не могу дышать в этом вакууме. Напряжение между нами стало осязаемым, липким. Я начала набирать его номер. Один раз. Пять. Десять. Я хотела извиниться, хотя не знала за что. Хотела просто услышать: «Всё нормально, Рони, приходи». Но он не брал.

На двадцатый звонок трубку наконец сняли. На фоне оглушительно ревела музыка, чьи-то крики и звон стекла.

— Ну чего тебе? — раздался громкий, вульгарный женский смех. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в районе горла.

— Где Итан? Где мой парень? — выдавила я.

— Он оооочень занят, крошка. Ему сейчас совсем не до тебя. — пропела девица и со смехом отключилась. Мир вокруг меня пошел трещинами. Это была не просто ссора. Это был урок. Публичное наказание за то, что я посмела иметь свои интересы, за то, что я не пошла с ним накануне. Я дрожащими пальцами набрала Софи, свою соседку, которая знала всё о ночной жизни Колумбуса.

— Пожалуйста, скажи, ты знаешь, где сейчас Итан?

— Рони! Мы у «Сигма Альфа»! Тут просто разнос! — Софи кричала, пытаясь перекрыть тяжелые басы. — Мы со Стивеном у стола для бир-понга, тут такая крутая вечеринка! Давай к нам, забей на учебники!

Я не стала ничего уточнять. Действуя на чистом адреналине и боли, я накинула кроссовки, набросила рубашку прямо на домашнюю майку и выбежала в теплую ночь Огайо. Я бежала через кампус, мимо влюбленных пар, мимо смеющихся компаний, не замечая ничего вокруг. Слезы застилали глаза, превращая огни города в размытые пятна. Я должна была увидеть его. Должна была понять, за что он так со мной.

Когда я достигла дома «Сигма Альфа», хаос стал осязаемым. Огромный особняк буквально вибрировал от басов. В воздухе стоял плотный запах спиртного, пота и дешевых сигарет. Полураздетые тела терлись друг о друга в каком-то безумном танце. Я проталкивалась сквозь толпу, чувствуя, как меня толкают, как на меня смотрят с насмешкой.

И тут я увидела его. В центре гостиной, на большом кожаном диване.

Итан.

На его коленях, широко расставив ноги и обхватив его шею руками, сидела та самая девица. Он, запрокинув голову, с диким хохотом вливал ей в рот текилу прямо из горлышка бутылки. Она извивалась в его руках, а толпа вокруг одобрительно улюлюкала.

— Итан! — закричала я, подходя вплотную. Мой голос сорвался на хрип.

Он медленно повернул голову. В его глазах, затуманенных алкоголем, не было ни капли раскаяния — только холодная, расчетливая ярость. Он небрежно, словно надоевшую игрушку, отодвинул девушку и встал, возвышаясь надо мной.

— Итан, что происходит? Что ты творишь?! — я захлебывалась слезами, чувствуя, как всё моё достоинство стекает вместе с ними на грязный пол.

— А я скажу тебе, что происходит, — выплюнул он, и в его голосе было столько презрения, что я невольно сделала шаг назад. — Мне осточертели твои интрижки с профессорами. Мне тошно от твоего святошества. Забудь моё имя, Рони. С этого момента ты для меня — никто. Пустое место. Зеро. Катись к своему профессору, пусть утешит тебя своими французскими романами, шепча на ушко. Ты же так любишь, когда тебе указывают, что делать!

Он развернулся, по-хозяйски взял ту девицу за руку и, не оглядываясь, повел её вверх по лестнице, к спальням.

Я осталась стоять в центре зала под прицелом десятков насмешливых глаз. — Глядите, зубрилку выкинули! — крикнула какая-то блондинка. — Эй, Мур! — загоготал парень из его команды, преграждая мне путь и демонстративно хлопая себя по паху. — Зачем тебе этот старик Рид? Иди к нам, мы покажем тебе варианты получше!

Я развернулась и выбежала из дома, спотыкаясь и задыхаясь от нехватки кислорода. Воздух ночного Колумбуса казался раскаленным свинцом — он обжигал легкие, не давая сделать ни одного полноценного вдоха. Ноги подкосились, и я рухнула на бордюр у самой обочины.

Рыдания вырывались из груди хриплыми, надрывными звуками. Самый родной человек. Тот, кто клялся, что я — его жизнь, и умолял поехать за ним. А теперь он уничтожил меня. Он предпочел поверить грязным догадкам и дешевым сплетням, которыми его травили за моей спиной. Он не захотел слушать меня, не захотел верить моим глазам — он просто вышвырнул меня из своей жизни, раздавив наше «мы» одним коротким, презрительным обвинением. Он растоптал меня просто потому, что ему стало скучно бороться за правду.

Я сидела на ледяном камне, обхватив себя руками, пытаясь удержать осколки собственного «я». Мои пальцы судорожно вцепились в плечи, ногти впивались в кожу, но я не чувствовала боли — внутри всё уже было выжжено дотла. Чужой смех и шум машин вонзались в уши острыми иглами. Мир продолжал вращаться, равнодушный к моей катастрофе.

Собрав последние крохи сил, я заставила себя встать. Колени дрожали, перед глазами всё плыло от слез, но я бежала. Бежала в свое единственное убежище — в тихую комнату общежития. Туда, где можно было окончательно рассыпаться на части в темноте, где никто не видел моего позора.

* * *

Спустя три месяца

Колумбус встретил меня колючим январским ветром, который прошивал пальто насквозь, не оставляя шансов сохранить домашнее тепло. Я сильнее затянула шарф, вдыхая морозный, пропахший гарью и влагой воздух вокзала. Колесики чемодана надсадно дребезжали по обледенелому перрону, выбивая ритм моего первого возвращения.

В августе, я впервые сошла на эту платформу, и тогда мир казался мне огромным подарком в яркой упаковке. Я помню тот день: солнце слепило глаза, а чемоданы казались невесомыми, потому что их несла моя надежда. Я ехала покорять этот город, верила в каждое обещание и в любовь, которая должна была длиться вечно. Теперь всё изменилось. Это было моё первое возвращение в Колумбус после зимних каникул, и вместо восторга я чувствовала лишь глухую тяжесть. Город не стал моим — он стал местом, где меня сломали.

Последние три недели в Эшленде прошли на автопилоте. Я улыбалась родителям, обменивалась подарками с подругами под сияющей рождественской елкой, ела домашний пирог, вкус которого едва различала. Я была там физически, но внутри меня поселилась тишина, которую не могли пробить ни смех близких, ни праздничные гимны. Я разучилась радоваться искренне. Моя улыбка стала всего лишь вежливым жестом, щитом, за которым я прятала свою пустоту и растоптанную значимость.

В такси по дороге к кампусу я прижалась лбом к холодному стеклу. Город проплывал мимо — серый, заваленный грязным снегом, ставший бесконечно чужим. Огни кофейни, где мы когда-то грели руки о бумажные стаканчики, вывеска книжного магазина… Каждая улица была миной, готовой взорваться воспоминанием, от которого перехватывает дыхание. Но я заставляла себя смотреть. Я должна была привыкнуть к этой боли, сделать её фоном своей жизни.

Возле общежития было многолюдно. Студенты выгружали сумки, смеялись, перекрикивались, обсуждая каникулы. Их восторг казался мне почти вульгарным. В августе я была такой же — вбегала по этим ступеням, задыхаясь от предвкушения. Сейчас я поднималась медленно, чувствуя каждый шаг.

Всё здесь стало чужим. Единственное, что заставляло меня двигаться дальше — это моя цель. Я слишком долго уговаривала родителей отпустить меня сюда, слишком много сил они вложили в то, чтобы оплатить счета, которые не покрывала стипендия. Я не могла их подвести. О жилье и личных расходах я вообще молчала, стараясь брать как можно больше заказов на переводы от малобюджетных онлайн-издательств. Ночи за текстами были моей платой за право однажды исчезнуть. Я должна была закончить эти года, стать той дочерью, которой они будут гордиться, а потом — купить билет до Марселя и раствориться в оливковых рощах юга Франции.

Я толкнула дверь в нашу небольшую общую прихожую, разделявшую две комнаты.

— Рони! Наконец-то! — Софи вылетела мне навстречу, прежде чем я успела поставить сумку.

Её объятия были крепкими, теплыми и пахли чем-то сладким, вроде ванильного латте. Софи всегда была такой — яркой, высокой и загорелой, словно она привезла с собой вечное лето. Её густые каштановые кудри щекотали мне лицо, создавая уютный кокон, в котором можно было спрятаться от всего мира. Она была единственным человеком в этом городе, кто не разочаровал меня, кто не отвернулся, когда в октябре мой мир рухнул на глазах у всего кампуса. — Я так рада, что ты вернулась, — прошептала она, отстраняясь и внимательно вглядываясь в моё лицо. — Как ты? Как Эшленд? Ты выглядишь… отдохнувшей. Или это просто мороз?

— Всё хорошо, Соф. Тишина, снег и слишком много домашней еды, — ответила я, выдавливая привычную вежливую улыбку. Ложь давалась всё легче. — Рассказывай лучше, как твоя Флорида?

Глаза Софи вспыхнули. Ей не нужно было повторять дважды. Пока я затаскивала чемодан в свою комнату, она порхала следом, прислонившись к дверному косяку и не умолкая ни на секунду.

— О боже, Рони, это было безумие! После наших декабрьских морозов оказаться в Майами — это как попасть на другую планету. Мы с родителями почти не вылезали из океана, — она забавно замахала руками, изображая заплыв. — А еще я познакомилась с парнем. Его зовут Марко, он учится в юридическом в Таллахасси. Он такой… ну, знаешь, из тех, кто цитирует классиков, но при этом выглядит как модель с обложки. Мы полночи просидели в баре на крыше, обсуждали всё на свете — от политики до мемов с котами.

Я кивала в нужных местах, открывая чемодан. Софи продолжала сыпать деталями: какой песок на пляже Саус-Бич, какие коктейли они пили, как она обгорела в первый же день и как её мама пыталась сосватать её сыну маминой подруги. Её голос лился непрерывным потоком — живой, звонкий, полный надежд и мелких, уютных драм.

— …в общем, это было лучшее Рождество в моей жизни, — закончила она, немного запыхавшись, и вдруг посерьезнела. — Слушай, я видела твое расписание на доске объявлений в холле. У тебя завтра первым делом — литература, да? А у нас на журналистике поставили теорию медиа в это же время на другом конце кампуса. Похоже, завтракать вместе у нас не получится. Говорят, этот семестр на обоих факультетах будет просто жестким.

— Я готова, Соф, — спокойно ответила я, выкладывая на полку томик Гюго. — Даже если придется жить в библиотеке. Просто хочу поскорее втянуться в работу и ни о чем не думать.

— Ты как всегда, — она мягко улыбнулась, не заметив моего оцепенения. — Ладно, разгружайся. Я пойду поставлю чайник. У меня есть печенье, которое мама испекла специально для тебя, сказала, что тебе нужно «немного подсластить жизнь».

Когда она вышла, я закрыла дверь. Щелчок замка прозвучал как команда «смирно». Я поставила чемодан и первым делом подошла к книжной полке. Кончики пальцев коснулись корешков — моих единственных преданных друзей. Гюго, Ламартин, Дюма… Я медленно вела рукой мимо томов Жорж Санд, Гарди, Элиот. Уайльд и Гаскелл стояли чуть в стороне, будто ждали моего возвращения. В этих строках XIX века было больше благородства, чем во всей современной реальности.

Я щелкнула выключателем настольной лампы. Теплый свет залил стол, и я осторожно выложила свою камеру. Родители подарили её мне на выпускной, и она была моим продолжением. Раньше я любила снимать людей — ловить их искренность. Теперь же я смотрела на неё как на щит, который поможет мне смотреть на мир, не прикасаясь к нему.

Разложив вещи и приведя комнату в порядок, я села на край кровати, глядя на пустой чемодан, брошенный у ног. Вещи были на полках, но это место так и не стало домом. Завтра снова лекции. Снова коридоры, полные шепота, и взгляды, которые будут обжигать спину после того, что произошло осенью. Но теперь у меня была броня, закаленная январским льдом.

Я подошла к окну и обхватила себя руками, впиваясь пальцами в собственные плечи, словно пыталась удержать себя от того, чтобы окончательно рассыпаться. Я смотрела на далекие огни, но не видела их. Колумбус больше не владел моим сердцем — теперь он казался просто транзитной станцией, холодным залом ожидания, где мне не посчастливилось застрять. В голове пульсировала только одна установка: просто пережить это время
Впереди был долгий путь, годы учебы, но сейчас я не могла заглядывать так далеко. Мне нужно было продержаться хотя бы этот семестр, стать тише воды, превратиться в серую тень, которую никто не замечает в толпе. Никаких драм, никаких лишних движений. Одиночество было единственным, чего я по-настоящему хотела — спрятаться в нем, как в коконе, и просто проживать день за днем. Моей целью было стать прозрачной. Сделать так, чтобы для Итана и для всех остальных меня больше не существовало. Я просто хотела, чтобы меня оставили в покое, пока я пытаюсь научиться дышать заново в этой пугающей тишине.

Глава 2
Наблюдатель

Я никогда не считал себя терпеливым человеком. Но когда дело касалось её, время словно растягивалось, превращаясь в густую, тягучую субстанцию. Терпение — это не просто ожидание, это форма обладания.

В кампусе сегодня было шумно. Январь выплеснул на улицы сотни студентов, вернувшихся с каникул. Я сидел в машине, наблюдая за этим муравейником через темное стекло. Двигатель Audi работал едва слышно, в салоне было тепло, а снаружи ветер швырял горсти колючего снега в прохожих. Обычно в этот день возвращались все, и я просто ждал, когда среди сотен чужих лиц появится то самое. Единственное, которое имело значение.

Я припарковался напротив входа в общежитие. Чёрный внедорожник, глухая тонировка. Таких машин здесь полно, я не выделялся и не стремился к этому. Сегодня мне не нужна была публика.

Она появилась, когда я уже начал думать, что ошибся с часом.

Такси притормозило, и я сразу узнал её — даже со спины, даже закутанную в это тяжелое черное пальто. Вероника. Она двигалась медленнее, чем остальные, как-то неуверенно. Я смотрел, как она борется с чемоданом, как колеса застревают в снежной каше на тротуаре. Она остановилась, выдохнула, поправила сумку на плече.

В этом жесте было столько усталости, что у меня на секунду свело челюсти. В прошлом семестре она была другой. Я помню, как впервые увидел её: она бежала по студенческому городку, никого не замечая, словно этот мир ей совсем не интересен и у неё существует только свой собственный. Она казалась мне совершенной, идеальной в своей отрешенности от толпы. Но тогда за её спиной всегда маячила чужая тень. Тень парня, ради которого она приехала в этот город, ради которого была готова на любую преданность.

Я презирал его. Не потому, что он был моим соперником — он никогда им не был. Я презирал его за то, что он владел тем, чего не мог оценить.

Сейчас всё ощущалось иначе. Сильнее. Тяжелее. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри затягивается узел. Я знал, что теперь она одна. Это было видно по тому, как исчезло ощущение «второго присутствия» в её движениях. Она больше не проверяла телефон каждую секунду, не искала никого взглядом. Она стала почти прозрачной в своей тихой печали.

Я смотрел на её светлые локоны, растрепавшиеся от ветра, и на её лицо. Веснушки. Крошечные золотистые точки, которые она почему-то вечно прятала, считая их изъяном, но от которых я сходил от ума. Мне хотелось, чтобы она перестала их скрывать. Мне хотелось, чтобы она вообще перестала скрываться.

На каждой лекции, когда она отвечала профессорам, в ней была эта скрытая сила. Она никого не боялась, она уверенно чувствовала себя в аудиториях, полных людей. Но сейчас, после того как ей разбили сердце, я не был уверен, что от той Рони что-то осталось.

Мне хотелось выйти. Вырвать у неё этот чертов чемодан, который она тащила с таким трудом. Сказать что-то простое. Но я знал: один неверный шаг, и она захлопнется. Обо мне в университете говорили разное — статус, деньги и фамилия всегда рождали ворох сплетен. Если она увидит меня сейчас, она просто посмотрит сквозь меня своим ледяным взглядом и уйдет.

Её нельзя брать напором. Её нужно изучить до последнего вздоха.

Я смотрел, как она скрывается за дверями общежития, и продолжал сидеть на месте. Мне не нужно было идти за ней сейчас. Нужно было понять её новую ритмику. Сломлена ли она окончательно или готова сжечь прошлое ради новой главы?

Я знал о ней многое. Маршруты, привычки, даже то, как она прикусывает губу, когда нервничает. Но я оставался в тени, выжидая момент, когда её раны затянутся настолько, чтобы она смогла увидеть кого-то другого. Кого-то, кто не просто заполнит пустоту, а станет её миром.

Я сидел в машине ещё несколько минут после того, как она исчезла в здании. Бездействие выжигало меня изнутри. Но я умел ждать. Я хотел её всю, целиком, без остатка. И я добьюсь этого, даже если мне придется стать для неё единственным спасением в этом холодном городе.

Пока — только наблюдать. И ждать момента, когда я перестану быть для неё просто тенью за темным стеклом.

Глава 3
Вероника

Сон давно перестал быть для меня отдыхом, превратившись в некую пограничную зону, где реальность смешивалась с чужими фантазиями. Почти всю ночь я провела перед экраном ноутбука, вслушиваясь в тихий гул процессора. Рекомендация моего школьного преподавателя открыла мне двери в мир онлайн-издательства, и теперь я жила на два фронта: студентка днем и переводчик романов ночью.

Мне безумно нравилась эта работа. Перекладывая слова с одного языка на другой, я словно проживала десятки маленьких жизней. Каждое чужое переживание, каждая счастливая развязка или горький финал становились моими собственными, заполняя пустоту внутри. И хотя авторы были новичками, а их слог порой казался сырым, я была счастлива. Счастлива, что мне не нужно сталкиваться с ними лично, что между нами была безопасная стена из текста. Эта работа была изматывающей, порой почти дошлой в своей откровенности, но она была моей тайной территорией.

Будильник еще не успел подать голос, когда я уже открыла глаза. В нашей общей прихожей-кухне было тихо. Софи еще спала у себя в комнате за закрытой дверью — я видела лишь тонкую полоску света, пробивающуюся из-под косяка. Стараясь не шуметь, я проскользнула в наш совместный душ. Горячая вода немного привела мысли в порядок, смывая остатки ночных текстов. Сегодня мне хотелось исчезнуть, раствориться в сером утре. Я натянула плотные черные лосины, любимый кашемировый свитер, который ощущался как мягкие объятия, и сапоги на устойчивом каблуке. Финальным штрихом стало длинное черное пальто — мой переносной кокон.

Выйдя из общежития, я на мгновение замерла на крыльце. Утро было серым и колючим; кампус только начинал подавать признаки жизни. Редкие студенты, кутаясь в шарфы, спешили на ранние лекции, а туман клочьями цеплялся за голые ветви деревьев. Мир казался выцветшим, и это идеально резонировало с моим внутренним состоянием.

Я двинулась по знакомой дорожке к кофейне, чувствуя, как холодный воздух щиплет щеки. Внутри пахло пережаренными зернами и корицей. Получив свой стакан обжигающего кофе, я еще долго сидела у окна, наблюдая, как просыпается кампус. Время до лекций тянулось медленно, и я успела просмотреть еще пару страниц своего перевода, пока гул голосов в кофейне не стал слишком громким.

Лингвистика и испанский прошли в привычном ритме — бесконечные таблицы глаголов и фонетические упражнения, которые я выполняла на автоматизме. Мысли постоянно возвращались к тексту, над которым я работала ночью. Но всё это было лишь прелюдией. Настоящий день начинался в кабинете французской литературы.

Профессор Марк Рид вошел в аудиторию ровно со звонком. В нем была та небрежная элегантность, которая заставляла половину девушек университета замирать. Ему было около сорока, и он обладал тем типом внешности, который вызывает у наивных студенток неоправданные надежды. Итан ненавидел Рида. Моя страсть к языкам казалась ему лишь поводом «юлить» перед профессором. Он изводил меня ревностью, обвиняя в совершенно необоснованных вещах, не понимая, что в Риде меня привлекал только его интеллект.

Профессор опустил свой кожаный чемодан на стол, небрежно повесил джемпер на спинку стула и, взяв мел, вывел на доске: Gustave Flaubert. Madame Bovary.

— Regardez ce nom, — начал он, медленно прохаживаясь перед первым рядом. — Emma Bovary n’est pas simplement une femme qui s’ennuie. C’est le symbole d’une faim spirituelle que rien ne peut rassasier. (Посмотрите на это имя. Эмма Бовари — это не просто скучающая женщина. Это символ духовного голода, который ничто не может утолить.)

Он говорил о вульгарности обыденности, о том, как мечты, взращенные на плохих романах, могут отравить реальность. Его голос — спокойный, размеренный — гипнотизировал. Он цитировал целые абзацы, смакуя каждое французское слово.

— Elle cherchait dans l’adultère une issue à la médiocrité, (Она искала в измене выход из посредственности), — продолжал Рид, внезапно остановившись. — Mais peut-on vraiment s’échapper de soi-même en changeant de lit? (Но можно ли убежать от самого себя, меняя постель?)

Он обвел аудиторию взглядом и вдруг его глаза зацепились за меня. — Mademoiselle Moore, — произнес он, и в тишине это прозвучало как выстрел. — Pensez-vous qu’Emma a été victime de la société ou de ses propres illusions? (Мадемуазель Мур, как вы считаете, Эмма стала жертвой общества или собственных иллюзий?)

Я почувствовала на себе взгляды десятков людей, но страха не было. Только ясность. — Je pense, Monsieur, qu’elle n’était pas coupable de vouloir plus que ce que la vie lui offrait, (Я думаю, месье, что она не была виновата в том, что хотела большего, чем жизнь могла ей предложить), — ответила я, ощущая, как слова сами ложатся на язык. — Ses illusions étaient son seul moyen de respirer. Sa faute n’était pas qu’elle rêвait, mais qu’elle essayait de forcer la réalité à ressembler à ses livres. C’est une erreur fatale — confondre la poésie avec la vie. (Её вина была не в том, что она мечтала, а в том, что она пыталась заставить реальность быть похожей на её книги. Это роковая ошибка — путать поэзию с жизнью.)

Рид замер. Он задержал на мне взгляд гораздо дольше, чем того требовал этикет. В его глазах промелькнуло нечто странное — не то узнавание, не то глубокое сочувствие человека, который сам совершал ту же ошибку. Наконец он медленно кивнул и вернулся к доске.

— Précisément. La poésie est un poison si on la boit pure… (Именно. Поэзия — это яд, если пить её в чистом виде…)

Лекция закончилась, но я не спешила уходить. Я сидела, записывая последнюю мысль: «Мы все — немного Эммы. Мы переводим свои жизни на язык, на котором они звучат красивее, чем есть на самом деле». Эта параллель с моей ночной работой была слишком очевидной. Я тоже пряталась в текстах от серого кампуса, от Итана, от самой себя.

В холле меня перехватили Одри и Лили. Когда-то мы были одной компанией, но теперь мне казалось, что те вечеринки с Итаном происходили в другой жизни. — Рони! Ну как каникулы? Вы с Итаном Коулом… ну, вы ведь снова вместе? — Одри заглядывала мне в лицо с фальшивым участием. — Нет, — отрезала я. — Оу, жаль… Вы были такой красивой парой, — протянула Лили, обмениваясь взглядом с подругой. — Зои будет счастлива это слышать. Она всегда на него засматривалась.

— Приходи сегодня в «The Copper Shield»! — крикнули они мне вслед. — Нужно развеяться!

Я лишь сухо попрощалась, сославшись на срочные дела. На самом деле мне просто хотелось исчезнуть. Я пропустила обед — мысль о том, чтобы сидеть в шумном кафетерии и ловить на себе любопытные взгляды знакомых, казалась невыносимой. Лавируя между студентами, я почти бегом добралась до общежития. Оказавшись в своей комнате, я даже не стала раздеваться — просто сбросила сапоги и рухнула на кровать прямо в одежде. Тяжелое черное пальто давило на плечи, но мне было всё равно. Я прикрыла глаза всего на мгновение, и усталость прошлой ночи мгновенно утянула меня в глубокий, безрадостный сон.

* * *

Проснулась я через два часа от резкого звука захлопнувшейся входной двери. Это вернулась Софи — судя по звукам, она была полна энергии после своих занятий и обеда. Я слышала, как она что-то напевала себе под нос в общей зоне, гремя ключами и флаконами. Спустя минуту она без стука влетела в мою комнату, уже полностью готовая к выходу: на ней были облегающие кожаные брюки и полупрозрачный топ, а в воздухе за ней тянулся густой шлейф дорогих, вызывающе сладких духов.

— Рони! Ты что, спишь? Средь бела дня? — она подошла к моей кровати и бесцеремонно щелкнула выключателем.

Я зажмурилась от резкого верхнего света, чувствуя себя так, словно меня выдернули с глубины океана. Голова была тяжелой, а пальто, которое я так и не сняла, неприятно стягивало плечи.

— Софи, выключи… — пробормотала я, прикрывая лицо рукой.

— И не подумаю! Вставай, соня. У меня новости, от которых ты просто не имеешь права отказаться. Сегодня в «The Copper Shield» намечается не просто попойка, а нечто легендарное. Там соберутся все самые афигенные парни, старшекурсники из футбольной команды тоже будут в полном составе. И Стивен… боже, Рони, ты видела его плечи? — она покрутилась перед моим зеркалом, поправляя и без того безупречные локоны. — В общем, тебе это нужно. Жисненно необходимо. Хватит прятаться в этом склепе. Давай мы тебя с кем-нибудь познакомим? Там будет один парень с архитектурного, он точно в твоем вкусе — такой же серьезный и вечно во всем сомневающийся.

Я с трудом села на кровати, пытаясь пригладить растрепавшиеся волосы. — Софи, у меня правда нет настроения на «легендарные попойки». Мне нужно закончить главу сегодня, иначе я сорву сроки. Это подработка, которую мне доверили по рекомендации, я не могу облажаться.

— Глава, глава… Рони, очнись! — Софи подошла вплотную и уперла руки в бока, глядя на меня сверху вниз. — Ты проживаешь чужие жизни в своих переводах, пока твоя собственная покрывается пылью. Посмотри на себя — ты же бледная как привидение, еще и в этом пальто… Ты в нем спала, что ли? Один коктейль, пара танцев — и ты снова почувствуешь, что у тебя в жилах течет кровь, а не чернила. Стивен обещал, что будет весело. Пойдем, Рони. Ради меня? Я не хочу провести весь вечер, слушая только разговоры Стивена о футболе.

— У тебя есть Стивен и его плечи, тебе не будет скучно, — я слабо улыбнулась, чувствуя, как меня снова клонит в сон. — Иди сама, Соф. Развлекись за двоих. Я лучше заварю чаю и поработаю. Это мой предел на сегодня.

Софи закатила глаза и картинно вздохнула, доставая из кармана блеск и нанося последний слой на губы. Она выглядела так ярко и живо, что на её фоне я казалась себе тенью. — Ты безнадежна, Вероника Мур. Настоящая библиотечная моль. Смотри, как бы однажды ты не открыла глаза и не поняла, что единственные твои воспоминания за лучшие годы — это список правильных французских глаголов. Я ушла. Если твое чувство долга вдруг уснет — ты знаешь, где нас искать. Не кисни!

Она выпорхнула из комнаты, напоследок обдав меня еще одной волной своего парфюма. Входная дверь хлопнула, и в комнате воцарилась тишина — густая, вакуумная и пугающая.

Прошло несколько часов. Комната окончательно выстыла; отопление работало вполсилы, и я сидела, кутаясь в плед. Пальцы ныли от бесконечного стука по клавишам, а глаза жгло от синего света экрана. За окном выл ветер, бросая пригоршни сухого снега в стекло. Тишина была абсолютной, почти осязаемой.

Резкая вибрация на тумбочке заставила меня вздрогнуть. Я перевела взгляд с монитора на телефон. Протянув руку, я взяла его и смахнула уведомление. На экране высветился текст.

Софи: « нужна помощь пожалуйстааа ипорп»

Этот набор букв в конце напугал меня до дрожи. Я набрала её номер — тишина, только бесконечные гудки. Воображение тут же нарисовало страшные картины: кто-то напал на неё или прервал сообщение силой. Не раздумывая, я накинула пальто поверх домашнего худи, влезла в кроссовки и выбежала в из комнаты.

На улице метель превратилась в сплошную белую стену. Ветер тут же ударил в грудь, вышибая дыхание, и я, согнувшись, бросилась вперед. Кроссовки мгновенно намокли, скользя по обледенелым дорожкам кампуса. Я бежала через весь студенческий городок, мимо темных корпусов и пустых аллей, которые в этом вихре казались бесконечными.

Снег больно бил в лицо, колючие снежинки забивались в глаза и рот. Я задыхалась — морозный воздух обжигал горло при каждом судорожном вдохе. Несколько раз я едва не упала, поскальзываясь на поворотах, но страх за Софи гнал меня вперед сильнее любого холода. Я представляла её одну, в беде, в этом шумном пабе на окраине кампуса. Ноги налились свинцом, черное пальто развевалось на ветру, мешая движению, но я не останавливалась, пока впереди не замигали неоновые вывески.

Возле «The Copper Shield» было шумно и дымно, парковка была плотно забита машинами, из которых доносился глухой бас. Я толкнула тяжелую дубовую дверь и на мгновение ослепла от мелькания стробоскопов. Внутри царил настоящий хаос. Запах пролитого пива, дешевого виски и разгоряченных тел ударил в лицо, заставляя желудок сжаться.

Я продиралась сквозь толпу, чувствуя, как чьи-то липкие руки задевают мое пальто. Музыка гремела так сильно, что пол под ногами вибрировал. — Софи! — крикнула я, но мой голос мгновенно утонул в реве толпы и звоне разбитого стекла где-то у барной стойки.

Я металась между столиками, заглядывая в лица, искаженные неоновым светом. В какой-то момент меня сильно толкнули, и я по инерции влетела в приоткрытую дверь, оказавшись в мужском туалете. Резкий запах мочи и хлорки ударил в нос. Несколько парней у раковин обернулись, и один из них, прищурившись, присвистнул: — Оу, детка, ты дверью ошиблась? Или пришла составить компанию? Куда же ты? Вернись!

Я выскочила оттуда, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Сердце колотилось уже где-то в горле. Я начала пробираться к дальним кабинкам-нишам, где было чуть темнее. Я толкала танцующие пары, игнорируя ругательства в свой адрес, пока не замерла у полукруглой кабинки в конце зала.

Там, среди облака вейп-дыма и пустых стаканов, я наконец услышала этот знакомый, слишком беззаботный смех. Софи сидела на кожаном диване в окружении компании парней. Рядом с ней, почти вплотную, сидел кажется слегка перекачанный блондин — Стивен. Его рука по-хозяйски лежала на её плече, он что-то жарко шептал ей на ухо, отчего она откидывала голову назад и смеялась, совершенно не выглядя как человек, которому нужна помощь.

Я сделала последний рывок и буквально ворвалась в их кабинку. Тяжело дыша, я оперлась руками о край липкого стола, пытаясь унять дрожь в коленях.

— Софи! — мой голос сорвался на хрип. — Что происходит? Ты в порядке?!

Она медленно повернула голову, фокусируя на мне мутный взгляд. На её лице расплылась блаженная, пьяная улыбка. Она выглядела так, будто сидит на пляже, а не в эпицентре этого грохочущего ада.

— Ооо, Рони! — она протянула мое имя, словно пробуя его на вкус, и попыталась всплеснуть руками. — Ты всё-таки пришла! Моя верная рыцарша! Я совсем забыла про то дурацкое смс… Стивен забрал у меня телефон, хотел показать какое-то видео, и я даже не поняла, ушло оно или нет. Ты из-за этого так неслась? У тебя весь нос красный, как у олененка!

— Зачем… зачем ты написала про помощь?! — я едва сдерживала ярость, чувствуя, как в легких всё еще колет от морозного воздуха. — Я бежала через весь кампус! Я думала, тебя убивают!

— Ой, Рони, ну не злись… — Софи хихикнула и прижалась ближе к Стивену, который смерил меня ленивым, оценивающим взглядом. — Стивен просто не вовремя полез целоваться, я дернулась и вылила на себя чертов «Лонг-Айленд». Вся кофта насквозь! Но Стивен сказал, что это знак судьбы и я могу просто её снять. Видишь? Мне и так отлично!

Я перевела взгляд на подругу. Её нарядная кофта валялась где-то под столом в луже разлитого спиртного, а сама она сидела в одном коротком топике на тонких лямках, прижимаясь к потному плечу Стивена. Вся моя паника, весь этот безумный забег сквозь стену снега и ледяной ветер — всё это было из-за гребаного пятна от коктейля.

— Где твой телефон? — прошипела я, чувствуя, как кулаки сжимаются сами собой. — Я звоню тебе битый час! Я чуть с ума не сошла!

— А… где-то здесь, — она безразлично махнула рукой в сторону кожаных подушек диванчика, где среди пустых стаканов и оберток от чипсов тускло светился экран её айфона. — Наверное, он на беззвучном. Или Стивен его куда-то засунул… Слушай, Рони, раз уж ты здесь, выпей с нами! Стив, закажи моей подруге что-нибудь покрепче, она явно перемерзла!

Стивен ухмыльнулся, собираясь подозвать официанта, но я сделала шаг назад. Чувство омерзения и жгучей обиды затопило меня с головой.

Развернувшись, я начала пробираться к выходу, чувствуя себя полной дурой. Пока я дрожащими руками набирала её номер и бежала сквозь метель, представляя самое худшее, она просто развлекалась. Моя тревога была для неё лишь забавным поводом для шутки.

Толпа в баре казалась теперь еще более плотной и удушающей. Чьи-то потные плечи задевали меня, в нос бил запах перегара и дешевых сигарет. Каждый взрыв смеха за соседними столиками казался издевкой. «Зачем я вообще пришла?» — пульсировало в голове. Я снова была той самой «правильной» Вероникой, которая вечно думает о чужом благополучии больше, чем о своем, пока над ней тихо посмеиваются.

У самых дверей меня перехватила Одри. Она возникла из сизого дыма, пахнущая приторными духами и джином, и навалилась на меня всем телом, пытаясь обнять.

— Вероника! Я знала, что ты не выдержишь и придешь! — её голос был слишком громким, почти визгливым. Она заглянула мне в лицо, и её улыбка на мгновение дрогнула, встретившись с моим ледяным взглядом. — Эй, ты чего такая кислая? Расслабься! Пойдем к нам, там Итан как раз…

— Я не передумала, Одри, — я грубо высвободила руку из её хватки. — Мне нужно идти.

— Ну и вали, — донеслось мне в спину уже без капли фальшивого дружелюбия. — Вечно ты портишь всем кайф своим видом мученицы.

Я толкнула тяжелую входную дверь и буквально вывалилась наружу. Холодный воздух после спертого пара кофейни и пота ударил в легкие так резко, что я закашлялась. Метель не утихла — наоборот, ветер стал злее, он швырял колючую ледяную крошку прямо в глаза.

Я остановилась на крыльце, обхватив себя руками. Кроссовки, промокшие еще по пути сюда, теперь начали леденеть, и пальцы ног онемели. Внутри всё горело от злости, а снаружи я промерзала до костей. Я чувствовала себя абсолютно потерянной. До общежития было добрых двадцать минут бега, но сил не осталось даже на шаг.

Я смотрела на забитую машинами парковку, на свет фар, разрезающий белую мглу, и в этот момент единственным моим желанием было просто исчезнуть. Стать такой же невидимой, как пелена метели.

Но стоило мне сойти с крыльца, как за спиной снова хлопнула дверь паба. Раздался резкий, уверенный хохот компании, вышедшей покурить, и среди этих голосов я услышала его. Тот самый смех — низкий, самоуверенный, с легкой хрипотцой. Итан.

Я замерла, боясь обернуться. Он был еще далеко, метрах в десяти, у самого входа, скрытый клубами сизого дыма и полумраком, но я видела его силуэт. Он стоял спиной ко мне, что-то доказывая парням, активно жестикулируя. У меня было от силы полминуты, прежде чем он обернется и его взгляд, наметанный на мой силуэт, выхватит черное пальто из толпы.

Паника, до этого тлеющая внутри, вспыхнула с новой силой. Бежать обратно в метель через весь кампус? Он увидит меня на открытом пространстве через секунду. Спрятаться за углом? Он может пойти именно туда.

Мой взгляд лихорадочно метался по парковке, забитой машинами, пока не остановился на огромном черном джипе, припаркованном чуть в стороне от остальных. Машина работала — из выхлопных труб вырывались едва заметные облачка пара. Возле водительской двери стоял парень. Он медленно курил, прислонившись спиной к матовому кузову. В отличие от всех остальных в этом месте, он выглядел абсолютно трезвым и пугающе спокойным. Его взгляд — холодный, пронзительный — был направлен прямо на меня, словно он всё это время наблюдал за моими метаниями.

Я поняла: это мой единственный шанс.

Стараясь держаться в тени припаркованных внедорожников, я почти бегом направилась к нему. Ноги в мокрых кроссовках скользили по льду, сердце колотилось где-то в гортани, а в спину всё еще долетал голос Итана, который становился всё громче.

— Ты не против… если я постою с тобой пару минут? — я едва узнала собственный голос, когда оказалась рядом с владельцем машины.

Я старалась встать так, чтобы кузов машины скрыл меня от входа в паб. Незнакомец медленно выдохнул дым, который тут же подхватил ветер. Он окинул меня коротким взглядом — от растрепанных метелью волос до домашнего худи, нелепо торчащего из-под пальто. В его глазах не было насмешки, только странная, тяжелая серьезность.

Он бросил быстрый взгляд за мое плечо, туда, где Итан уже начал оборачиваться, обводя парковку глазами в поиске новой жертвы для разговора.

— Я могу тебя отвезти, куда нужно, — произнес парень. Голос был низким и глубоким. — Всё равно собирался уезжать.

Он открыл пассажирскую дверь, и я, не раздумывая ни секунды, нырнула в салон.

Едва я захлопнула дверь, как увидела через стекло, что Итан всё-таки заметил движение. Его лицо на мгновение застыло, а затем он быстрым шагом направился к нам. — Блэквелл! — крикнул он, и я вжалась в кожаное сиденье. — Что за хрень? Рони, что ты с ним забыла? Выходи из машины.

Блэквелл… Фамилия больно отозвалась в памяти, но я не успела за нее зацепиться. Незнакомец спокойно сел за руль, бросил окурок в снег и, даже не глядя на Итана, который уже занес руку, чтобы постучать в стекло, выехал.

Я сидела, вжавшись в кожаное сиденье, и не смела пошевелиться. Ладони мгновенно стали влажными, я судорожно сжимала телефон. «Что я творю? Зачем я прыгнула в машину к абсолютно незнакомому человеку?» Паника накрыла меня с новой силой, когда я осознала: парень выехал на главную дорогу и просто набрал скорость.

Он не спросил адрес. Он не повернул головы, не задал ни одного дежурного вопроса. Он просто молча вел машину сквозь метель, уверенно удерживая руль одной рукой, будто у него уже был четкий маршрут. Страх липкой волной пополз по позвоночнику. Куда он меня везет? Почему он просто едет в темноту, не уточняя, где я живу? Тишина в салоне стала давящей, почти осязаемой.

— Общежитие Линкольна… пожалуйста, — мой голос прозвучал жалко и надтреснуто. Я надеялась на какую-то реакцию, но он даже не кивнул, продолжая смотреть на пустую дорогу перед собой.

В какой-то момент он резко выкрутил руль и свернул на заправку. Сердце пропустило удар. — Подожди секунду. Мне нужно заправиться. — Без проблем, — быстро ответила я, хотя внутри всё сжалось.

Зачем заправка? Я успела заметить на цифровой панели, что бак почти полон. Он врет. Мысли заметались в голове: он заманивает меня куда-то? Я незаметно потянула за ручку двери — заперто. Центральный замок. В горле пересохло. Он вышел, и я осталась одна в этой удушающей тишине, наблюдая через стекло за его высоким силуэтом у бензоколонки. Кто он такой? Фамилия Блэквелл вызывала в памяти лишь обрывки пугающих слухов.

Он вернулся спустя пару минут. Я видела через лобовое стекло, как он идет по заснеженному асфальту — высокая, широкоплечая фигура в темной куртке, уверенно разрезающая стену летящего снега. В каждой его линии сквозила сила, которая заставляла прохожих (если бы они тут были) невольно уступать дорогу. Когда дверь со стороны водителя открылась, в салон ворвался поток ледяного воздуха, заставив меня сжаться еще сильнее.

Парень сел на свое место, и пространство вокруг него мгновенно сузилось. Он не спешил заводить мотор. Вместо этого он повернулся ко мне и протянул бумажный стакан, от которого шел густой, ароматный пар.

— Я слышал, как ты дрожишь, — произнес он. Его голос в замкнутом пространстве машины звучал еще ниже, вибрируя где-то у меня в груди. — Пей. И перестань меня бояться. Я отвезу тебя прямо ко входу.

Я посмотрела на его руки, потом на стакан, и только сейчас осознала, насколько сильно меня колотит. Зубы начали выстукивать мелкую дробь, а пальцы, сжимавшие телефон, почти не слушались.

— Спасибо, — выдохнула я, почти не слыша собственного голоса.

Стакан был обжигающе горячим, и это тепло было единственным реальным ощущением в этом салоне, похожем на темный склеп. Я прижала его к груди, пытаясь унять внутреннюю дрожь, но аромат бергамота, заполнивший машину, почему-то не успокаивал, а только усиливал чувство нереальности происходящего.

Я украдкой взглянула на него. Блэквелл вернул руку на руль, слегка постукивая пальцем по коже в такт какой-то своей внутренней мелодии. Его молчание давило на меня, становясь невыносимым. Мне нужно было заговорить, чтобы не сойти с ума от собственных мыслей.

— Ты знаешь Итана… Итана Уокера? Ну, того, который стучал по твоей машине? — спросила я. Мой голос дрожал, выдавая всё моё беспокойство. Я нервно теребила край пластиковой крышки стакана, не смея поднять на него взгляд.

— Да, я знаю его, — сухо ответил он. Мне показалось, что в его голосе промелькнула агрессия, скрытая, как рычание зверя за закрытой дверью. Это заставило меня вжаться в сиденье еще сильнее.

Я сглотнула, чувствуя, как в горле пересохло. — Он твой друг? Из твоего факультета или общежития? — я засыпала его вопросами, надеясь хоть на какую-то зацепку, на объяснение того, почему я оказалась в этой машине.

— Нет, — ответил он всего одним словом. Коротко, как выстрел.

Его равнодушие и нежелание объясняться начали меня злить — той самой злой, отчаянной смелостью, которая приходит, когда терять уже нечего.

— Это ответ на все вопросы? — спросила я, наконец повернув к нему голову. Я хотела увидеть его лицо, понять, издевается он надо мной или ему действительно настолько плевать на всё вокруг.

Блэквелл медленно повернул голову в мою сторону. Его взгляд был нечитаемым, темным и пугающе глубоким.

— Да, Вероника, — ответил он.

Мое имя, произнесенное его низким голосом, ударило меня сильнее, чем если бы он нажал на тормоза. В салоне стало нечем дышать. Я замерла, не в силах даже моргнуть. В голове набатом стучал один и тот же вопрос: Откуда? Я лихорадочно перебирала в памяти лица всех, с кем сталкивалась в университете, на лекциях, в библиотеке. Ничего. Я была уверена — я никогда не видела его раньше. Такого человека невозможно забыть и невозможно не заметить в толпе. Я знала только его фамилию — Блэквелл. Фамилия, которую Итан выплюнул с такой смесью злобы и страха. А он… он знал меня.

— Откуда тогда ты меня знаешь? Мы разве знакомы? — спросила я. Мой голос сорвался, в нем отчетливо слышалась паника. Я подалась в его сторону, пытаясь рассмотреть его глаза в полумраке, найти там хоть какой-то ответ.

— Мы не знакомы, — коротко ответил парень.

Этот ответ сбил меня с толку еще больше. Если мы не знакомы, откуда имя? Откуда эта уверенность? Его холодность была непробиваемой, как броня этой машины. Я открыла рот, чтобы задать еще десяток вопросов, чтобы потребовать объяснений, но слова застряли в горле.

Тут машина начала плавно замедляться. Мы подъехали к общежитию. Я посмотрела в окно и увидела знакомые очертания ворот Линкольна, едва различимые сквозь пелену летящего снега. Он остановился точно напротив входа, хотя я не сказала ему ни номера корпуса, ни даже того, с какой стороны удобнее подъехать.

Снег всё еще валил крупными, пушистыми хлопьями, засыпая лобовое стекло. В салоне было так уютно и тепло, что мне совершенно не хотелось выходить наружу, в этот холод и неизвестность. Я нервно вертела в руках стакан с чаем, чувствуя, как пальцы согреваются о картон, и завороженно наблюдала за тем, как дворники мерно стирают снег со стекла.

Я еще раз украдкой посмотрела на него. Он сидел неподвижно, молча наблюдая за мной, и в этом его взгляде было что-то, что заставляло сердце биться в неровном ритме.

Его фамилия — Блэквелл — набатом отзывалась в голове. Я не понимала, почему она кажется мне такой знакомой, но в то же время меня не удивляло, что я не знаю его лично. Пока я была с Итаном, для меня не существовало других парней. Я ни с кем не знакомилась, ни на кого не смотрела — любая лишняя улыбка или случайный разговор привели бы к очередной ссоре, а я их так ненавидела. Я была предана Итану, была так влюблена в него, что добровольно выстроила вокруг себя стены. Но сейчас, глядя на профиль Блэквелла, я отчетливо поняла: если бы не Итан, я бы определенно запомнила такого парня. Его невозможно было не заметить.

— Спасибо тебе… ну, что подвез, — я запнулась, чувствуя, как слова даются с трудом. — И за то, что выручил там, на парковке. Я совершенно не хотела с ним встречаться сегодня.

— Тебе не за что меня благодарить, — повторил он своим низким голосом. — Как я и сказал, мне тоже нужно было оттуда убраться.

— Ладно. Но всё равно спасибо. И… ну, пока тогда, — пробормотала я.

Он просто кивнул. Я уже потянулась к ручке, собираясь выйти, но он опередил меня. Блэквелл резко наклонился через меня, к самой двери, чтобы открыть её вручную. В этот миг его лицо оказалось так близко к моему, что мир вокруг просто перестал существовать.

Я почувствовала его одеколон. Это был спокойный, дорогой нишевый аромат: «чистая кожа и дерево». Никакой приторной сладости или показной, дешевой брутальности — только чистота и благородная древесина. Запах был настолько магнетическим, что я сама не заметила, как на мгновение задержала дыхание, боясь пошевелиться.

Я вышла на пронизывающий холод и закрыла тяжелую дверь. Стоило мне оказаться на тротуаре, как его машина тут же развернулась и, взметнув снежную пыль, выехала за пределы студенческого городка.

Я стояла на пустой дорожке между общежитиями, провожая взглядом красные огни его фар. В голове был полный хаос. Я не понимала, что вообще только что произошло. Кто был этот парень? И почему, несмотря на весь страх и странность этой поездки, он показался мне таким… близким?