автордың кітабын онлайн тегін оқу Международный терроризм: происхождение, эволюция, актуальные вопросы правового противодействия. Монография
Н. А. Чернядьева
Международный терроризм. Происхождение, эволюция, актуальные вопросы правового противодействия
Монография
Информация о книге
УДК 323.14(075.9)
ББК 67.518.5
Ч-49
Рецензенты:
Стародубцев Г. С. — доктор юридических наук, профессор, зав. кафедрой государственно-правовых дисциплин НОУ ВО «Институт управления и права»;
Ковалева Н. В. — доктор юридических наук, зав. кафедрой административного права ФГБОУ ВО «Костромской государственный технологический университет (КГТУ)».
Чернядьева Н. А.
Книга посвящена анализу одной из наиболее актуальных проблем, стоящих перед международным сообществом, – борьбе с терроризмом. Проводится исследование процесса становления терроризма как международного правового и политического феномена, показываются его исторические формы, существовавшие ранее и актуальные сейчас способы защиты планетарного пространства от международного терроризма. Особое место в книге уделено вопросам совершенствования международно-правового противодействия терроризму, новым, пока еще недостаточно разработанным направлениям борьбы с ним.
Правовые акты приводятся по состоянию на январь 2016 г.
Книга будет интересна юристам – научным и практическим работникам, всем лицам, интересующимся международным правом.
УДК 323.14(075.9)
ББК 67.518.5
© Чернядьева Н. А., 2016
© ООО «Проспект», 2016
Введение
Вопросы борьбы с терроризмом в наше время исключительно актуальны. Практически каждая новостная телевизионная передача начинается с рассказа об очередном произошедшем теракте: взрыве, захвате заложников, расстреле, публичной казни. Современный мир столкнулся с реальной угрозой, которая, как оказалось, плохо поддается искоренению: только что мы с облегчением услышали о ликвидации глобального очага террористической опасности, но завтра, уже в другой местности, опять случается нечто ужасное, страдают невинные люди, социум содрогается от горечи и скорби в связи с произошедшим.
Пока еще юридическая наука и международное сообщество не выработали оптимальной правовой «прививки» от мирового терроризма. В рамках отдельных национально-правовых систем терроризм получил достаточно объемное регулирование. Столкнувшись с террором еще в ХVIII–ХIХ вв., развитые государства сформировали уголовно-правовой механизм защиты и противодействия ему. Трансформация терроризма в его международную форму стала новым вызовом для существующего социума, поставила перед правом новые задачи, решение которых невозможно существующими, отработанными и эффективными лишь в национальных масштабах методами.
На протяжении последних ста лет предпринимаются попытки создания оптимальной международной антитеррористической правовой базы. Первая интернациональная конференция, на которой решались вопросы борьбы с терроризмом, состоялась в Риме еще в 1898 г. Современное международно-правовое регулирование, посвященное противодействию терроризму, насчитывает более тридцати региональных и универсальных, принятых в рамках ООН, конвенций. Часть соглашений в настоящее время находятся на стадии сбора необходимых для вступления в силу ратификаций. Однако до настоящего времени нет унифицированного международного правового блока, посвященного борьбе с терроризмом. Практически все принятые акты носят секторальный характер, регулируют отдельные вопросы противодействия террору.
Современное общество признает международный терроризм острейшей проблемой современности, одним из самых опасных явлений для человеческой цивилизации на современном этапе. В первом докладе Рабочей группы по радикализму, экстремизму как причине терроризма, сделанном в Женеве в сентябре 2008 г., отмечается, что «терроризм — это глобальный вызов. В век, когда индивиды, деньги и идеи перемещаются по миру с невероятной легкостью, окружающая действительность, которая сопутствует возникновению или распространению радикализма и жестокого экстремизма, вызывает озабоченность держав независимо от их месторасположения»1.
Правовая наука не пришла к единому мнению в вопросе о природе, сущности и универсальных способах борьбы с терроризмом. До настоящего времени мировое сообщество не может сформировать даже единое, приемлемое для всех государств и правовых систем, определение понятия «международный терроризм», обозначить его границы и способы дифференциации от смежных международно-правовых явлений, таких как национально-освободительная борьба, агрессия, пиратство и т. п. Так, например, в 1990 г. состоявшийся в Гаване VIII Конгресс ООН по предупреждению преступности и обращению с правонарушениями в специальной резолюции указал, что «пока не удалось достигнуть согласия в отношении понятия термина «международный терроризм»2. Вопрос о сущностной природе данного явления остается актуальным направлением в науке международного права.
Невозможность достижения глобального консенсуса по вопросам борьбы с терроризмом имеет глубокие причины, связана с различными национальными и политическими трактовками данного явления, расхождениями, носящими глубинный правовой, системный характер: англо-саксонское и романо-германское право принципиально по-разному оценивает суть и содержание правовых событий, в том числе террористических актов. Это порождает политическое и правовое непонимание в рамках международного взаимодействия, влечет конфликты и рост политического напряжения между государствами.
Стоит отметить, что терроризм как феномен политико-правового пространства историчен. Его появление связывается со становлением официальной политики и оппозиционного по отношению к ней движения. В ХХ в., по мнению многих исследователей, терроризм становится явлением планетарного масштаба. Он выходит за рамки отдельных государств, приобретает черты интернационального, хорошо организованного движения, способного конкурировать по своей значимости и силе в международной политике с крупнейшими мировыми державами. Представляется, что международный терроризм стал одним из определяющих негативных факторов современного глобального развития.
Решение проблемы противодействия данному злу невозможно без анализа его происхождения и эволюции. Международный терроризм представляет собой сложное многогранное политико-правовое явление, имеющее в своей основе элементы как национального, так и международного уровней. Полагаем, что будет неверным считать, что международный терроризм есть прямое следствие развития терроризма внутреннего. Представляется, что выход террора на пределы национальных границ и государств, в том числе, является продуктом развития и международно-правовых отношений, и особых условий внутри универсальной правовой материи, способствующих укреплению террора в глобальной политике. Поэтому поиск верных путей противодействия этому злу невозможен без выяснения детерминант его развития и вектора эволюции. Представляется, что искоренение обстоятельств, порождающих терроризм, должно стать одной из основных форм международного взаимодействия, которое в настоящее время в основном направлено на согласование мер по выявлению и пресечению террора. Кроме того, исследование причин и предпосылок появления международного терроризма будет способствовать преодолению кризиса существующей системы международных отношений, внутри которой на принципиальном уровне заложен ряд противоречий, выступающих в роли детерминант терроризма.
Истории феномена международного терроризма, его детерминантам посвящена первая часть книги.
Во второй части раскрываются наиболее актуальные вопросы развития международного контртеррористического права. Среди них самым важным можно назвать создание всеобъемлющей антитеррористической конвенции, проект которой уже почти двадцать лет обсуждается в ООН. Думается, что мировое сообщество осознает необходимость пересмотра существующей правовой антитеррористической базы и создания новой полноценной системы международных актов, посвященных борьбе с терроризмом. В этой связи очевидна актуальность вопроса о правовых механизмах противодействия новым формам террористической активности, прежде всего кибертерроризма.
Представляется, что успешность и интенсивность международного взаимодействия во многом зависит от наличия общей согласованной концепции, доктрины, в рамках которой государства должны прийти к единому мнению о сущности феномена международного терроризма, о его разграничении с близкими правовыми явлениями, например национально-освободительной борьбой. Требуется выработать согласованную позицию о приоритетных правовых аспектах в системе противодействия ему, о возможных единых механизмах и мерах, направленных на согласование его выявления и пресечения. В связи с этим важен вопрос о международной криминализации терроризма, о перспективах его закрепления в Статуте Международного уголовного суда (МУС).
Нельзя не назвать еще один аспект проблемы, который оказывает негативное воздействие на эффективность интернационального сотрудничества в данной сфере и нуждается в скорейшем нивелировании, в том числе и с помощью научного сообщества: речь идет о конъюнктурно-субъективном использовании темы терроризма в политических целях отдельными государствами, социально-политическими силами.
Формирование логичных решений всех этих вопросов, в конечном счете, будет способствовать интенсификации сотрудничества государств в области противодействия терроризму.
[2] Меры по борьбе с международным терроризмом (приняты Восьмым конгрессом Организации Объединенных Наций по предупреждению преступности и обращению с правонарушителями, Гавана, 27 августа — 7 сентября 1990 г.). http://terroristica.info/node/101 (дата обращения: 5 мая 2011 г.).
[1] Counter Terrorism Implementation Task Force First Report of the Working Group on Radicalization and Extremism that Lead to Terrorism: Inventory of State Programmers. Geneva: United Nations, September 2008. http://www.un.org/terrorism/pdfs/Report/13 (дата обращения: 5 мая 2011 г.).
Часть 1.
Происхождение и эволюция международного терроризма
Глава 1.
Эволюция насилия в докапиталистическом международном пространстве как предпосылка и условие международного терроризма
1. Введение. Ранняя история политического насилия
История человеческой цивилизации свидетельствует, что насилие всегда было ее объективным фактором развития. В течение тысячелетий с помощью насильственных методов разрешались политические, социальные и экономические противоречия между народами. Нередко силовое принуждение становилось лидирующей внешней, формальной стороной международного общения.
На Древнем Востоке, в Древней Греции и Риме складывались матрицы европейских культурных моделей, которые в Средние века и в Новое время получили статус образцов. Именно тогда зарождались и развивались формы власти, сохранявшиеся потом тысячелетиями. Политическая и военная история нашей цивилизации представляет собой непрерывную цепь событий, связанных с применением насилия и даже, по мнению ряда исследователей, террористических актов3. Данные факты нашли отражение во многих письменных хрониках древности.
Обычно происхождение термина «террор» (terror) принято связывать с событиями Великой Французской революции4. Данная точка зрения нуждается в уточнении. Понятие terror впервые появляется в литературных произведениях Древнего Рима как эмоциональное восклицание («Страх и ужас!»), общеупотребительное выражение для передачи драматизма описываемой ситуации5. В период Ренессанса, когда римское литературное наследие получило общеевропейскую известность, выражение «Страх и ужас!» стало устойчивым словосочетанием и через французский язык вошло в употребление во все основные европейские языки. Именно в это время terror стал самостоятельным беспереводным термином, политическим обозначением в эмоциональной оценке кровавых событий6. Современное его значение — политическое насилие, имеющее целью вызвать страх в обществе — действительно закрепилось только в связи с французскими событиями конца ХVIII в. Таким образом, история термина terror на тысячелетия дольше того явления, мы привыкли понимать, когда слышим его сейчас.
Можно согласиться с Ю. С. Горбуновым, который пишет, что террор в современном понимании этого термина в Древнем мире служил фоном, играл второстепенную роль7. Однако вызывает сомнения тот вывод ученого, что террор в античные времена имел узкую сферу применения: лишь как подсобное средство в физическом устранении политических оппонентов. Действительно, террористические методы применялись для устранения политических противников. Так, Платон в «Законах», рассуждая о власти, объявлял законным уничтожение тирана любыми средствами, включая и хитрость8. Убийство Юлия Цезаря в 44 г. до н. э., например, может рассматриваться как один из классических актов политического насилия9, в котором реализовалась античная идея Платона. Значительная часть римских императоров стали жертвами политических убийств (Калигула, Домициан, первый солдатский император Максимин и многие другие).
Яд и кинжал как средство смены неугодного правителя известны и в истории Древнего Востока. Так, в XII в. до н. э. высокопоставленные придворные организовали заговор с целью убийства Рамсеса III и возведения на престол сына одной из его супруг10. Еще Геродот писал, что египтяне сведущи в отравлении, а в песне IV «Одиссеи» утверждается, что они научили этому искусству греков. Царь Понта Митридат VI Евпатор обожал яды и слыл сторонником их применения в политических целях11.
Сведения о политических убийствах Древнего мира содержатся и в Библии. В Ветхом Завете в Книге пророка Иеремии описывается убийство Годалия (Гедалии), вавилонского наместника Иудеи, совершенное в 586 г. до н. э.12, которое, по мнению Л. В. Маневича, представляет собой первый задокументированный пример политического убийства в нашей истории13.
Но применение политического насилия в Древнем мире не ограничивалось актами индивидуального характера. Вся политическая материя того времени была пронизана идеей жестокости, агрессии и страха. Так фараон Аменемхет I (1976–1947 гг. до н. э.) в своем «Поучении» рекомендовал придерживаться законов и применять насилие по отношению к своим подданным: «Будь черствым в отношении ко всем подчиненным. Люди остерегаются тех, кто держит их в страхе»14.
Политическое насилие применялось древним государством по отношению как к внутренним, так и к внешним противникам. Также оно использовалось как противозаконное средство для разрешения противоречий между политическими силами, применялось оппозицией для достижения своих политических целей. О. Шпенглер писал, что античное государство, хотя и декларировало высокие ценности, поддерживало свое существование постоянными мерами насилия, ограблением своих и чужих15.
Одна из первых классических работ, посвященная насильственному конфликту между государствами, — это описание Фукидидом Пелопоннесской войны (431–404 гг. до н. э.) между Делосским и Пелопоннесским союзами. Древнегреческий историк описывал события военных действий между двумя самыми могущественными городами-полисами: Афинами и Спартой. Причиной войны послужил неизменный спутник насилия — страх перед могуществом другой стороны. Описание Фукидида насыщено примерами жестокости обеих сторон: уничтожение должностных лиц покоренных городов по жребию, массовая бессмысленная гибель людей, рассуждения о праве сильного решать судьбу побежденного. По мнению Фукидида, все это обнаруживает политический и нравственный упадок Греции16.
Эллинистическая империя Александра Македонского и Римская империя, мировые державы своего времени и предшественники европейской цивилизации, вошли в историю как редкие примеры центров однополярного социума, диктующие свои условия и не считающиеся, в современной терминологии, с правами и интересами остального мира. Имперское сознание во многом основывалось на законности применения к покоренным неограниченных и изощренных форм насильственного поведения. Спецификой того периода стало то, что политическое насилие как метод политической и правовой активности не имело самостоятельного статуса. Оно применялось несистемно и без явных сформулированных целей.
В 330 г. до н. э. войско Александра Македонского захватило столицу Персидского царства Персеполь. Через несколько месяцев город был сожжен завоевателями. Данное действие не имело практического смысла — город уже не сопротивлялся, был присоединен к македонской державе. Сожжение, очевидно, должно было демонстрировать мощь армии Александра, стать символом участи побежденного, создать ауру всевластия победителей и беспомощности, унижения покоренных.
Римская империя во взаимоотношениях с другими народами также преимущественно пользовалась «колониально-принудительными» методами войны и насилия. Достаточно рано в Риме появилась идея провиденциальной миссии — предназначенного ему господства над другими народами. Во многих случаях римляне были безжалостны и жестоки в достижении поставленных целей. Так, во время Третьей Пунической войны (II в. до н. э.) один из богатейших городов Ойкумены Карфаген, имевший полумиллионное население, был полностью разрушен, а оставшиеся в живых жители проданы в рабство. Место, где располагался город, было засыпано солью17.
В те времена среди внешнеполитического инструментария лидировал прием «защищаясь, угрожай своей силой». Лучшим способом обеспечения мира считалось создание собственного образа непобедимого жестокого завоевателя. Об этом писал, например, Аристотель в шестой книге «Политики»18. Аристотель считал, что общество подчиняется естественному закону природы: делению людей на тех, кто властвует, и на тех, кто подчиняется, что ведет к конфликту как естественному состоянию общества. В связи с тем что противостояние в обществе неизбежно, насилие является необходимым элементом политической деятельности19.
Таким образом, уже в Древнем мире зародился и нашел свое воплощение актуальный и сегодня принцип мирового правового пространства «дилемма безопасности». Его суть состоит в том, что государства следуют принципу «угроза насилием» в противовес другим государствам. Цель подобного поведения — повышение уровня своей безопасности. Однако подобного не случается, так как соседи и соперники используют такие же средства внешнеполитического воздействия. В результате эта тенденция делает государства менее защищенными, общий уровень потенциальной угрозы повышается. Насилие становится нормой в политике20. Этот вывод имеет существенное значение для исследуемой темы. Возведение насилия в статус приемлемой и даже поощряемой формы политического поведения обусловило закономерность его эволюции в дальнейшем и распространение за рамки отношений «государство — государство», в среду негосударственных политических субъектов.
Отметим, что в исследуемый период времени главными субъектами политического насилия могут считаться государства. Именно насилие было основным политическим инструментом государственного управления. До века Просвещения отсутствовали, даже на уровне теории, идеи ограниченного государственного правления. Считалось, что государство вправе применять по отношению к своим подданным любые меры в силу своей властно-публичной природы. Поэтому уже изначально, на этапах раннего становления государства, цивилизационно сформировалось отношение к государственному насилию, в последующем трансформировавшемуся, в том числе, и в государственный террор, как к законному средству, а к оппозиционному — как противоправному, нарушающему интересы государства, влекущему суровое наказание.
Ю. С. Горбунов находит в насильственной деятельности древних государств признаки терроризма: «Проявления терроризма и истоки его современных течений можно найти на Древнем Востоке, в греческих и римских республиках»21. Данная точка зрения не бесспорна. В древности политическое насилие существовало как достаточно аморфное, лишенное внутренней структуры, целевого характера явление. Несомненно, что существующая с момента возникновения политическая борьба сопровождалась насильственными акциями, но говорить о самостоятельном характере терроризма в то время означает искусственно вычленять его, придавать ему завышенную политико-правовую оценку. Древние государства были знакомы с бунтами, переворотами во власти, освободительными выступлениями, криминальными убийствами, иными насильственными актами, в которых присутствовали отдельные признаки террористических актов. Однако все они были лишены стержневого признака терроризма, поскольку не были направлены на реализацию главной террористической цели: воздействовать на политическую власть через создание обстановки страха в обществе. Социум был объективно не готов к восприятию террористического информационного посыла. Для этого не было необходимых предпосылок: отсутствовали крупные социальные группы, не было выработано социальное и этническое самосознание, не были сформированы внутри- и межсоциальные связи. Карл Ясперс говорил: «…В это время произошло открытие того, что позже стало называться разумом и личностью. Но то, что достигается отдельным человеком, отнюдь не становится общим достоянием. Высшие возможности мышления и практики, получившие свое осуществление в отдельных личностях, не стали общим достоянием, ибо большинство людей не могли следовать по этому пути. То, что вначале было в этом движении свободой, стало в конечном итоге анархией»22. Освальд Шпенглер считал, что у людей античности не было внутренне приобретенной истории и потому никакого понимания политических нужд настоящего и будущего23. Таким образом, представляется, что в Древнем мире логично говорить лишь об элементах терроризма в политико-правовой практике, о процессе становления терроризма как самостоятельного явления.
2. Кто такие сикарии и можно ли считать их первой международной террористической организацией?
В научной литературе высказана точка зрения, что в недрах Римской империи впервые появляется негосударственный субъект, осуществлявший террористическую деятельность. Речь идет о радикальном крыле религиозно-политической секты зелотов (в переводе с древнегреческого «ревнители») — сикариях, которые действовали в римской провинции Иудея (Южная Палестина) в I в. н. э. Они были непримиримыми борцами против римского господства, а свое название получили от латинского слова sica, что означало один из видов короткого кривого кинжала, которым в соответствии с ритуалом убивали противника24. Сикарии не только вели борьбу с римлянами, но и уничтожали представителей иудейской знати, сотрудничавших с завоевателями. Сикарии, смешавшись с толпой, во время праздников, убивали неугодных, и во время паники им удавалось скрыться. Римляне назвали сикариев палачами. От рук сикариев погиб первосвященник Ионафан. Они под видом паломников проникли в Храм, обступили первосвященника и поразили его кинжалами, а затем, смешавшись с толпой, скрылись. Иосиф Флавий обвиняет в убийстве первосвященника прокуратора Феликса, якобы подославшего убийц-сикариев: «Деяния убийц преисполняли весь город ужасом»25. К ним, возможно, согласно библейским текстам одно время принадлежали Симон Кананит и Иуда Искариот (Сикариот), входившие в число двенадцати апостолов26. Исторические сведения о сикариях содержатся в труде Иосифа Флавия «Иудейская война», в котором описываются события войны между иудеями и Римом в 66–70 гг. н. э. Результатом этой войны стало печальное знаковое событие для еврейского народа — разрушение Иерусалима и начало еврейской иммиграции по всему миру27.
Насколько обоснованно идентифицировать сикариев как террористическую организацию? Впервые такую характеристику им дал американский исследователь Дэвид Рапопорт еще в 1984 г.28 Вслед за этим констатация факта террористического характера деятельности сикариев появилась во многих зарубежных и российских работах29. Англо-американская политико-правовая традиция достаточно широко трактует терроризм, включая в него многочисленные варианты политического насилия, в том числе внутренние политические протесты и бунты, выступления национальных меньшинств, диверсии и даже забастовки (labor violence)30. Поэтому точка зрения о террористической природе движения сикариев имеет логику и обоснованность в рамках научной концепции английского и американского права. Насколько корректно говорить об этом в рамках континентальной правовой традиции?
Анализ текста Иосифа Флавия позволяет говорить о сикариях скорее как о группе, ведущей национально-освободительную борьбу. Иосиф Флавий писал: «И теперь сикарии восставали против тех, которые хотели подчиниться римлянам и обращались с ними во всех отношениях как с врагами, грабя их имущество, угоняя их скот и сжигая их дома. Ведь нет никакой разницы, говорили сикарии, между ними и чужими, так как они постыдно продали свободу, за которую так много было войн, и сами облюбовали римское рабство»31. Несомненно, сикарии использовали экстремистские методы: убийства, уничтожение имущества. Однако эти действия имели под собой четкую цель: освобождение Иудеи от римского господства, создание самостоятельного государства евреев. Таким образом, в действиях сикариев отсутствовала цель — воздействие на государственную власть путем создания обстановки страха в обществе. Еще менее правдоподобным представляется взгляд на сикариев как на организацию международного террористического толка. За исключением элемента национальной принадлежности (сикарии — евреи, их противники — латиняне), мы не найдем ни одного признака международной деятельности данной группы: все боевые действия осуществлялись на территории римской провинции Палестина, отсутствовало иностранное влияние и участие иностранцев в конфликте, цели деятельности носили локальный, а не международный характер.
Представляется, что сикарии явились историческими предшественниками современного терроризма. Они создали определенные предпосылки для развития в дальнейшем разных экстремистских форм политического участия, на практике апробировали методику, которую впоследствии с успехом применяли, в том числе, и террористы.
3. Религиозная политика Древнего Рима как фактор становления идеологически мотивированного насилия
Имперская римская политика I–II вв. н. э., проявившаяся, в том числе, в истории подавления иудейского восстания, позволяет сделать еще один вывод, имеющий отношение к процессу формирования социально-политической почвы для возникновения феномена терроризма. Римский стиль административного управления предполагал «непрямое» руководство провинциями, за местной (неримской) властью оставался достаточно широкий круг вопросов, связанных с повседневной жизнью32. Поэтому местные традиции не искоренились, этническое население провинций не ассимилировалось. Римская империя не стала гомогенным этническим организмом. Как следствие — на местах стало формироваться национальное (групповое) сознание, то, что сейчас мы называем этнической идентичностью. Этот процесс шел параллельно с формированием новой религиозной идентификации.
Именно в недрах Древнего Рима, во многом благодаря его религиозной толерантности, возникла и оформилась новая религиозная идеология, потом ставшая духовной основой европейской цивилизации, идеология, которая на века определила вектор мирового развития нашей цивилизации, — христианство. Национальное и религиозное самосознание породило особый вид политического насилия, переросшего в один из наиболее опасных и распространенных видов терроризма — идеологический терроризм, объединяющий в себе террористические действия с этнической и сакральной мотивацией.
В научной литературе представлена оценка римского государственного насилия в отношении первых христиан. Ряд авторов считают, что репрессии против первых христиан есть выражение государственного терроризма Древнего Рима33. Представляется, что эта точка зрения недостаточно обоснованна. Еще в ХIХ в. Э. Лебланом, Ф. Горесом и С. Нейманом на основании анализа римских публицистических, правовых, исторических трудов и археологических данных был сделан вывод, что гонения на христиан в Римской империи (до Диоклетиана, который существенно расширил сферу репрессий) носили государственно-правовой характер. По мнению ученых, преследования христиан с точки зрения римского уголовного права были облечены в форму судебного приговора. Известный дореволюционный историк Русской православной церкви В. В. Болотов придерживается такой же точки зрения34. Терпимость римлян к религиозным традициям на территории империи базировалась на безусловном признании римского суверенитета и, как следствие, римской государственной религии. Государство, носитель традиции, принципов права, справедливости, считалось у римлян важнейшей ценностью, и служение ему воспринималось как смысл человеческой деятельности и одна из важнейших добродетелей. «Цель разумного существа, — говорил Марк Аврелий, — подчиняться законам государства и древнейшему государственному устройству»35. Поводом к репрессиям христиан стал культ императора. Отказ принести жертву перед статуей императора юридически рассматривался с двух точек зрения: либо как преступление против религии (sacrilegium), либо как оскорбление величества (majestas). И в первом и во втором случае в качестве меры наказания предусматривалась смертная казнь36. Таким образом, христиане подвергались насилию не как приверженцы определенного религиозного учения, а как лица, которые возбуждали подозрения в подрыве безопасности государства и общественного порядка37. Официальное государственное отношение Рима к первым христианам сформировало агрессивно-негативное отношение к ним и со стороны римского общества, которое готово было видеть в общине христиан источник всех своих бед. «Если Тигр выходит из берегов, если Нил не орошает полей, если разыгрываются природные силы и происходят землетрясения, если вспыхивают эпидемии и мор, — сказал однажды Тертуллиан, — один только слышен крик: христиан — львам!»38 К слову, приговор damnatio ad bestias (съедение львами / растерзание дикими животными) был одним из официальных наказаний римской юридической системы за исповедование христианства, и список погибших таким образом мучеников содержит достаточно имен.
Использование государственного насилия по религиозному признаку позже было поддержано христианской теорией и догматикой, введено в статус официальной идеологии. Так, Августин Аврелий, современник первых императоров-христиан, в православной традиции «Блаженный», а католической церковью признанный святым и учителем церкви, писал, что «государство — создание человеческое, его цель — временная, оно создано насилием, держится принуждением… При отсутствии божественной справедливости что такое государства, как не большие разбойничьи шайки, так же как и самые разбойничьи шайки что такое, как не государства в миниатюре»39.
Августин стал одним из первых идеологов церкви, который предложил применять насильственные методы приобщения к христианству и борьбы с неугодными церкви: «Коль скоро цель христианского государства — благо, государство, если неверие не поддается убеждению, должно принуждать людей, а не учить… Вы думаете, что никого не следует принуждать к правде, однако читаете у св. Луки, что господин сказал своим слугам: принудьте войти всех, кого найдете»40. Таким образом, он положил начало теоретическим разработкам доктрины применения к врагам церкви насильственных мер, которые ранее использовались против нее самой римской властью. Данная позиция позволила считать Августина первым догматиком Святейшей Инквизиции41. Таким образом, Августин явился выразителем идеи двойных стандартов, прочно укоренившейся в европейском политическом сознании: действия, которые резко отрицательно воспринимались обществом, если они совершались в отношении его представителей, считались вполне допустимыми в отношении врагов.
4. Религиозное средневековое насилие в системе предпосылок терроризма
В политико-правовой идеологии позднего античного общества, раннего и классического средневековья отсутствует резкая граница. Мировоззрение средних веков можно считать богословским, теологическим42. Католицизм был основной идеологией, цементирующей формирующуюся новую этнополитическую общность народов Западной Европы. Политическая и правовая сферы средневековья основывались на церковных идеях, церковь и государство воспринимались социумом во многом как единый институт. Поэтому политико-правовой процесс повсеместно базировался на религии. Официальная власть для обоснования своего поведения использовала классическую версию христианского вероучения, а протестные группы — ее особые мистические перверсии (ереси). Таким образом, средневековое политическое насилие осуществлялось с сакральной мотивацией. Данная тенденция приобрела универсальный характер.
В Средневековье — «темные века» нашей истории — насилие приобретает всеобъемлющий, многоплановый характер. Социальная агрессия становится господствующей формой поведения, практически не имеющей легитимных рамок. Такая специфика обуславливалась, в том числе, широким использованием насилия церковью. Церковные ордена доминиканцев, иоаннитов, тевтонов и тамплиеров, Святейшая Инквизиция были главными апологетами принудительной христианизации и борьбы с инакомыслием внутри папского европейского общества. Возникновение инквизиции отчасти было реакцией на появление крупных гетеродоксальных движений (катаров, альбигойцев, богомилов, вальденсов, таборитов и др.), которые вели ожесточенную религиозную войну с массовыми жертвами и разрушениями.
В XIV–XV вв. инквизиционные полномочия были распространены на колдовство и преступления против нравственности43. Несмотря на то что официально инквизиция была исключена из политического процесса, ее неоднократно привлекали для выполнения политических заказов. В частности, именно с помощью инквизиционных процессов были осуждены на казнь Жанна д’Арк, верхушка ордена тамплиеров. Масштабы деятельности средневековой инквизиции оцениваются разными исследователями неодинаково. Такая ситуация возникла из-за отсутствия полных документальных данных на этот счет. Сохранившиеся отрывочные сведения позволяют составить более или менее точную картину лишь для определенных регионов или периодов времени.
В 1817 г. в Испании был опубликован труд священника, доктора канонического права А. Х. Лорьенте, в котором были собраны данные о работе испанской инквизиции с 1481 по 1809 г. Согласно статистике того времени подвергшихся преследованию было 341 021 человек; из них 31 912 были сожжены лично, 17 659 — in effigie (символически), 291 460 подверглись тюремному заключению и другим наказаниям44.
Насильственная борьба с ересями, хотя и в гораздо меньших масштабах, известна и в истории нашего государства. Еретические движения стригольников, жидовствующих в XV–XVI вв. вызывали крайне негативную и непримиримую реакцию официальной власти. Иосиф Волоцкий призывал к «лютым казням» еретиков. Собор в Москве 1504 г. вынес суровые приговоры еретикам — казнь посредством сожжения, отрезание языка, тюремное заключение. На соборе 1525 г. по обвинению в ереси был осужден на длительное тюремное заключение Максим Грек45.
Раскол русской церкви в XVII в. стал причиной еще одной волны яростного преследования инакомыслящих. После собора 1667 г., предавшего старообрядцев анафеме, последовали ссылки и казни. Глава движения старообрядцев протопоп Аввакум был сожжен на костре в 1682 г. В 1685 г. был издан царский указ, ужесточивший меры против старообрядцев: их было предписано ловить и жечь, за их укрывание бить кнутом и налагать штраф, а за перекрещивание из господствующей Церкви — жечь на костре, даже в случае покаяния46.
В конце XVII в. в России начался процесс гонений на русских латинофилов. Диакон Петр Артемьев был приговорен к пожизненному заключению и скончался в тюрьме, поэт Сильвестр Медведев, осужденный как еретик и государственный преступник, казнен. В это время активно начала действовать Славяно-греко-латинская академия. Ее сотрудники должны были контролировать живущих в России иностранцев, особенно если они замечены в крамольном отношении к православию, и русских, перешедших в католичество или протестантизм. Данная академия задумывалась как подобие инквизиционного учреждения, одной из задач которого должно было стать выявление и наказание инакомыслящих.
В отличие от Западной Европы средневековая Россия в основном применяла религиозное насилие по отношению к собственным жителям, а не к внешним врагам и представителям иных конфессий. Другой специфической чертой стало то, что идеологический протест еретиков и раскольников Российским государством оценивался как деяние, направленное одновременно против интересов церкви и государства. Церковь как социально-политический институт в России всегда воспринималась как составная часть властного механизма, союзник монархической власти.
М. Ф. Мусаелян считает, что в данный период времени в России была невозможна криминализация актов террора в связи с тем, что террор осуществлялся царем в отношении собственного народа47. По его мнению, совпадающему с мнением В. Е. Петрищева48, опричнина (1563–1572) стала первым опытом государственного терроризма в России. С данным выводом авторов трудно согласиться. Думается, что отечественное средневековье, что, впрочем, является общеевропейской медиевистической чертой, было пронизано идеей насилия и бесправия. Татаро-монгольское иго, феодальные войны удельных и великих князей, затянувшийся процесс централизации государства — все это было историческим фоном непрекращающегося внутриполитического насилия сначала в Московском княжестве, после в Российском государстве. Можно вспомнить огромное количество примеров применения методов террористического характера в отечественной истории периода до Ивана Грозного: ослепление Василия Второго, многократное сожжение Москвы, репрессии против непокорных Великого Новгорода и Твери, сожжение Коростеня княгиней Ольгой и т. п. Напомним, что «почетное звание» Грозный до Ивана IV носил его дед Иван III. Таким образом, опричнина с точки зрения традиции политико-правовой культуры России является хоть и гипертрофированным, но вполне предсказуемым национальным явлением того времени. Полагать, что история государственного насилия (государственного терроризма) началась с данного феномена, представляется некорректным.
Как специфическую черту применения государственного насилия в допетровскую эпоху отметим его преимущественно внутриполитический характер. Занятые решением внутренних проблем государства, российские власти, как светские так и религиозные, сравнительно мало обращали внимание на зарубежных противников. Россию до XVIII в. нельзя назвать страной полностью интегрированной в общеевропейскую политику, ведущей активную международную деятельность. Российская международная политико-правовая традиция в то время находилась в стадии формирования.
Возвращаясь к теме религиозно-государственного насилия, отметим, что идеологическая нетерпимость и насильственные методы поведения были характерны и для более поздних религиозных течений — оппонентов официальной церковной власти. В основу философии Реформации первоначально была заложена идея религиозной толерантности. Однако на практике протестанты активно использовали радикальные жестокие методы борьбы. Так, Лютер поощрял изгнание католиков, Мелантон высказывался за применение к ним телесных наказаний, а Цвингли считал казнь католических епископов и священников «богоугодным делом». Мартин Буцер в своем труде «Диалоги» (1535) призывал огнем и мечом искоренять приверженцев ложной религии, не жалея при этом их жен и детей49.
5. Крестовые походы и ассасины: террор под религиозным флагом?
Особую роль в эволюции политического насилия играют крестовые походы. В недрах католической церкви зародилась особая система внешнеполитических взглядов, идеологически и нравственно санкционировавших походы против мусульман в Палестину. Религиозная конфронтация, основываясь на идеях ненависти к исламу, не только оправдывала любые жестокости по отношению к его последователям, но и превращала крестоносцев в героев и мучеников, уничтожавших «неверных», и тем самым совершавших богоугодные деяния («деяния Бога через франков»). По мнению католической церкви, крестоносцы, погибая во имя триумфа правой веры, жертвуя ради нее жизнью, обеспечивают себе вечное спасение на небесах50. Идея сакрального подвига, ставшая одной из характерных черт современного терроризма, таким образом, оформилась внутри христианской политико-правовой доктрины. В последующем эта черта политического насилия обернулась против европейской цивилизации, став идеолого-моральным обоснованием множества международных террористических актов современности.
Идея крестовых походов легла в основу борьбы апостольского престола с собственными политическими противниками. Именно защитой католицизма обосновывалось насильственное подавление любой оппозиции, рыцарская агрессия. Так, параллельно военно-колонизационным предприятиям западноевропейского рыцарства на мусульманском Востоке и в греческих землях осуществлялся немецко-рыцарский «Дранг нах Остен» против народов восточной и южной Прибалтики, а также Северо-Западной Руси.
Политический целевой дуализм, ярко видный в данном случае, также стал характерной чертой политики европейской цивилизации, проявив себя впоследствии и в целевом характере международного терроризма. Благодаря этому факту у современных исследователей возникают трудности в идентификации международного терроризма, его разграничении со схожими явлениями мировой политики. Здесь можно также провести параллель с политикой двойных стандартов, о которой уже шла речь выше: формально и содержательно идентичные события (экспансия в Византию, Палестину, на европейский северо-восток) властью оценивались по-разному в зависимости от политической конъюнктуры; и наоборот, разным по целям и природе деяниям европейской средневековой политикой присваивался одинаковый статус. Данное отношение к событиям особенно актуализировалось в международном политико-правовом пространстве на современном этапе, позволяя некоторым государствам относить (или, наоборот, не относить) разные действия политического насилия к террористическим актам.
Известный дореволюционный историк Ф. И. Успенский отмечал, что Крестовые походы, составляющие важную веху в политико-религиозном развитии Европы, исключительно слабо повлияли на мусульманскую цивилизацию, где они оцениваются как серия пограничных стычек51. Однако нельзя отрицать, что именно в этот период времени начинают формироваться единые универсальные, межцивилизационные политические подходы, христианские и мусульманские государства активно взаимодействуют и начинают вырабатывать общие формы и методы политических отношений. Одно из направлений такого сотрудничества — это ответная реакция на деятельность ассасинов — экстремистско-диверсионного крыла исмаилитского направления в исламе, действующего с конца ХI по ХIII в. Большое число современных исследователей причисляют ассасинов к первым негосударственным террористическим организациям. В качестве основного довода приводится факт, что руками ассасинов было убито «в течение полутора столетий сотни халифов и султанов, военачальников и представителей официального духовенства, посеян ужас в дворцах правителей…»52.
Ассасины (самоназвание — низариты) относились к радикальному крайнему крылу шиитов, воспринимались враждебно и мусульманскими государствами, и пришедшими в Палестину крестоносцами. В основном такая оценка — результат многочисленных политических убийств, которые приписывались низаритам. Согласно исследованию Л. В. Строевой за 70 лет (1092–1162) низаритами как наемниками было уничтожено 75 политических и религиозных деятелей, как правило весьма высокопоставленных, в том числе восемь государей53. В физическом устранении упомянутых выше 75 человек участвовали 118 ассасинов, большинство из которых поплатились за покушения жизнью: чаще всего их убивали на месте или предавали мучительной казни. Согласно летописным данным это были люди, убежденные в истинности низаритского учения и в правоте своего дела, готовые сознательно пожертвовать собой.
В европейской истории, посвященной ассасинам, присутствует серьезный элемент мифологизации и романтизации. Самый ранний из известных европейцам текстов, с объяснением жертвенного поведения низаритов, был создан Бурхардом Страсбургским в 1175 г. В его произведении можно увидеть начало легенды об ассасинах, которая в дальнейшем покорила Европу, вошла в классическую литературу54: «…В горах у этого владыки (Горного Старца, предводителя низаритов — Ч. Н.) множество прекрасных дворцов, обнесенных высокими стенами, в каждый из которых можно попасть лишь через хорошо защищенную дверцу. В этих дворцах с малолетства им содержатся и воспитываются крестьянские дети. Он обучает их различным языкам: латыни, греческому, итальянскому, сарацинскому, равно как и многим другим. Учителя наставляют этих отпрысков с младых ногтей и до времени их полного возмужания, с первых шагов учат их повиноваться приказаниям Господина; и если они будут следовать этому пути, то тот, кто имеет власть над всеми живыми богами, дарует им прелести рая. Но если ученики откажутся исполнить какое-либо повеление, им не миновать наказания. Следует иметь в виду, что с детства они находятся в строгой изоляции и не видят никого, кроме наставников и воспитателей, и всё идет тем же чередом, пока не наступает момент предстать перед Господином, чтобы исполнить замысленное им — убить кого-нибудь. Во время аудиенции Господин спрашивает, желают ли они повиноваться его приказу, чтобы впоследствии он смог воздать им радостями рая. Как учили и безо всякого сомнения или сопротивления, они припадают к его стопам и пылко клянутся быть послушными во всем, что бы он ни повелел. Тогда Господин вручает каждому золотой кинжал и посылает лишить жизни намеченного им правителя»55.
Неправдоподобными, даже сказочными, выглядят в данном описании многие детали: прекрасные дворцы; великолепное, не очень практически значимое для наемных убийц, образование; воспитываемые в изоляции крестьянские дети; золотой кинжал как орудие убийства. Описание дается в стиле европейских миннезингеров, где красота слога обладает большим значением, чем содержание произведения. Аналогичным мифическим ореолом окутана та часть легенды, в которой говорится о совершении низаритами преступлений в состоянии наркотического опьянения. Летописная традиция данного факта также восходит к временам крестоносцев и латинских хронистов. Наименование «ассасин» — производное от слова «хашиш», арабского названия наркотического вещества. Позднее это прозвание распространилось на Западе и стало обозначать низаритов. Вскоре оно приобрело в европейских языках новое значение и стало именем нарицательным со значением «убийца».
Легенда о том, что низаритов, перед тем как отправить на задание, одурманивали гашишем, первоначально приводится у Марко Поло (1254–1324), который, по мнению А. Г. Юрченко, был прежде всего разведчиком, состоявшим на службе Монгольской империи, а лишь потом итальянским купцом56. Марко Поло составлял свои записки спустя много лет после гибели исмаилитского государства, и его рассказ не подтверждается мусульманскими источниками57. Большинство исследователей воспринимают изложенную итальянцем информацию как фантастическую58.
Таким образом, акцентируем внимание на фактической, подтвержденной хрониками и исследованиями составляющей легенды об ассасинах. Это было государствоподобное образование (некоторые исследователи говорят о государстве низаритов). Ассасины совершали заказные политические убийства на всем мусульманском Востоке. Их объединяли религиозно-идеологические взгляды. Насколько верно считать низаритов вариантом террористической организации, а совершаемые ими убийства — террористическими актами? Деяния ассасинов несли в себе отдельные элементы террористического поведения. Так, ассасины имели внутреннюю организацию и подчинялись сложившимся в их среде правилам.
Несомненно, они представляют собой вариант политического, причем преимущественно международно-политического, насилия. Но достаточно ли этого, чтобы считать их террористами? Думается, что нет. Мотивация их деятельности носила определенный характер. Они были оплачиваемыми исполнителями чужой политической воли — профессиональными наемными убийцами. Цели их деятельности не выходили за рамки интересов узкого слоя обеспеченных и облеченных властью людей. Основная масса населения была очень незначительно, поверхностно затронута насильственным преступным поведением низаритов. Их деяния не были направлены на создание масштабного социального страха, на сознательное воздействие на властные структуры. В истории нет достоверных данных, подтвержденных источниками, что действия ассасинов преследовали собственные политические цели (государственного или международного масштаба). Таким образом, низариты, представляя собой достаточно высокоорганизованную преступную насильственную структуру, ведущую деятельность в международном масштабе, тем не менее, не могут считаться международной террористической организацией. Их деятельность явилась предшественницей современного терроризма.
6. Традиционное пиратство как фактор развития терроризма
Среди факторов становления международного терроризма существенную роль сыграло морское пиратство. Как и терроризм, оно является выражением насильственного преступного поведения в международно-правовом пространстве59. Содержательная близость обоих понятий стала причиной нередко встречающегося в научной литературе, особенно англо-американской традиции, их смешения60. Тождественность терроризма и пиратства очень спорна, однако необходимо признать, что оба явления тесно связаны друг с другом, взаимозависимы. Несомненно, исторически пиратство предшествовало международному терроризму, оказало влияние на процесс его становления и развития. Какие элементы средневекового пиратства в дальнейшем проявились в интернациональном террористическом движении?
Как самостоятельный феномен пиратство зародилось на заре государственности, одновременно с развитием морских войн и морской торговли.
Первые упоминания о пиратах содержатся еще в античных мифах. Можно сказать, что с появлением пиратства формируется одно из традиционных направлений государственной деятельности: борьба с морскими разбойниками. Как правило, эта борьба носила межгосударственный характер: действия против определенной пиратской группировки расценивались как действия против другого государства, оказывающего им помощь и поддержку. История сохранила сведения о кампании, проведенной Гнеем Помпеем Великим (106–49 гг. до н. э.) в 101 г. до н. э. против пиратов Киликии, напрямую подчинявшихся Митридату IV, правителю Понта. Источники отмечают хорошую внутреннюю организацию и многочисленность морских разбойников. За время всей операции было уничтожено 10 тысяч пиратов и 20 тысяч взято в плен61. Известен случай пленения киликийскими пиратами Юлия Цезаря в 81 г. до н. э., который после своего освобождения за выкуп вернулся на их базу с солдатами и всех жестоко казнил, несмотря на то что претор провинции Юний отказался осудить на смерть пиратов и их главарей. Позиция римского чиновника была обусловлена тем, что местные пираты защищали побережье от разбойников из других стран, причем свои, «туземные», корабли они не грабили, а только брали с них дань; таким образом, они были полезны римским властям62.
Тесная связь между государством и пиратскими образованиями прослеживается и в более поздние времена. Например, царь Иван Грозный привлек на «государеву службу» датского капера Карстена Роде, в обязанности которого входила охрана торговых судов Московского государства на Балтике. Активно использовала пиратов и каперов для решения своих внешнеполитических задач английская королева Елизавета I Тюдор (1533–1603). Д. В. Михеев указывает, что во второй половине ХVI в. пираты превратились в основное орудие морской экспансии елизаветинской Англии, одну из основ ее морского могущества и обороноспособности. Королева Елизавета стала первым правителем, создавшим развернутый механизм выдачи морских патентов каперам63.
Примечательно, что до Нового времени профессии моряка, торговца, пирата представлялись достаточно схожими по содержанию. И. Е. Суриков, исследуя законы, приписываемые афинскому политику Солону (середина VI — cередина V в. до н. э.), по косвенным данным сделал вывод, что все три ремесла в то время считались одинаково почетными и достойными64. Иоганн Вольфганг Гете, живший в XVIII в., в трагедии «Фауст» словами Мефистофеля выразил мысль о единстве данных трех занятий следующим образом: «…Война, торговля и пиратство — три вида сущности одной»65. Образность и точность этой фразы стали причиной активного ее цитирования в научной и публицистической литературе66. По мнению Я. Маховского, в трудах Гомера и Геродота дается позитивная оценка пиратству как виду деятельности67.
В докапиталистическое время пиратство несло в себе и деградитивные, и прогрессивные элементы: пираты не только грабили морские суда, агрессивным способом решали внешнеполитические задачи ряда государств, но также совершали многочисленные географические открытия, совершенствовали мореходство, тактику морского боя, кораблестроение. Благодаря им начала осуществляться европейская колонизация вновь открытых земель, Европа получила доступ к экзотическим продуктам Нового Света. Например, экспедиция Христофора Колумба была акционирована и зарегистрирована как каперское предприятие — 10% прибыли от открытия пути в Индию должно было достаться Колумбу, а остальное — испанской королевской чете68.
Дуализм образа и результатов деятельности пиратского сообщества того времени стали причиной неоднозначной оценки в правовой науке участия пиратов в международных правоотношениях. Ряд исследователей, прежде всего англо-американской правовой традиции, в своих работах, оценивая вклад пиратов в становление и эволюцию политической карты мира, некоторым образом идеализировали их, представляли как национальных героев, давали некритичную оценку их поведению69. Подобный дуализм и романтизация присутствуют и в характеристиках современного международного терроризма. Нередко террористы представляются борцами за свободу и независимость, революционерами. Как и в случае с пиратами, исследователи, давая необъективную позитивную оценку террористическому поведению, упускают из виду методы, тактику поведения субъектов, искажают цели их деятельности. Поведение и средневековых пиратов, и террористов постиндустриального общества основано на безграничном и не оправданном с точки зрения морали насилии. Поэтому любая положительная оценка и пиратства и терроризма как политико-правового явления представляется неадекватной.
В целом можно сделать вывод: насилие, применяемое пиратами до начала Нового времени, носило смешанный характер, осуществлялось и от имени непосредственно пиратов — частных акторов международного политико-правового поля, и от имени публичных субъектов — государств, дающим защиту морским разбойникам и полномочия на представление своих интересов в морских конфликтах. Отметим, что смешанный государственно-частный характер присущ и современному международному терроризму. В связи с этим в науке международного права был предложен термин «государственный терроризм», под которым понимается любая международная террористическая деятельность, осуществляемая при поддержке государственных образований70.
7. «Веселый Роджер» и первая глобальная международная криминальная структура
В рамках исследуемой темы наибольшее внимание привлекает «золотой век» пиратской вольницы, овеянный множеством легенд, — ХVII столетие. В это время произошла окончательная трансформация образа пирата из романтического искателя приключений, бунтаря и путешественника-героя в разбойника, преступника, безусловно осуждаемого законами всех морских держав. Именно тогда случился официальный разрыв между европейскими государствами и пиратским братством. Важно акцентировать, что в это время пиратские структуры максимально дистанцируются от официальных властей, приобретают самостоятельный характер, представляют собой первый пример масштабного упорядоченного негосударственного участия (с применением насильственных методов) в мировых правоотношениях.
Источники — официальная переписка администраций английских, французских колоний, записки участников пиратских экспедиций — дают нам представление об административно-правовых аспектах жизни пиратского сообщества ХVII в., о нормах, регулировавших их поведение, и о способах их участия в международной жизни71. Выделим основные черты пиратского образа жизни, которые впоследствии нашли воплощение в организационной системе международного терроризма.
В первую очередь отметим наличие у пиратских сообществ внутренней структуры. Американские исследователи У. А. Робертс и П. Прингл, исследовав взаимоотношения пиратов острова Тортуга, пришли к выводу о создании в 1640 г. «Конфедерации береговых братьев» — самоуправляющейся общины буканьеров72. В. К. Губарев называет флибустьерские общины (отряды, команды, «братства») независимыми многонациональными самоуправляющимися объединениями изгоев73. О создании пиратами «береговых братств» с собственными гарнизонами и выборными офицерами писал и Я. Маховский74. Основополагающими принципами пиратских объединений стали выборность всех должностей и демократизм в принятии решений. Капитан, наиболее храбрый и удачливый моряк, имел безусловную власть лишь во время боя. Все остальные вопросы решались на общих собраниях большинством голосов. Так, например, А. О. Эксвемелин приводит случай из жизни Дж. Моргана — одного из самых известных и удачливых пиратов. После успешного нападения на небольшой приморский городок на острове Кубе в интернациональной команде Моргана возник бытовой конфликт между французами и англичанами. Морган не смог убедить французскую часть команды остаться в его флотилии. Причем Морган использовал все имеющиеся у него доводы: приговорил к смерти зачинщика спора — англичанина, выделил потерпевшей стороне премиальную долю добычи из захваченного, обещал дальнейшее успешное продолжение похода. Мнение капитана не сыграло решающей роли, и набранная команда распалась, Морган был вынужден вернуться на свою базу, прервав успешное мероприятие75.
Рисковый характер деятельности, социально-этническая специфика личного состава, традиции демократии способствовали выраженной внутренней текучести пиратских кадров. Поэтому контингент пиратских общин не отличался постоянством. Стабильность команды зависела от ее удачливости и активности проводимых пиратских рейдов. За исключением нескольких ярких легендарных фамилий, остальные капитаны оставались на своих должностях очень незначительное время. Ч. Джонс приводит в пример капитана Бартоломью Робертса, который смог продержаться в должности капитана исключительно долгий период — в течение трех лет76.
Как вторую специфическую черту пиратских сообществ назовем основной регулятор отношений — свод правовых обычаев, единых для всего флибустьерского мира. А. О. Эксвемелин отмечал, что флибустьеры XVII в. не подчинялись официальным властям, а руководствовались собственными обычаями и решениями77. В основном правила касались системы взаимоотношений внутри корабельной команды во время рейда или боевой операции, раздела добычи после нападения на корабль или поселение. Интересы всего пиратского коллектива ставились выше личных интересов каждого его участника. Таким образом, реализовывался принцип демократического централизма — решение большинства становилось общим решением. Примечательно, что пиратский кодекс неоднократно подчеркивает равенство всех членов команды в решении любых вопросов. Идея равного статуса, уважения к свободному индивиду независимо даже от его расовой принадлежности достаточно прочно интегрирована в пиратские правила. Так, было запрещено играть в карты на свободного человека, совершать насилие в отношении свободной порядочной женщины, осуществлять несанкционированное убийство78. Наказание за любое правонарушение было суровым — смерть. Например, в 1697 г. во время грабежа в городе Картахене два французских корсара изнасиловали нескольких горожанок. После этого капитан приговорил их к расстрелу, хотя сами потерпевшие просили помиловать преступников79. Перед каждым походом флибустьеры заключали договор о порядке раздела добычи (la chasse-partie — «охотничье жалованье»). Этимология термина, по мнению В. К. Губарева, направляет нас к понятию une charte-partie — чартеру, или договору о фрахтовании судна80. До нашего времени дошли источники, в которых содержится информация о порядке раздела награбленного во время пиратских походов. Руководящий состав корабля, квалифицированные моряки всегда получали кратную долю по сравнению с простыми матросами. По результатам набега всегда формировался специальный фонд, из которого выплачивалось пособие пиратам, серьезно пострадавшим во время операции и семьям погибших пиратов81.
Отметим, что существовавшие правила свидетельствуют об их качественной проработке. Нормы показывают наличие в пиратской среде выраженной дисциплины, сочетание четкой субординации во время боя и демократичных установок в остальное время. Закрепление прав личности в пиратском кодексе, по мнению ряда ученых, сопоставимо с современными стандартами в сфере прав человека82. В качестве механизмов обеспечения реализации норм права морскими разбойниками была разработана система санкций, начинающая действовать в случае нарушения установленных правил. Все это позволяет сделать вывод об урегулированности отношений в пиратской среде, существовании комплекса специализированных правовых норм. Данные нормы можно сформировать в две группы, традиционные для международного правового регулирования: правовые обычаи и договорные нормы.
Третья важная черта флибустьерских образований, проявившаяся, в том числе, в системе современного международного терроризма, — способность сообществ объединяться с целью совершения совместных крупных акций международного масштаба. Например, в 1662 г. не менее 600 флибустьеров Ямайки и Тортуги приняли участие в экспедиции К. Мингса против Сантьяго-де-Кубы. В отряде Моргана в 1669 г. насчитывалось 960 пиратов, а через год —уже 2000 человек83. С этим войском Морган в 1671 г. пересек по суше Панамский перешеек, дошел до Панамы, где принял бой с испанской кавалерией и пехотой, ворвался в город и захватил золотой запас, приготовленный для отправки в Испанию. За эту операцию английской короной Морган был посвящен в рыцари и получил должность губернатора Ямайки84. Из-за инициативного похода Моргана был прекращен мирный договор между Англией и Испанией 1670 г.85
Организация самостоятельных морских и наземных военных операций существенно отличает флибустьеров XVII в. от их коллег предшествующих периодов. Уверенно можно сказать, что в это время пираты становятся активным субъектом международных правоотношений. Причем они оказались первыми представителями негосударственных субъектов на международной арене, действующими самостоятельно, в своих интересах, успешно конкурирующими в агрессивных внешнеполитических акциях с крупнейшими державами. Высоко оценивал роль пиратов XVII в. в системе международной политики Вольтер. Он писал: «…Явись между флибустьерами человек гениальный, способный объединить их разрозненные силы, они захватили бы Америку от Северного полюса до Южного и произвели бы совершенный переворот в политике Европы и Америки… Если бы они могли иметь политику, равную их неукротимой отваге, они бы основали в Америке великую империю… Ни римляне, и никакой другой разбойничий народ никогда не осуществляли столь удивительных завоеваний»86.
Многочисленность пиратских соединений, согласованность действий различных отрядов во время походов, успешность их боевых акций породили у современников мнение, неоднократно воспроизведенное впоследствии в научной литературе, о существовании пиратских государств-республик87. Но данная точка зрения не находит достаточного подтверждения в источниках, не является доказанной в научной литературе. Внутренняя нестабильность пиратских образований стала причиной невозможности их объединения в долгоживущие политико-правовые союзы. Все пиратские акции носили целевой, кратковременный характер. Эпические мероприятия флибустьеров, осуществляемые совместными силами нескольких отрядов, не были выражением единой союзной политики, осуществляемой в рамках какого-либо политико-правового образования. Можно согласиться с мнением В. К. Губарева, что «флибустьерскую эпопею можно представить себе в виде цепи отдельных предприятий, осуществлявшихся независимо и ради добычи»88.
В XVII в. пираты, как и в предыдущие времена, сохранили важную черту своей социально-политической организации — способность к конструктивному сотрудничеству с официальными властями. Данный признак в исследуемое время становится конституирующим в системе характерных черт пиратского сообщества. Именно благодаря поддержке официальных властей флибустьеры имели возможность открыто доставлять в порты награбленную добычу, реализовывать ее, ремонтировать свои суда, запасаться провиантом, боеприпасами.
Сотрудничество носило взаимовыгодный характер. Англия, Франция, Испания выдавали флибустьерам каперские и репрессальные лицензии, дающие право на грабеж судов и поселений государства-противника во время военных действий. За это пираты предоставляли властям разведывательную информацию, делились частью награбленного, несли обязанность по охране колоний от вражеских вторжений89.
Государственные власти официально финансировали каперские операции, создавали пиратам возможности для карьерного роста в случае проведения успешных операций. Так, например, Фрэнсис Дрейк в 1572 г. после экспедиции на Панамский перешеек, где был захвачен караван с испанским золотом, вернулся на родину национальным героем. Елизавета произвела пирата в лорды и назначила адмиралом, а казна получила свою долю от предприятия — 2,5 млн фунтов90. Другой знаменитый приватир того времени Джордж Клиффорд за свои пиратские подвиги получил графство и один из высших рыцарских орденов Европы — орден Подвязки. Он и Дрейк позже заседали в государственном Тайном совете, где отвечали за вопросы тайной войны с Испанией91.
Последняя каперская лицензия в Европе была выдана в 1815 г. В 1856 г. на Парижском международном конгрессе была подписана декларация о морском нейтралитете (Декларация о принципах морского международного права 16 апреля 1856 г.).92 Одним из важнейших моментов, закрепленных в декларации, стал запрет всех форм покровительства пиратам. Инициатором появления данной нормы стал представитель Франции граф Валевский, который предложил в конце работы Конгресса принять обязующий государства документ, способный «содействовать заметно прогрессу международного права и быть приветствуемым всем миром с чувством живой признательности. Вестфальский конгресс установил свободу совести, Венский отменил торг невольниками и обеспечил свободу плавания по рекам, — было бы достойно в Парижскому конгрессу установить основания общего морского права во время войны»93. В XIX в. эту декларацию подписали 34 государства. Отметим, что в то время формально к ней не присоединились Боливия, Коста-Рика, Испания, Соединенные Штаты Америки, Мексика, Никарагуа, Уругвай и Венесуэла. США мотивировали свой отказ частичным противоречием американской Конституции положений декларации. Государственный секретарь У. Марси пояснил, что США вступили бы в соглашение, если бы частная собственность даже подданных воюющих держав (though belonging to belligerent states) была вообще признана свободной от захвата на море военными кораблями94. Таким образом, Соединенные Штаты вплоть до 1909 г., когда они официально признали запрет каперской деятельности, оставались одной из немногих стран мира, формально имеющей право выдавать лицензии приватирам.
Проанализировав историю развития и внутреннюю организацию флибустьеров, американский исследователь Ф. Шерри сделал вывод, что они являются историческими предшественниками и основоположниками современного терроризма95. Действительно, организованные пиратские группы XVI–XVIII вв. формально и отчасти своим поведенческим контентом схожи с террористическими структурами более позднего времени. Какие признаки пиратского поведения позволяют сделать такой вывод? Во-первых, организованный характер пиратских сообществ, предполагающий наличие внутренней системы управления. Во-вторых, самостоятельность, инициативность флибустьерской деятельности, представляющей собой первый пример масштабного упорядоченного негосударственного участия в мировых правоотношениях, связанных с применением политического насилия. В-третьих, способность пиратских сообществ интернационализироваться, создавать союзы с целью совершения совместных крупных акций международного масштаба. В-четвертых, урегулированность отношений в пиратской среде, выраженная в виде комплекса специализированных норм правового характера. В-пятых, способность пиратов ставить перед собой и решать геополитические задачи, сопоставимые с задачами государственного характера. В-шестых, способность пиратов к конструктивному сотрудничеству с официальными властями. Флибустьерские акции носили смешанный государственно-частный характер, осуществлялись и от имени непосредственно пиратов — частных акторов международного политико-правового поля, и от имени публичных субъектов — государств, дающих защиту морским разбойникам и полномочия на представление своих интересов в морских конфликтах. Такое положение является еще одним примером активно применяющейся в западноевропейской политике концепции двойных стандартов. Официально преступный, порицаемый образ жизни де-факто используется официальной властью для решения своих проблем.
Таким образом, пиратство стало первым негосударственным интернационализированным субъектом на международной арене, действующим самостоятельно, в своих интересах, успешно конкурирующим в агрессивных внешнеполитических акциях с крупнейшими державами. Думается, что пиратов вполне можно назвать предтечей современного международного террористического движения.
8. Выводы
Подведем итоги раздела. Период доиндустриального развития нашей цивилизации характеризуется рядом характерных черт в политической сфере, свидетельствующих о вызревании предпосылок и формировании почвы для становления и развития терроризма, в том числе в его международном варианте, в последующие эпохи. Устойчивыми чертами общественно-исторического развития в практике международных отношений того времени стали:
— во-первых, насилие как господствующая форма внешнеполитических отношений. Именно насилие демонстрирует практическую и политическую эффективность внешней политики государства. Международный авторитет, социальная поддержка государственной власти внутри страны базируются на успешном применении силы;
— во-вторых, преимущественно межгосударственный характер международных отношений, их отождествление прежде всего с военными кампаниями. Отметим, что в этот период появляются зачатки участия негосударственных организованных субъектов в международно-правовом пространстве (низариты, пираты). Однако основными участниками внешнеполитических отношений остаются государства. Им принадлежит почти исключительное право на насилие как наиболее эффективный метод политики;
— в-третьих, господствовавшая в тот период католическая церковь и христианское вероучение как идеологическая основа системы международного насилия. Средневековое политическое насилие, как правило, осуществлялось с сакральной мотивацией. В рамках средневековой политико-религиозной доктрины сформировалась идея сакрального подвига, ставшая одной из характерных черт современного терроризма;
— в-четвертых, идея, заложенная в рамках католицизма, ставшая в последующем яркой характерной чертой негативного международно-политического участия и нашедшая отражение, в том числе, в международных правовых актах. Речь идет о политике двойных стандартов, негласном использовании преступных элементов для достижения собственных политико-правовых целей. Политический целевой дуализм стал характерной чертой политики европейской цивилизации, проявившей себя впоследствии и в целеполагании международного терроризма. Действия, которые резко отрицательно воспринимались обществом, если они совершались в отношении своих представителей, считались вполне допустимыми в отношении врагов. Данное отношение к событиям особенно актуализировалось в международном политико-правовом пространстве на современном этапе, позволяя некоторым государствам относить (или, наоборот, не относить) к террористическим различные акты политического насилия;
— в-пятых, в средневековье происходит становление религиозно и этнически мотивированного насилия. Объективный процесс формирования наций обусловил новую групповую идентичность как фактор участия в международных отношениях. В полной мере об этом процессе следует говорить уже в следующую эпоху — время развития буржуазных государств, однако первые примеры такого поведения, негативные следствия этнического сепаратизма ярко прослеживаются уже в исследуемые период. Развитие религиозных учений до мировых, дифференциация цивилизаций по конфессиональному признаку стали конституирующей чертой средневекового мира. Политические конфликты в тот период времени приобретают выраженный антагонистический межрелигиозный характер. Отметим, что данный вектор развития был заложен агрессивно настроенной официальной католической церковью. В период империалистического раздела мира религиозно мотивированная агрессия, взращенная европейской цивилизацией, обратилась против нее. Бывшие колонии, этнические сообщества, ранее угнетенные христианскими державами, стали использовать сакральную идею для достижения собственных политических целей;
— в-шестых, именно в этот период начинают формироваться единые универсальные межцивилизационные политические подходы: христианские и мусульманские государства активно взаимодействуют и понемногу вырабатывают общие формы и методы политических отношений, закладывая фундамент будущих единых универсальных правил, норм общечеловеческого сотрудничества.
Глава 2.
Генезис террористических идей и практика их реализации во время становления единого мирового пространства
1. Введение
Вопрос о времени и задачах становления единого мирового пространства является дискуссионным для современной науки. По мнению сторонников цивилизационного подхода, например С. Хантингтона96, О. Шпенглера97, политические системы — это недолговечные и поверхностные средства достижения цели; судьба человеческого сообщества зависит от жизнеспособности базовых цивилизационных идей, вокруг которых происходит сплочение поколений98. Данные исследователи находят истоки формирования универсального миропорядка еще в античности, в политике афинян, определившей ключевые культурные элементы, которые заложили основы современного мира: единство обычаев, религиозную общность, языковое и этническое родство99.
Противоположная точка зрения, не менее популярная в отечественной и зарубежной науке, гласит, что единое мировое пространство формируется лишь в современную эпоху и является одной из граней общемировой экономической глобализации. Индустриальную капиталистическую экономику как первопричину глобализационных процессов называют краеугольным камнем формирования единого мирового порядка Д. И. Барышников100, О. Л. Литовка и Н. М. Межевич101, Ч. Фриланд102, Ф. Керстен103. В отчете Всемирного банка говорится о глобализации как о процессе экономического роста и экономического сближения между государствами, который начинается лишь в XIX в. По мнению авторов отчета, именно экономические основы лежат в основе процесса создания единого пространства во всех сферах общественной жизни104.
Примечательно, что сторонники и первой и второй точек зрения исходят из предположения, что причины универсализации коренятся в процессах, происходящих исключительно в Европе. За пределами исследований остались иные не менее важные для развития мирового пространства, вложившие огромный вклад в становление современности общества и цивилизации. Европейские стандарты, несомненно, сыграли ведущую роль в формировании облика нынешнего мира. Однако нельзя абсолютизировать значение Европы в данном процессе. Европоцентризм мешает дать объективную оценку вкладу дальневосточной, мусульманской, иных цивилизаций в развитие личности, в том числе и юридической, современного общества. Региональный, в частности европейский, снобизм в оценке историко-политической роли, кроме того, создает почву для цивилизационно-этнического напряжения, конфликта; способствует нерациональному разделению мира на «прогрессивные» и «отсталые» нации и государства. Думается, что оба подхода — и цивилизационный, и экономико-глобалистический — излишне упрощают картину, не могут считаться полностью истинными.
Представляется, что единое мировое пространство по-настоящему начинает проявлять себя в период масштабного, системного становления национального государства как политико-правового явления. Формирование национальных границ, открытие, освоение и колонизация Нового Света, создание всемирных торговых путей стали признаками нового этапа развития нашего мира. К. А. Бейли называет ХV–ХIХ вв. периодом «универсализации власти»105. А. Мак-Кеон говорит об этом же времени как об этапе «захватывающей диффузии и гомогенизации политической формы»106, в рамках которого сформировался глобальный политический заказ. С. Хантингтон говорит, что после 1500 г. возникает международная система с доминированием Запада, что знаменует собой важный этап развития глобальной политики107.
Можно ли назвать это время началом глобализации? Ответ должен быть скорее отрицательным, чем утвердительным. Мир, стоявший на пороге развития капитализма, только пробовал новые, универсальные способы организации жизни, создавал базу для всемирных связей. До начала XIX в. не было мирового взаимодействия субъектов международной политики. Скорее шел процесс «поглощения» крупными державами периферии и включения ее в политическую действительность. Таким образом, время с ХV по начало ХIХ в. логично назвать периодом становления единого мирового пространства, «предглобализационным».
2. Вестфальский мирный трактат и начало формирования принципов международного права
В этот период времени оформляется несколько теорий, сыгравших существенную роль в процессе становления международного терроризма. Речь идет либо об учениях, создавших идеологические условия для возникновения интересующего нас феномена, либо об идеях, впоследствии вошедших как составные элементы в террористическую доктрину.
В первую очередь необходимо сказать о формировании первой универсальной правовой системы международных отношений с выраженным доминированием Европы. В Новое время насилие продолжало оставаться господствующим элементом политического поведения, определяя характер межгосударственных отношений. Многие исследователи отмечают милитаризированный характер истории западной цивилизации, в которой общим правилом были бесконечные войны держав друг с другом, а мирное время воспринималось как исключение108. Технологически развитый Запад начинает активную экспансию за пределами Старого Света и осуществляет попытки передела уже освоенного, традиционного для себя пространства. По мнению Дж. Паркера, политический подъем европейской цивилизации обуславливался грамотным применением силы: «Запад завоевал мир не из-за превосходства своих идей, ценностей или религии (в которую было обращено лишь небольшое количество представителей других цивилизаций), но скорее превосходством в применении организованного насилия. Жители Запада часто забывают этот факт; жители не-Запада никогда его не забудут»109.
Два фактора — сформировавшаяся европейская система национальных государств и выраженный насильственный характер политики — стали важными аргументами появления первого глобального международного договора — Вестфальского мирного трактата (1648), объединившего в своих рамках Оснабрюкский (между императором Священной Римской империи и его союзниками с одной стороны и Швецией и ее союзниками — с другой)110 и Мюнстерский (между императором и Францией и ее союзниками) мирные договоры111. В систему данного трактата были включены все крупные, в терминологии того периода времени — «цивилизованные», европейские державы.
Ученые по-разному оценивают вклад Вестфальского договора в развитие современного международного правопорядка. И. И. Лукашук считал, что он подготовил переход к эпохе буржуазного международного права112. Л. Гросс говорил, что трактат представлял собой основы международного конституционного права, а также первый пример общего согласованного регулирования действий государств113. Г. А. Дробот114, М. М. Лебедева115, Дж. Арас116, С. В. Кортунов117 думают, что Вестфальский договора стал правовой основой для формирования современного правопорядка, заложил принципиальную основу международно-публичных отношений, основные элементы которой действуют и сейчас.
А. Бергесен и О. Лизардо представляют Вестфальский договор легальной точкой отсчета современной мировой системы, первым примером мировой гегемонии национального государства — империи118.
Представляется, что Вестфальский трактат действительно оказал исключительно важное влияние на становление современного международного права, придал легитимный характер уже сложившимся, традиционным для европейской политики принципам политического поведения, заложил правовые основы для новых принципов, впоследствии ставших конституционными как для абсолютного большинства государств, так и для мирового сообщества в целом. Причем важно отметить, что не меньшее, а, может и большее значение для международного права имели заложенные в трактате идеи, чем непосредственно его статьи.
Итак, какие правила, имеющие существенную роль в рамках исследуемой темы, закрепил Вестфаль?
Во-первых, впервые были провозглашены принципы суверенитета и равенства государств. Вестфальская система базируется на принципе суверенного равенства государств и, следовательно, на принципе невмешательства во внутренние дела друг друга («право на территорию и верховенство»). В идейном плане становление национальных суверенных государств было обосновано в трудах Ж. Бодена («Книга шести государств»), сформулировавшего понятие «суверенитет», Н. Макиавелли («Государь»), разработавшего категорию «государственный интерес», и Г. Гроция («О праве войны и мира»), раскрывшего специфику международного права и его принципиальное отличие от других юридических дисциплин.
И международно-правовая теория, и политика европейских держав на протяжении столетий ограниченно понимали принципы равенства государств и государственного суверенитета. Равными признавались лишь те субъекты, которые исконно принадлежали к европейской цивилизации. Показательно, что как полноправный участник «европейского дома» в Оснабрюкском договоре упоминалась Россия (в терминологии договора — Московское княжество). Уже в то время Россия, только-только пережившая Смуту и интервенцию, постепенно восстанавливающая стабильность, считалась неотъемлемой частью Европы. С не-западными государствами и обществами, не попавшими в круг участников вестфальских правоотношений, был установлен режим «господства-подчинения». Таким участникам отказывалось в праве на суверенитет, на равный статус. Объективным основанием такого положения дел стала колониальная экспансия Европы и начавшийся имперский раздел мира.
Строго говоря, Вестфальский трактат заложил в политико-правовую основу международных отношений принцип двойного стандарта в определении самостоятельности и независимости государства: если оно принадлежало к кругу «избранных» держав, то наличие у него суверенитета никто не ставил под сомнение, а если оно находилось за рамками такого круга, считалось допустимым во имя высоких целей вторгаться в его внутренние и внешнеполитические дела. Уже в ХIХ в. наука международного права видела проблему в противоречии между теоретическим и реальным уровнями государственного суверенитета, в неравноправии великих держав и, в терминологии Ф. Ф. Мартенса, «слабых государств». Например, профессор Д. П. Никольский писал: «…Равенство государств может быть признано только в теории, на самом же деле оно не существует…»119. Видный русский, а потом и советский юрист-международник В. Э. Грабарь считал, что принцип равенства никогда не соблюдался в рамках европейской политики в частности, и мировой в целом. Ученый приводит многочисленные примеры из международно-правовой сферы ХIХ — начала ХХ в. и приходит к выводу, что современное ему международное право приспособлено для реализации интересов крупных держав. По мнению В. Э. Грабаря, реализация принципа равенства ослабила международное пространство, создала в нем почву для конфликтов120.
Достаточно скептически оценивают реализацию принципов равенства государств и суверенитета государств по Вестфальской системе ряд ученых современного времени, например, И. Бунин, А. Мигранян. Так, А. Мигранян не считает, что Вестфальская система имеет строго определенную форму; по мнению ученого, никогда в истории не было равного «суверенитета для всех»: «…И во времена Вестфальской системы, и во времена Версальского мира, Парижской, Берлинской и Ялтинской конференций всегда собирались несколько великих держав, обладавших реальным суверенитетом, и решали проблемы суверенитетов других государств»121. Такая позиция почти дословно воспроизводит мнение В. Э. Грабаря.
И. Бунин полагает, что Вестфальская система не обеспечивала реализацию суверенитета. Она показала свою уязвимость в нескольких направлениях. Во-первых, она не могла препятствовать «праву сильного». В качестве примера автор приводит процесс объединения Германии, который осуществлялся при абсолютном господстве Пруссии и сопровождался выраженным насилием в отношении иных земель Германии. Во-вторых, принцип безусловного суверенитета государства, по мнению автора, приводил к массовым нарушениям прав человека, поощряя тиранов на все большие зверства122.
В эпоху ООН были созданы условия для более последовательного соблюдения принципов суверенитета и равноправия государств, однако инерция «великодержавного поведения» продолжает оставаться достаточно явной, находит подтверждения в современной действительности. Это создает почву для конфликтов между государствами и этносами, что является одним из условий международного терроризма. А. Маруев считает, что современный всплеск террористической атаки — это следствие противоречий, вызванных неравномерностью развития стран мира, реакция на униженность установленным ныне миропорядком, односторонней гегемонией, на попытки монополизации права применять легитимное насилие и насаждать чужие ценности123.
3. Вестфальский мирный трактат: создание условий для возникновения и распространения международного терроризма
Второе правило, закрепленное Вестфальской системой, касается ведения военных действий, что означает де-факто легализацию войны как политического инструмента. Теперь правила ведения войны допускали политику нейтралитета, определяли масштабы, средства и способы ведения военных действий. Вестфальское соглашение отказалось от концепции справедливых войн (например, крестовых походов) и узаконило агрессивно-наступательные войны, начало и ведение которых было отнесено к законным правам суверенного государства. Эти положения, считает Г. А. Дробот, не вели к пресечению насилия в международных отношениях, но обеспечивали большую ценность нераспространения локального конфликта на всю систему, т. е. способствовали безопасности системы в целом124.
Данный вывод представляется спорным. Если мы вспомним историю масштабных межгосударственных конфликтов поствестфальского периода, то очевидно, что в них принимали участие абсолютное большинство ведущих мировых держав: войны за испанское и австрийское наследство, Семилетняя война, Наполеоновские войны, Крымская война 1853–1856 гг. и, наконец, обе мировые войны — все они показывают неизбежность глобализации конфликта, если интересы участвующих сторон выходят за локальные пределы.
Думается, что практическая значимость легализации военных действий заключается в ином: Вестфальская система не препятствовала традиционно сложившемуся в европейской политике праву сильного, можно даже сказать, способствовала его закреплению в международном праве. Фактор силы, способность быть великой державой с того времени стали ведущими условиями успешной универсальной политики и права. И. Кант отмечал, что основным способом реализации государством своих прав является не судебный процесс, а только война. Именно ее счастливым исходом решается вопрос о праве: «…Вполне справедливо, что настроенные таким образом люди истребляют друг друга и, следовательно, находят вечный мир в глубокой могиле, скрывающей все ужасы насилия вместе с их виновниками»125.
Одной из основных причин возникающих с того времени кризисов становится либо борьба за лидерство между государствами, либо неспособность к самосохранению и саморегулированию сложившейся системы великих держав. Благодаря такому положению в настоящее время имеется два важнейших условия международного терроризма. Первое из них — это традиция силового давления как инструмента политического воздействия, используемого сегодня не только государствами, но и террористами126. Второе — это, в связи с невероятной сложностью современной социально-политической обстановки, неспособность существующей системы великих держав полностью контролировать, удерживать в своем силовом пространстве всю Ойкумену. С. В. Кортунов говорит об управленческом кризисе стран-лидеров, властном вакууме, который пытаются заполнить своим участием негосударственные акторы, в том числе террористические организации — с помощью эскалации насилия127.
Можно выделить еще одну, в данном случае третью, черту Вестфальского трактата, которая определила характер современного международного права и специфический статус интернациональных террористических групп. Речь идет об определении круга лиц, получивших статус субъектов международного правового пространства. Таковыми признавались лишь суверенные государства и их правители. Во времена подписания Вестфальского трактата это положение имело решающее значение для определения всего последующего развития международных политико-правовых отношений. Все мировые процессы теперь понимались через призму участия в них государств и правительств128.
Созданная Вестфальским трактатом конструкция несла в себе прогрессивный потенциал и способствовала эффективному развитию мировой политики и права в течение столетий. Главной задачей Вестфальской системы стало недопущение войны между великими державами, т. е. межгосударственных конфликтов. Однако она, будучи продуктом раннебуржуазного времени, не могла предусмотреть современного постглобального вектора развития, связанного с появлением негосударственных участников мировых отношений. Стокгольмский международный институт исследований проблем мира в 2004 г. провел исследование системы мировых вооруженных конфликтов. Согласно его выводам, из девятнадцати вооруженных конфликтов 2004 г. не было ни одного межгосударственного129. Самые ожесточенные и кровопролитные вооруженные конфликты последнего десятилетия (Руанда, Балканы, Афганистан, Таджикистан, Нагорный Карабах) имели внутренние (этнические и конфессиональные) причины130. Вестфальская система субъектов оказалась излишне жесткой, не поддающейся косметической корректировке, необходимой в связи с ростом негосударственных субъектов, с конкретизацией способов их дозволенного участия в глобальных правоотношениях. В настоящее время правовой статус транснациональных корпораций, негосударственных военных акторов, интернациональных преступных сообществ и тому подобных субъектов в значительной мере не определен, не укладывается в существующие модели публичных правоотношений. Эта проблема решаема только с помощью масштабного пересмотра базовых основ универсального правопорядка, что представляет собой достаточно сложную задачу. Необходимо изменить акценты в формировании международной системы безопасности, предусмотреть глобальные механизмы противодействия негосударственным субъектам, несущим в себе угрозу миру и человечеству: международным наркокартелям, террористическим группировкам и т. п.
Примечательно, что в исследуемый период времени уже появляются негосударственные субъекты, активно участвующие в отношениях, традиционно считавшихся сферой деятельности государств. Например: Ост-Индская компания, Ганзейский союз — структуры, созданные как коммерческие организации, но ставшие игроками в большой политике.
Заметную роль в жизни общества того времени играли масонские ложи, которые, по мнению Дж. Каплан, могут считаться одной из первых мировых террористических организаций131. Данная точка зрения, достаточно популярная в американской историко-юридической литературе132, представляется слабо аргументированной. Американские авторы говорят о террористической природе масонской организации ХVIII в. прежде всего в связи с исследованиями событий Американской революции. Названные авторы считают главным противником молодого государства США (the land of the free and the home of the brave133 — территория свободы и родина храбрости) католическо-масонское сообщество — автора заговора против США. По мнению американских исследователей, тактика политического поведения, методы и цели масонов носили террористический характер. Представляется, что такая оценка масонов необъективна и бездоказательна. Однако отметим, что элементы радикально-экстремистской идеологии были присущи некоторым масонским ложам. Масоны активно принимали участие во Французской революции, российские декабристы почти в полном составе были членами масонских лож, есть сведения о масонской ложе «Баварские иллюминаты» (1776–1787), которая провозгласила целью своей деятельности убийство всех особ правящих домов Европы и за это была запрещена, объявлена преступной134.
В дальнейшем, уже в глобализационную эпоху, появляются международные организации и сообщества, ведущие радикальную национально-освободительную (карбонарии), революционную (Интернационал), преступную (мафия) деятельность. Таким образом, можно сказать, что проблема участия в международных отношениях негосударственных субъектов, особенно с использованием экстремистско-насильственных методов, не нова для нашей цивилизации. Однако борьба с такими структурами осуществлялась и осуществляется преимущественно в национальном масштабе, что не дает должного положительного эффекта.
Четвертым положением, легализованным Вестфальским трактатом и оказавшим влияние на становление терроризма, можно считать признание государства, по словам Дж. Арас, абсолютной рамочной надстройкой нации135 и закрепление за ним монополии на насилие. Ж. Боден, впервые сформулировав понятие суверенитета как существенного признака государства, широко обосновал принцип неограниченной власти государства над своими подданными: «Суверенитет — это абсолютная и постоянная власть государства… Абсолютная, не связанная никакими законами власть над гражданами и подданными»136. Таким образом, суверенитет воспринимался, в том числе, и как возможность совершения любых незаконных действий в отношении общества и отдельных его представителей.
Легитимно закрепленное насилие государства породило социальный ответ — революционную идеологию, основанную на терроре. Оппортунисты называли свой террор ответной и вынужденной мерой на беззаконие и тиранию государства. Это позволяло им считать ответственной за жертвы официальную власть. Ж. - П. Марат писал, что лучший способ захвата власти — с помощью террора, создающего нервозность, возбуждение толпы. Такая толпа способна реализовать любые политические цели: «…Пятьсот — шестьсот отрубленных голов обеспечат покой, свободу и счастье»137.
Насилие как эффективный и простой метод политического управления был хорошо понятен социуму. Считалось допустимым для достижения цели использовать любые средства и способы. Устройство справедливого, по мнению оппозиционеров, общества требует жестких мер, полного уничтожения противника, монополии на власть. Не случайно успешные революционные выступления Нового и Новейшего времени очень скоро перерождались в государственный формат, основанный на терроре. Оппозиционное насилие, формально незаконное, достаточно быстро легализовывалось и становилось официальным. Об этом писал В. И. Ленин. Так, в статье «Письмо американским рабочим», давая оценку террору как тактике революционного поведения, указывая на его эффективность и необходимость, он указывал, что буржуазия считает справедливым и законным террор, применяемый по отношению к феодалам в 1649 и 1793 гг., и признает его чудовищным и преступным, когда он направлен против самой буржуазии138. Революционный террор, первоначально не ассоциированный с государством, противопоставляемый ему, вдруг становился формой государственной политики. Многие исторические примеры подтверждают данный тезис: якобинская диктатура и Термидор во Франции139, «красный террор» в Советской России, «политика ста цветов» и культурная революция в маоистском Китае и др.
Для нас в рамках исследуемой темы важно акцентировать, что легальное международное закрепление государственной монополии на террор стало одним из катализаторов проникновения идеи насилия в социум, отрицания его государственной концепции, становление террора как протестного инструмента для всех. Я. Вишняков, Дж. Дер Дериан, Н. Неймарк считают, что Французская революция, став своеобразным водоразделом между предысторией и историей террористического движения, представляет собой событие, когда впервые масштабно проявилась эта специфика140. В целом можно согласиться с подобной точкой зрения. Если период до Французской революции можно охарактеризовать как время с превалирующим государственным насилием, в терминологии Ю. В. Горбунова — государственным терроризмом141, то с ХIХ в. террор теряет свой официально-властный характер, социализируется, становится, по мнению видного американского международника Дж. Дер Дериана, социотерроризмом142.
4. Тираноборцы и террористы
Отметим, что проникновение террористического поведения в массы происходило на фоне параллельно идущего процесса становления идеологий терроризма. Условно их можно сгруппировать в два направления: революционизм и реакционизм. Формально они находятся на противоположных концах политического спектра, но содержател
...
