автордың кітабын онлайн тегін оқу  Последний маг полуночи: Пепел рассвета. Том II

Артур Карнеллин

Оглавление

Глава 18. Траур

Марк сидел в грязи, в самом сердце того, что еще недавно было битвой. Боль отступила, стерлась, исчезла за той гранью, где тело еще имеет значение. Он не чувствовал, как кровь неторопливо ползет по виску, не замечал, как ноет каждая кость после ударов. Его пальцы, дрожащие и черные от сажи, снова и снова погружались в пепел, который еще хранил выстывающее тепло.

Это было все, что осталось от Сарида. Ни тела, ни даже тени костей — лишь горсть серого пепла, который просачивался сквозь пальцы, будто сама жизнь решила рассыпаться в прах, не оставив даже зацепки для прощания. Магия сожгла его дотла, стерла, выплеснула в этот мир горькой щепотью пепла. Марк смотрел на свои ладони и не узнавал их. Чьи-то чужие руки собирали то, что когда-то было человеком.

Где-то вдалеке, за пеленой помутневшего сознания, раздался треск сухой норы. Затем еще один, и еще. Шаги. Марк не обернулся. Силы, желание, воля — все осталось там, в этом пепле. Если это магримы, псы Яго или сама смерть пришла за ним — плевать. Пусть забирают. Пусть здесь все и закончится. Он закрыл глаза, вбирая в себя тишину.

— Они должны быть здесь, — донеслось сквозь вату в ушах.

Голос. Знакомый. Слишком знакомый. Мягкий, но сейчас спрессованный до звона. Тина.

Мысль ударила под дых, выбивая остатки воздуха. Что теперь будет с ней? Как она будет смотреть на него? На того, кто позволил этому случиться. На убийцу. На предателя.

Шаги рванули к нему. Быстрые, неровные. Он даже не мог поднять голову. Шея стала чужой, налитой свинцом.

— Марк? — ее голос сорвался в пропасть, когда она увидела его. — Боже мой, Марк!

Она упала на колени прямо в грязь, в перемешанный со снегом песок, схватила его за плечи. Ее пальцы впились в него, будто она пыталась вырвать его из лап смерти.

— Что случилось? — голос дрожал, срывался на хрип, но она держалась. Цеплялась за остатки самообладания, как за обломки тонущего корабля. — Ты снова весь в крови.

Слабый, едва теплый зеленый огонек вспыхнул на кончиках ее пальцев. Она коснулась его виска, затягивая рану, но Марк даже не вздрогнул. Его взгляд был прикован к пеплу. Пальцы продолжали слепое, бессмысленное движение — перебирали, гладили, пытались удержать ускользающее.

Тина замерла. Ее руки на мгновение остановились, повиснув в воздухе.

— Где Сарид? — спросила она тихо, но в этом вопросе уже звенело предчувствие беды.

Молчание. Марк не ответил. Не мог.

Она отстранилась, медленно обводя взглядом место побоища. Развороченные деревья, вырванные с корнями, будто здесь прошлась сама буря. Песок, превратившийся в месиво из грязи и снега. Странные следы, оставленные потоками неведомой воды. И тела. Черные, безжизненные тела магримов, разбросанные так, словно на них рухнула скала.

— Следов больше нет, — раздался голос со стороны, куда магрим утащил Эдарию.

Мужчина с собранными в тугой узел черными волосами, смуглый, с резкими чертами лица, в темно-сером плаще без нашивок, подошел ближе. За ним — еще несколько теней в таких же одеждах. Их глаза, холодные и цепкие, обшаривали тропу, сканировали, впитывали каждую деталь.

Тина повернулась к Марку. В ее голосе появилась сталь, за которой плескался ужас.

— Где Сарид, Марк?

Он молчал. Тогда ее взгляд упал на его руки. На пепел, который струился между пальцами, падая обратно в общую серую груду.

— Где Сарид? — повторила она, и ее голос надломился, как сухая ветка под тяжестью снега.

Марк медленно поднял на нее глаза. В них не было страха. Только вина. Густая, черная, она давила сильнее, чем любая рана. Слезы, которые он не мог больше сдерживать, покатились по щекам, прочерчивая светлые дорожки на грязной коже.

— Здесь… — голос сел, превратился в хриплый шепот. Он коснулся рукой груды пепла. — Все, что было… здесь.

— Нет… — Тина вцепилась в его плечи, рванула на себя, заставляя смотреть в глаза. — Скажи, что это неправда, Марк! Скажи!

В этот миг над поляной пролетела птица. Маленькая, цвета темного песка, она описала круг и опустилась на плечо черноволосому мужчине. Короткая трель — несколько нот, которые сложились в рассказ. Лицо мужчины окаменело.

Тина перевела взгляд на птицу. На цвет ее перьев. На тонкие лапки, вцепившиеся в ткань плаща. И в этот момент что-то внутри нее оборвалось.

Она не закричала. Слезы хлынули сами, беззвучно, яростно, заливая лицо. Тина отвернулась от Марка, от всех, и рухнула на колени перед пеплом. Ее руки, еще мгновение назад такие сильные, дрожащими пальцами коснулись серой массы. Она пыталась собрать его. Сгребала, сгребла, будто это могло вернуть Сарида. Будто из этого праха можно было слепить его заново.

Тишина повисла над выжженной землей. Тяжелая, холодная, она давила на плечи, проникала под кожу, замораживала кровь. Никто не смел пошевелиться. Марк сидел, уронив голову на грудь, закрыв глаза. Слезы все еще текли, но он их уже не замечал.

Тина рыдала беззвучно, сотрясаясь всем телом, ее слезы падали на пепел, оставляя темные пятна, которые тут же высыхали, будто даже влага не могла задержаться там, где осталась лишь пустота.

Это был уже не песок, не остатки магии, которой так горел и жил Сарид. Это был пепел — хрупкое, горькое «ничего». Все, что от него осталось. И огромная, кровоточащая дыра в груди Тины. Ее никто не видел, но холод, исходящий от нее, чувствовали все.

Мужчина шагнул вперед, и его голос упал в тишину тяжелым, не терпящим возражений камнем:

— Тина, нужно уходить.

Птица на его плече вздрогнула, вспорхнула, и рассыпалась песком. Тонкие серые струйки стекли по ткани плаща, впитались, исчезли, будто их и не было. Только легкий шелест остался напоминанием.

— В канцелярии уже знают. Скоро здесь будет Белая Стража.

Тина всхлипнула. Резко, судорожно, будто только что вынырнула из воды, в которой тонула все эти минуты. Короткий кивок — скорее спазма, чем согласие. Она понимала. Нужно уходить. Нужно бежать. Оставлять здесь эту выжженную землю, этот пепел, эту боль.

Она поднялась медленно, не оборачиваясь. Рука, грязная, в разводах сажи и слез, провела по лицу, стирая влагу. На щеках остались темные полосы — следы, которые не смыть.

Пепел дрогнул. Тонкие струйки, еще недавно безжизненно лежавшие на земле, потянулись друг к другу, свиваясь в жгуты. Они текли медленно, покорно, будто сама боль нашла способ собрать себя воедино. Горшок появился из пустоты — глиняный, грубый, обыденный до жути. Ни вспышки магии, ни следа силы. Просто возник и принял в себя то, что осталось от Сарида.

Тина смотрела, как последние песчинки втягиваются внутрь. Горшок завис в воздухе перед ней, наполненный прахом и тишиной.

— Кто это сделал? — спросила она.

Голос стал другим. Ледяным и ровным. Таким, каким говорят, когда внутри уже все сгорело, а снаружи осталась только корка.

Марк молчал. Слова застряли в глотке, царапая горло изнутри.

— Кто. Это. Сделал?!

Она обернулась.

Марк поднял глаза. Красные, опухшие, полные такого отчаяния, что его можно было бы черпать пригоршнями. Он смотрел на нее и не просил прощения — он молил о нем. О том, чтобы она ударила. Чтобы выплеснула всю боль на него. Чтобы убила — если это сможет ее спасти.

— Эдария… — имя вышло хрипом, осколком стекла, порезавшим губы.

— Как?

Мужчина шагнул к ним:

— Тина, нам правда нужно…

Она даже не обернулась. Только подняла руку — резкий, властный жест, отсекающий все лишнее. Сейчас имел значение только ответ.

— Она… магрим… — выдохнул Марк и опустил взгляд, не в силах больше видеть этот свет в ее глазах, который он только что убил.

Он ждал удара. Ждал проклятий. Ждал, что она возненавидит его так же сильно, как он ненавидел себя сам.

Но Тина… изменилась.

Глаза, в которых только что плескалась ледяная решимость, дрогнули. Расширились — сначала от удивления, потом от боли. И вся злость, вся сталь, вся собранность — стекла, осыпалась, обнажив то, что было под ней. Ее настоящие глаза. Теплые и живые. Те самые, которые Марк помнил всегда.

Только тени, глубокие и едва уловимые, залегли в их глубине.

Тина медленно опустилась перед ним на колени. Ее рука легла на его плечо без тяжести и упреков. Просто прикосновение. Так касаются только тогда, когда хотят разделить горе пополам, чтобы оно не раздавило одного.

— Идем в штаб, Марк, — ее голос стал прежним. Тем, что согревал. — Здесь не место даже для таких рассказов.

Марк кивнул. Дернулся, будто только и ждал, когда кто-то другой примет решение. Когда снимут с него эту проклятую свободу выбора, которую он больше не хотел. Скажут — куда идти. Что делать. Кого… убивать.

Он готов был отказаться от всего. От силы, от воли, от себя. Лишь бы не чувствовать.

Тина бесшумно, одними пальцами, сплела нору. Помогла ему подняться — ноги не слушались, подкашивались, но она держала. Надежно. А потом, осторожно, будто самое хрупкое сокровище в мире, взяла в свободную руку глиняный горшок. Тот самый. С пеплом. С Саридом. С частью себя, которая только что умерла.

И, не отпуская Марка, шагнула в нору.

Прошел день. За ним еще один. И еще.

Марк потерял им счет. Время спрессовалось в тяжелый, липкий ком, который висел под потолком комнаты и давил на грудь. Он не выходил. Почти не ел — только переворачивал пищу на тарелке, размазывал, делал вид, что пытается, пока Малик не уходил. Лежал, отвернувшись к стене, чтобы не видеть.

Не видеть пустующую кровать.

Сарид даже не успел на ней поспать. Ни разу. Аккуратно заправленное покрывало, подушка, которую никто не мял — все ждало. Его вещи лежали нетронутыми: походная сумка у изножья, сменный жилет с песком на спинке стула, записная книжка на столе. Все замерло в ожидании. Казалось, стоит моргнуть, и Сарид войдет, сядет за стол, своим педантичным движением переложит вещи из сумки в тумбочку, сменит песок в жилете, откроет книжку и начнет записывать что-то своим мелким, убористым почерком.

Но никто не приходил.

И это было тяжелее всего. Не смерть — ожидание. Пустота, которая не заполнялась.

Малик заходил дважды в день. Утром приносил завтрак, вечером — ужин. Забирал нетронутое, вздыхал и уходил. Он ни разу не поднял глаз на Марка. Тяжелые вздохи, сгорбленные плечи — будто вместе с Саридом умерла и часть его самого. Каждый раз, когда шаги затихали в коридоре, Марк вспоминал. Его слова. О гордости. О том, что не нужно сидеть допоздна, что лучше лечь спать.

Надо было тогда послушать. Надо было отправить его спать. Или сказать дежурным. Или пойти самому. Или…

«Или» теперь жгло каленым железом.

Но больше всего — больше смерти, больше пустоты, больше этой проклятой кровати — Марк переживал за Тину.

Он должен быть рядом. Должен поддерживать, должен держать за руку, должен разделить эту боль. Но не мог. Он чувствовал вину такой густой, что она запечатала рот, сковала руки, прибила к постели. Самый сильный Маг Полуночи, который вечно не успевает. Не успевает защитить. Не успевает спасти.

Отомстить?

Мысль приходила и уходила, оставляя горький привкус на языке. Краас. Эдария. Он мог бы найти их. Стереть в порошок. В тот самый пепел, который они оставили от Сарида. Месть поднималась изнутри горячей, обжигающей волной, обещала облегчение, сулила покой.

Но что потом?

Сарида это не вернет. Ничто не вернет. Никто.

Марк сглатывал эту мысль, но она возвращалась снова. И снова. Месть текла по языку горьким, но теплым ядом. Звала. Манила. Обещала, что хотя бы это он сможет сделать правильно.

Дверь скрипнула. Марк не дернулся. Малик. Очередной ужин, который он не съест. Он прикрыл глаза, делая дыхание ровнее — притвориться спящим, чтобы Малик ушел быстрее. Чтобы снова остаться одному.

— Ты спишь? — голос упал в тишину, и Марка будто током ударило.

Тина.

Она вошла неслышно — дверь даже не скрипнула под ее рукой. Тень скользнула в комнату, остановилась. Марк не оборачивался, но краем глаза видел, как ее взгляд скользнул по стулу. По жилетке с песком. По записной книжке. По всему тому, что кричало о пустоте.

— Снова ничего не съел, — Тина посмотрела на тумбочку. Завтрак, принесенный утром, давно остыл, покрылся заветренной коркой. — Кирус скоро прибудет.

Марк повернулся. Не к ней — просто сменил позу, перевел взгляд с одной пустой стены на потолок. Смотреть на нее он не смел.

— Сарида нужно похоронить, — тихо добавила Тина и присела на край его кровати.

Марк отвернулся обратно к стене. Глаза защипало. Снова.

— Ты должен знать, — выдохнула Тина. В этом выдохе было больше боли, чем решимости. Будто она репетировала эти слова всю дорогу, но сейчас они все равно рвали горло. — У меня нет ненависти к тебе. Нет злобы. Нет желания отомстить.

Марк беззвучно утер слезу. Стыд жег щеки сильнее, чем если бы она ударила.

— Тебе, наверное, кажется, что я никогда не прощу, — продолжала Тина. — Что я буду ненавидеть… — она запнулась. — Ее. Их всех. Но если бы я позволила себе это — они бы победили. Все, во что верил Сарид, стало бы прахом. Таким же гнилым, как их мысли.

Она отвернулась, и Марк увидел, как дрогнули ее плечи. Слезы — он знал это чувство, когда глаза уже болят от сырости, а они все текут.

— Я даже хотела, — выдохнула Тина. — Хотела злиться. Хотела ненавидеть тебя сильнее всех на свете. Но не чувствую ничего этого. Не злюсь. Не хочу мести. Не хочу смерти. И ты этого не заслужил, — ее рука легла ему на ногу, и Марка дернуло, будто от ожога. — Слышишь, Марк? Я не злюсь. Но я переживаю. За тебя.

Голос сорвался, но она справилась.

— Я хотела прийти вчера. Не нашла сил. А сейчас хочу, чтобы ты знал: ты не виноват. Не виноват, что любил… — поправилась быстро, — любишь Эдарию. И будь на ее месте я — ты точно так же пошел бы за Саридом.

Тепло разлилось от ее руки по ноге, поднималось выше, растекалось по груди. То, чего Марк не чувствовал уже много дней. Спокойствие. Что-то, чему он уже не верил, что может вернуться.

Марк повернулся.

Робко. Будто это не Тина, а морок, призрак, сотканный из его боли и вины. Но на него смотрели живые глаза. Зеленые и теплые. Полные боли — но и принятия. Столько принятия, будто Тина за эти дни прожила десяток лет и вышла из них другой.

— Я себя сам еще не простил, — прошептал Марк. Он все еще не решался смотреть прямо, но тяжесть от ее присутствия исчезла.

— Тебе с этим жить, — Тина мягко похлопала его по ноге. — И тебе решать, как это на тебя повлияет.

— Я не хотел, Тина, — слова вырвались вместе со слезами, хлынули, потекли по щекам, заливая подушку. — Не хотел ее отпускать. Не хотел ссориться с Марадеем. Не хотел тогда идти за ней.

Он всхлипнул громко, не стесняясь, не сдерживаясь.

— Я даже подумать не мог, что она… магрим. И я потерял все. Марадея. Эдарию. Сарида. — Голос сорвался в хрип. — Погибнуть там должен был я. Не он.

Тина подсела ближе. Ее рука коснулась его плеча — с той же бережностью, с той же теплотой. Будто она могла забрать его горечь себе. Перелить или выпить. Оставить его пустым, но чистым.

— Когда мы с тобой тогда сбежали, — заговорила она тихо, — я тоже не хотела, чтобы Сестры Ночи тебя убили. Думать не могла, что так обернется. Мне казалось — погуляем по лесу, поживем немного, вернемся. А все закончилось… — она вздохнула глубоко, до самого дна. — Видимо, всему свое время.

— Лучше бы тогда, в Талласарионе, умер я. А не Камиран.

— Нет. — Тина перебила резко, будто боялась, что он договорит что-то страшное. — Ты защитил Талласарион. Ты защищал всех нас. И пусть мне сейчас невыносимо больно — я все еще верю в тебя. Что бы ты ни сделал.

Тишина. Только дыхание — его сбитое, ее ровное, успокаивающее.

— Помнишь?

Марк сглотнул. Ком в горле не проходил, но слова нашлись сами.

— Если нашему миру суждено сгореть от моих рук, ты не станешь его тушить…

Тина усмехнулась. Коротко, почти неслышно.

Марк повернулся к ней. Впервые за долгие дни в нем шевельнулось что-то, похожее на силу. На надежду, на прощение — пусть пока чужое, не свое.

— Думаешь, нужно сжечь этот мир? — спросил он осторожно.

— Думаю, нужно сжечь те мысли, которые тебя давят, — улыбнулась Тина. Слабо, но искренне. — Я не могу измерить глубину твоей потери. Ты не можешь измерить глубину моей. Но мы еще живы. Где-то Марадей договаривается со скрытыми поселениями. Кирус ведет песчаников. Яго собирает магов как живой щит. А магримы… — она запнулась, но договорила твердо. — Они забрали ее. И привели к тому, что она сделала.

Марк выдохнул. Хрипло и тяжело.

— Уничтожить мир проще, — добавила Тина. — Но Сарид хотел жить не в пепле. Не в руинах. Он хотел спокойной жизни. После войны. Значит, войну нужно закончить, Марк.

Он приподнялся на локтях. Слова Тины втекали в него вместе с воздухом, вместе с кровью, вместе с жизнью, которую он уже готов был выплюнуть. И вместе с ними пришло чувство, которого он не ждал.

Голод. Настоящий. До дрожи в руках. До холодного пота на спине. Будто он только что очнулся от долгого, тяжелого сна, в котором забывал дышать.

— Никто больше не должен умереть, — сказал он. Тверже, чем думал. — Кроме тех, кто сам на это решится.

Тина закивала. Слезы все еще текли по ее щекам — тихо, беззвучно, но глаза… глаза светились. Уже не печалью, а теплом.

Марк облегченно выдохнул и потянулся к ней. Обнял. Крепко. Так, как брат обнимает сестру после долгой разлуки. После тяжести, которую они несли порознь — и, наконец, смогли отпустить вместе.

Она обняла в ответ. И в этом объятии не было боли. Только жизнь. Та самая, ради которой стоило просыпаться.

Глава 19. Похороны

Кирус вошел в комнату тенью — бесшумно, тяжело, будто сама ночь шагнула через порог. Его не смутили объятия Тины и Марка, не смутила темнота, не смутила пустота, которая висела в углах липкой паутиной. Он все знал. Его лицо кричало об этом громче любых слов.

Печаль легла на морщины новой глубиной, прорезала их острее, чем годы. Глаза — те самые, что когда-то горели огнем наставника, что искрились гордостью за учеников, — теперь потухли. Свет ушел. Осталась только тяжесть.

Сарид.

Для Кируса он был больше, чем просто ученик. Почти сын. Тот самый, которого он всегда хотел, но никогда не решался назвать этим словом. Кирус помнил каждую их стычку, каждое резкое слово, которое бросал ему во время тренировок, требуя идеала, требуя совершенства. Он был строг — о, как же он был строг! — но в глубине души, в той самой глубине, куда он никому не позволял заглядывать, Кирус всегда знал: Сарид оправдает надежды. Сарид станет тем, кем должен был стать сам Кирус, если бы судьба однажды не свернула не туда.

— А я ведь хотел приехать раньше, — голос Кируса упал в тишину с надломом. — Но это ведь ничего бы не изменило?

Тина поджала губы, опуская взгляд. Ответа не было. Да и какой ответ мог бы прозвучать правдиво?

— Как вы? — спросил Кирус мягче, и в этом «вы» было столько отеческой боли, столько невысказанного «простите, не уберег», что Марку стало трудно дышать.

— Паршиво, — выдохнул он.

— А ты? — Кирус перевел взгляд на Тину.

— Тоже, — она пожала плечами, будто пыталась сбросить с себя тяжесть, которая въелась в кожу. — Ты привел песчаников?

— Они будут позже. — Кирус тяжелым шагом прошел к кровати Сарида. Осторожно, будто боялся потревожить, сел на край. Рука сама потянулась к подушке, поправила, разгладила складку.

В слабом свете масляной лампы его лицо казалось вырезанным из старого, потрескавшегося пергамента. Каждая морщина — строка непрожитой жизни, каждая тень — сожаление. Он выглядел таким усталым, таким старым, таким… разбитым. Будто тоже хотел расплакаться, но не мог себе позволить. Будто забыл, как это делается. Будто годы, проведенные в строгости, отняли у него право на слабость.

И теперь он сидел здесь, на кровати того, кого называл учеником, и не знал, как поддержать этих двоих. Совсем забыл, как сочувствовать.

— Мы похороним Сарида завтра, — голос Тины дрогнул, но она справилась. — Развеем прах над морем. Пусть дышит свободой, которую он так любил…

Кирус поднял на нее взгляд. Тяжелый, но понимающий. Такой, от которого невозможно спрятаться.

— Но ты ведь не хочешь этого.

Тина дернулась, будто он ударил ее по лицу. Слезы, которые она так старательно сдерживала, снова потекли по щекам — горячие, злые, бесконечные.

— У него не было ни дома, ни места, где он мог бы покоиться… — прошептала она. — А его родители…

Она не договорила. Ком встал в горле, перекрыл дыхание.

— Они уже знают, — Кирус отвел взгляд, уставился в стену невидящими глазами. — Сабир совсем плох. Они не смогут приехать.

— Им и не стоит приезжать сейчас, — подал голос Марк. — Багр-Ран только выпустил их, не хотелось бы, чтобы они снова туда угодили…

— Не стоит, — эхом повторил Кирус. — Но они захотят приехать позже. Когда все закончится.

Пауза повисла в воздухе густым, тяжелым маревом.

— Ты думаешь, все закончится… — Тина запнулась, подбирая слово, — хорошо?

Кирус медленно перевел на нее взгляд. В глубине его глаз что-то шевельнулось. Не свет — нет, света больше не было. Но решимость. Холодная, спокойная, как сталь.

— Слишком многие погибли, чтобы положить этому конец, — его голос звучал ровно, без дрожи. — Мы либо погибнем, либо закончим.

— Никто больше не должен погибнуть, — Марк повторил свои слова, будто заклинание. Будто если сказать достаточно громко и достаточно уверенно, это станет правдой. — Никто.

Кирус медленно поднялся. Расправил плечи, будто сбрасывал тяжесть, которую уже не сбросить. Он подошел к стулу. Коснулся жилетки Сарида. Пальцы — грубые, узловатые, с въевшейся песчаной пылью — легли на ткань бережно, будто касались самого дорогого, что у него было в жизни. Будто это не просто вещь, а последняя ниточка, связывающая с тем, кого больше нет.

Кирус стоял так долго. Слишком долго. Марк видел, как дрогнули его пальцы. Как сжались — и разжались. Как он вбирал в себя этот момент, эту боль, эту потерю.

А потом Кирус убрал руку и повернулся к ним.

— Не нужно развеивать прах, — он выдавил эти слова, будто выплюнул осколки стекла. — Мы похороним его. С могилой. С памятником.

— Но… — Тина начала, но Кирус поднял руку останавливая.

— Я знаю место, — он смотрел на нее, и в этом взгляде было столько уверенности, что спорить стало невозможно. — И мы пойдем сейчас. Чем быстрее мы придадим его земле, тем быстрее сможем вернуться к тому, что грядет.

— Нам нельзя выходить… — тихо возразил Марк, но в голосе не было силы. Только усталость.

Кирус посмотрел на него. И в этом взгляде мелькнуло что-то, от чего Марку стало не по себе. Он не злился, не упрекал. Это было понимание — такое глубокое, будто Кирус сам прошел через это. Или готовился пройти.

— Со мной можно. — Выдохнул он коротко и твердо. — Собирайтесь. Сделаем это сейчас.

Нора выпустила их осторожно, будто нехотя, словно сама магия понимала, куда и зачем они идут, и давала последнюю возможность повернуть назад.

Чаща леса встретила их холодом. Закатное солнце пробивалось сквозь густые кроны сосен жидкими, больными лучами, которые ложились на мох бледными полосами, не грея, не светя, а лишь обозначая границу между жизнью и тем, что ждало впереди. Мох скрипнул под ногами сухо, надломлено, будто лес не радовался незваным гостям, будто каждая травинка здесь помнила, сколько боли уже впитала эта земля, и не хотела новой. Где-то вдали, за стеной стволов, дышал океан — спокойно, тяжело, мерно, и в этот раз море не ревело, не билось о скалы, оно засыпало вместе с закатом, убаюкивало само себя, или понимало, зачем они пришли, и молчало в знак уважения.

Кирус ступил на мох первым, остановился и медленно обвел взглядом деревья — от корней, опутанных седым лишайником, до крон, где уже зарождались первые звезды. Глаза его метались, цеплялись за стволы, за тени, за каждый шорох, будто искали что-то, что могло бы спасти его от этой тяжести, что-то, что вернуло бы время назад, но не нашли.

Тина шла следом, в руках — глиняный горшок, который она держала так, будто внутри не пепел, а спящий ребенок, боясь тряхнуть, боясь сжать сильнее, боясь дышать в его сторону. Пальцы побелели от напряжения, но она не ослабляла хватку. Марк ступал рядом, прижимая к груди жилетку Сарида и записную книжку — ту самую, которую никто так и не решился открыть, и кожа обложки холодила ладони даже через ткань рубашки, а страницы молчали, но давили тяжелее камня.

— Что это за место? — тихо спросила Тина оглянувшись. Деревья сзади сходились стеной, плотной, неприступной, живой. Они сплетались ветвями, переплетались корнями, будто хотели навсегда скрыть их от того мира, от войны, от смерти, от всего, что ждало снаружи.

— Сейчас узнаете, — Кирус попытался улыбнуться, но челюсть дрогнула, уголки губ дернулись и застыли в болезненной гримасе, которая не имела ничего общего с улыбкой. Затем он сделал шаг вперед и пропал. Воздух дрогнул, качнулся и сомкнулся за его спиной, будто проглотил мага без остатка.

Тина вздохнула глубоко, до самого дна, посмотрела на Марка, и тот увидел в ее глазах ту же боль, что жила в нем, ту же попытку держаться и то же тепло, которое она отчаянно пыталась сохранить для него. Она шагнула следом и исчезла бесшумно, как тень.

Марк остался один. Он смотрел на мох под ногами — седой, сухой, мертвый, на корни, что вылезали из земли узловатыми пальцами, впивались в камни, цеплялись за жизнь. На стволы, которые встали вокруг ровной стеной, отгораживая этот клочок земли от всего мира. На небо, где ночь уже проступала сквозь закат густой синевой, разбавляла оранжевый холодным, выстывающим фиолетом. Скоро должна была взойти луна, он чувствовал ее зов где-то под ребрами, в самой глубине, где спала его сила. Луна звала, манила, обещала мощь, ради которой другие убивали, но он больше не хотел ее взгляда, не хотел и силы. Только вот отказаться от нее было нельзя, она въелась в кровь, вросла в кости, стала частью его — такая же неотъемлемая, как проклятая память, от которой не спрятаться.

Марк шагнул вперед и замер, потому что воздух перед ним колыхнулся, едва заметно, будто невидимая рука провела по ткани мира, создавая складку. Пелена — тонкая, почти неразличимая — скрывала то, что было за ней. Но Марк видел, чувствовал эту магию, она была знакомой до дрожи, до боли в зубах, до сладкой горечи под ложечкой, будто кто-то из прошлого коснулся его теплой рукой. Будто Витария — живая, настоящая, с ее вечной улыбкой и заботливыми глазами — протянула ладонь сквозь время и прошептала: заходи, здесь безопасно.

Он шагнул, и пелена сомкнулась за спиной.

Опушка открылась перед ним вся сразу, без утайки и без пощады. Последние лучи заката, пробиваясь сквозь невидимый купол, падали сюда щедро, не скупясь, создавая причудливую игру света и тени на надгробиях. Марк моргнул, и сердце пропустило удар, потому что они стояли ровными рядами — старые, покрытые мхом, и новое, еще острое, не тронутое временем.

Тина и Кирус уже стояли у дальней могилы, земля на которой казалась свежей — темный, влажный холмик, еще не успевший просохнуть, не успевший срастись с остальным пейзажем, будто совсем недавно здесь похоронили кого-то.

Марк подошел ближе, и ноги двигались сами, тяжелые, будто налитые свинцом.

«Дарван Таргенид» — прочитал он на старом, потрескавшемся камне, и рядом — надгробие поменьше: «Тарвин Перейра». Взгляд упал на третью могилу, свежую, ту самую, и буквы горели в закатном свете, будто их выжгли каленым железом прямо в воздухе: «Витария Перейра». Надгробие украшал венок из лилий — белых, хрупких, невозможных, которые не вяли, не осыпались, будто сама смерть не смела к ним прикасаться.

Волна боли накрыла Марка с головой. Неострая — та уже отболела, оставив после себя гулкую пустоту. Эта была другой, тягучей, ноющей. Она поднималась откуда-то из самой груди, разливалась по телу горячей тяжестью, сдавливала горло. Марк закрыл глаза и увидел ее — живую, настоящую, ее смех, тот самый, заразительный, от которого хотелось улыбаться даже в самый поганый день, ее заботу, почти материнскую, теплую, обволакивающую, их первую встречу, когда она посмотрела на него и сказала что-то простое, обыденное, а ему показалось — впустила в свою жизнь.

Как же давно это было, и как же это болит до сих пор. Он думал, рана затянулась, думал, время притупило, стерло, смыло, но сейчас, стоя перед этим камнем, глядя на эти выжженные буквы, Марк понял: рана не зажила. Просто он научился не трогать ее, а она ждала, все это время ждала, чтобы открыться снова.

— Не просите рассказывать, — голос Кируса упал в тишину хриплым, надломленным шепотом. Он стоял на коленях перед могилой Витарии, опустив голову. Его пальцы гладили землю, будто через нее можно было дотянуться до той, кого уже нет. — Просто знайте, она похоронена здесь, — он положил букет на свежий холмик, руки дрожали. Марк видел это и понимал, что не имеет права смотреть, что это слишком личное, слишком болезненное. То, что Кирус никому не показывает. — И теперь здесь будет похоронен он.

Тина шагнула к Кирусу медленно, осторожно, будто подходила к раненому зверю, положила руку ему на плечо — легко, почти невесомо, и посмотрела на его лицо, искаженное болью. Той самой, которую Кирус не хотел показывать, которую прятал за строгостью, за резкими словами, за вечной занятостью, но сейчас, здесь, перед могилами той, кого он любил и потерял, прятаться стало некуда.

Марк подошел с другой стороны, неумело, но искренне коснулся плеча Кируса, вкладывая в это прикосновение все, что не мог сказать словами: поддержку, скорбь, понимание. Затем он чуть заметно шевельнул пальцем, и рядом с букетом Кируса возник еще один: свежие цветы — полевые, простые, те, что любила Витария, и Марк не знал, откуда он это знает, просто почувствовал.

Они стояли молча долго и тяжело, только ветер шелестел в кронах, только море дышало где-то далеко, только тени удлинялись, поглощая свет. Вскоре Кирус тряхнул головой резко, зло, будто отгонял наваждение, будто загонял память обратно — в тот темный угол, где хранилось все: боль, потери, прожитые годы, туда, где никто не увидит, туда, где можно спрятаться.

Он выпрямился, расправил плечи, и магия послушалась его даже без слов: земля рядом с могилой Витарии дрогнула, раздалась в стороны, формируя яму — ровную, глубокую, достаточную, чтобы укрыть то, что осталось от Сарида, чтобы ни снег, ни ветер, ни звери не смогли потревожить его сон.

Тина прижала горшок к груди сильнее, крепче, до боли в пальцах, до хруста в ребрах. Глаза закрылись сами, и слезы текли по щекам — медленные, тяжелые, бесконечные. Она не вытирала их, не пыталась спрятать — здесь, перед лицом смерти, притворяться было незачем. Тина поцеловала горшок долго, будто прощалась навсегда, будто через эту холодную глину могла передать Сариду все, что не успела сказать при жизни. Потом она опустила его на дно могилы осторожно, бережно, так, будто горшок мог треснуть, или будто она сама не хотела его отпускать. Пальцы разжимались медленно, нехотя, цеплялись за последнее, что от него осталось.

Марк шагнул вперед и положил жилетку с записной книжкой рядом с горшком. Ладонь задержалась на мгновение дольше, чем нужно, впитывая тепло ткани, гладя обложку, прощаясь с тем, что уже никогда не вернется.

— Пусть теперь он спит здесь спокойно, — прошептал Кирус. Его голос сорвался, превратился в хрип.

Тина всхлипнула громко, навзрыд, не сдерживаясь больше. Ее тело дрожало, подкашивалось, и она, не найдя опоры, прижалась к груди Кируса, уткнулась лицом в его жилетку, позволяя слезам литься свободно. Кирус замер, его рука неуклюже, будто он забыл, как это делается, поднялась и опустилась ей на спину. Он похлопал коротко, тяжело, — все, что он мог, все, что умел.

Марк опустился на колени у края могилы, руки сами зачерпнули холодную землю, пальцы сжались, чувствуя, как она крошится, как впитывает тепло его ладоней и не отдает ничего взамен. Второй рукой он утер слезы — зря, они текли снова, заливали щеки, капали на землю, траву, край могилы.

— Прощай, друг, — голос дрожал, ломался, превращался в хриплый шепот. — Прости… — всхлип вырвался из груди сам, без спроса. — Обещаю, я защищу этот мир. Ради тебя.

Он разжал пальцы, и земля упала, глухо ударилась о глиняный горшок. Осыпалась на жилетку, накрыла записную книжку серой, холодной массой. Марк смотрел, как последние частички Сарида исчезают под землей, как горшок темнеет, покрывается пылью, будто он в последний раз смотрит на них оттуда, из глубины, принимает землю, принимает прощание, принимает конец.

Через мгновенье могила скрыла все, земля вздрогнула, уплотнилась, срослась, и из нее медленно, будто прорастая, поднялось надгробие — твердый спрессованный песчаник цвета бронзы, теплый даже на вид. Такой, каким был сам Сарид при жизни. Тина шагнула к нему, рука ее дрожала, когда она выводила на камне буквы, медленно, тщательно, вкладывая в каждую линию всю свою боль, всю свою любовь, все свое прощание: «Сарид Марваджи — тот, кто верил в свет, когда все вокруг было в темноте».

Она отступила, слезы все еще текли, но в глазах появилось что-то новое, не надежда — нет, слишком рано — но принятие, тихое, горькое, взрослое. Море вздохнуло где-то за деревьями, ветер качнул кроны, закат догорал, уступая место ночи, а они стояли втроем у свежей могилы, и каждый прощался по-своему — с тем, кого больше нет, с тем, кто навсегда останется в их памяти живым.

Глава 20. Тропа сожалений

Марадей медленно брел по склону, почти не чувствуя холода. Промозглый ветер и мороз раздирали кожу, но усталость в его лице была больше внутренней, чем физической. В нем смешалось все: переживания за Марка и их недавняя ссора, невозможность исправить все здесь и сейчас, тревожные мысли об Эдарии. Он начал игру, в которой должно быть больше управляющих, но все его союзники либо погибли, либо предпочли не вмешиваться. И сейчас остался только он, эти бесконечные горы и скрывающиеся маги, которые точно не будут рады его видеть.

Марадей шагнул ближе к краю, грустно оценивая открывающийся пейзаж. Впереди, насколько хватало глаз, простирались бесконечные горы, их вершины уходили далеко вперед, сливаясь с серой полоской неба. Солнце почти не пробивалось из-за туч, потому все вокруг казалось серым — таким же, как и внутри у него самого.

Он поднял голову. Крутой склон тянулся высоко вверх, скрываясь в жидких облаках, которые, казалось, даже не боялись ветра. Они просто зацепились за горные выступы и торчали там, как куски заветренной ваты. Песок периодически скатывался по застывшему снегу, ветер тут же подхватывал его и уносил вперед, не забывая ударить Марадея в лицо.

— Ну здравствуй, Тибет, — выдохнул Марадей и шагнул в нору, ожидая самого негостеприимного приема.

Он вышел на ребристую поверхность. Казалось, вершину горы кто-то просто спилил, оставив просторное место для тех, кто здесь уже успел поселиться. Рыжий песок, чужой для этих мест, устилал склон, будто напоминая, кто именно скрывается здесь. Ветер почти не дул: облака или магия — что-то защищало это место, не давая песку разлететься. Само место будто не должно было существовать, но в то же время казалось продолжением ландшафта. Природа всегда умела удивлять, и такие песчаные ловушки в горах не были чем-то сверхъестественным.

— Посмотрим, что здесь скрыто, — Марадей поджал губы и слегка шевельнул пальцами правой руки.

В воздухе раздался нарастающий писк, похожий на треск огня. Из руки Марадея вылетели маленькие светящиеся частички, напоминающие миниатюрные звезды, и с быстротой света устремились вперед. Они не замечали препятствий — пролетали сквозь редкие горные выступы, встречающиеся на пути, проходили сквозь камень, как дробь сквозь бумагу, создавали причудливый танец геометрических фигур и летели вперед, пока не наткнулись на что-то невидимое.

Радужная пленка, напоминающая поверхность мыльного пузыря, встретила их слабым дрожанием, но не пропустила. Частички света впились в нее, пытаясь проложить путь вперед, но будто погрязли в бесцветной смоле.

— Пропустит ли он меня? — шепнул Марадей, оглядываясь по сторонам.

Он хотел шагнуть ближе к барьеру, но заметил небольшую мохнатую зверушку цвета бронзы, так сильно похожую на горностая. Цвет ее меха почти сливался с рыжим песком вокруг, и лишь два глаза — миниатюрные, почти человеческие, но дикие — смотрели на него с интересом. На мгновенье Марадею показалось, что это Яго, но как он мог оказаться здесь?

— Я тебя вижу, — выдохнул Марадей. — Кто ты?

Зверушка дернула носом, будто принюхивалась, моргнула и скрылась в песке так же незаметно, как и появилась. Марадей шагнул в сторону, где она только что сидела, но услышал рык за спиной. Это было уже что-то серьезное.

Он медленно обернулся, рука сама сжалась в кулак, готовая в любой момент призвать щит. На него смотрели два пепельно-рыжих волка. Они были чуть больше обычных, мощные лапы приготовились к прыжку, но их глаза выдавали: почти человеческие и, казалось, добрые. Они не хотели нападать?

— Он позвал вас, да? — усмехнулся Марадей.

Волк, стоявший ближе, спрятал клыки и чуть повернул голову, будто вслушивался в слова незваного гостя. Затем он фыркнул, выпустив из носа струи горячего пара, повернул голову и обратился в мужчину лет сорока.

Узкие глаза, желтоватая кожа, длинные рыжеватые волосы, собранные в тугой узел на затылке. Оржимжо — традиционная монашеская накидка цвета охры — скрывала его широкие плечи и тонкие жилистые руки. Второй волк, заметив, что напарник уже не боится показаться, так же обратился в мужчину чуть моложе, в такой же оранжевой накидке. Лицо молодое, глаза с огоньком. Немногим старше Марка, возможно, ученик или стажер.

— Галдурионец? — проговорил тот, что был старше, на китайском языке.

Марадей прищурился, доставая из памяти этот диалект, этот язык, который когда-то знал хорошо, но уже почти успел забыть.

— Можно сказать и так, — ответил он, наконец вспомнив нужные слова. — Меня зовут Марадей Мирай, и я пришел поговорить с главным в вашем поселении.

Он обернулся, указывая головой на то место, где недавно обнаружил барьер, показывая тем самым, что уже все знает. Мужчина смотрел на него с интересом, будто взвешивал: выслушать или атаковать.

— Я не хочу биться, — продолжил Марадей. — Я пришел не для уничтожения и не для пленения. Но и времени у меня совсем нет.

— Вы всегда так говорите, — ответил мужчина, чуть повернув голову. — Но не мне решать, что с тобой делать.

— Как тебя зовут? — спросил Марадей, сохраняя спокойствие.

— Шуэйцзинь, — с таким же спокойствием ответил мужчина. — Это мой ученик Саомин.

— Очень приятно, — Марадей шагнул ближе, протягивая руку для рукопожатия.

Саомин посмотрел на этот жест с нескрываемым непониманием, затем перевел взгляд на Шуэйцзиня, лицо которого, наоборот, выражало задумчивость.

— Слишком много провел времени среди архари? — спросил Шуэйцзинь, не торопясь пожать руку в ответ.

— Слишком много провел переговоров, — выдохнул Марадей, убирая руку.

— Пока тебя не приняли, мы не можем к тебе прикасаться, — Шуэйцзинь хмыкнул и прошел вперед, мимо Марадея, будто был частью ветра. Саомин шагнул за ним, так же беззвучно, почти неощутимо, не оставляя даже следов на песке, будто они оба были призраками.

— Это был солонгой, — Шуэйцзинь повернулся к Марадею. — Тот, кого ты видел. И, кажется, ты принял его за знакомого. Тибетская куница, если тебе будет легче понять. И да, — он выдавил улыбку, больше похожую на ухмылку, — это он нас привел.

Его пальцы принялись что-то вычерчивать в воздухе, будто он играл на невидимой арфе, и воздух вокруг затрещал. Радужная стена, в которую еще недавно упирались частички света Марадея, отозвалась оранжевым свечением и начала расходиться в стороны слоями, открывая узкую улицу, будто песчаная буря, наконец, закончилась.

Вперед вела тропа, выложенная каменными глыбами, которые утопали в рыжем песке. По обе стороны вытягивались узкие постройки, сложенные из серого камня и потемневшего дерева. Их крытые галереями переходили одна в другую, создавая запутанный лабиринт, где каждый поворот открывал что-то новое. Кое-где виднелись фонари из рисовой бумаги — не зажженные сейчас, но готовые вспыхнуть с наступлением темноты. Из труб тонкими струйками поднимался дымок: здесь жили, дышали, готовили еду.

Улица была настолько узкой, что двое едва могли разминуться. Каменные стены домов покрывал тонкий слой мха и лишайника, придавая им вид древности, будто они росли здесь вместе с горами. Крыши, покрытые темной черепицей, загибались кверху острыми углами, и на каждой сидели маленькие каменные стражи — драконы, львы, существа, которых Марадей не мог опознать. Они смотрели вниз на прохожих немигающими глазами, охраняя покой обитателей.

Воздух здесь пах иначе — не горной свежестью, а деревом, благовониями и чем-то еще, давно забытым, похожим на детство, которого у Марадея почти не было. Где-то в глубине улицы звякнул колокольчик, и этот звук пролетел над крышами, отразился от горных склонов и растаял в вышине.