автордың кітабын онлайн тегін оқу  Защита общественных интересов в гражданском судопроизводстве: монография

Дмитрий Туманов

© Туманов Д.А., 2024

© ИД «Городец», оригинал-макет (верстка,
корректура, редактура, дизайн),
полиграфическое исполнение, 2024

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

@ Электронная версия книги подготовлена

ИД «Городец» (https://gorodets.ru/)

Reviewers:

Afanasyev S.F. — Doctor of Law, Professor, Head of the Department
of Arbitration Procedure “FSBEI HE “Saratov State Law Academy”

Gromoshina N.A. — Doctor of Law, Professor of the Department of Civil
and Administrative Procedure of the Moscow State Law University named after O.E. Kutafin (MSLA)

Т83

Предисловие

У взявшего эту книгу в руки, скорее всего, сразу возникнет вопрос: а что такое общественный интерес, о защите которого говорится в ее названии? Несложно догадаться, что ответ на него можно найти на ее страницах. Сразу оговоримся: автор не исходит из внедряемого в российской доктрине подхода к этому интересу, как к такому, носителем которого выступает только все общество в целом, ну или, по крайней мере, его большинство, поскольку носителем может быть также и общественное меньшинство.

В предлагаемой книге отстаивается следующий тезис: общественные интересы весьма многообразны. Они могут совпадать с другими интересами, а в некоторых случаях и противопоставляться им. В свою очередь, разнообразие общественных интересов предопределяет необходимость решения вопроса о том, что собой представляет право и каким оно должно быть, чтобы через него могли реализовываться и удовлетворяться многие из таких интересов. В связи с этим автор анализирует множество подходов к праву и делает вывод, что на это способно только право в широком понимании, включающем в качестве обязательного компонента права человека.

В книге также выдвигается тезис, что именно суды во все времена играли важную, а порой даже ключевую роль в обеспечении реализации и удовлетворения разнообразных интересов. И наше время в этом смысле не исключение. В связи с этим в книге большое внимание уделяется такому явлению, как правосудие, необходимым для его осуществления условиям, а также причинам, по которым в настоящее время существует угроза отказа от него, и последствиям такого отказа для общества.

Конечно же, выявление роли судов в жизни современного общества и определение того, какой она должна быть в перспективе, невозможны без исследования вопроса о характере защищаемых ими интересов.

В странах романо-германской правовой семьи распространено представление, что в гражданском судопроизводстве защищаются частные интересы. Тогда как в странах англосаксонской правовой семьи в порядке гражданского судопроизводства нередко защищаются общественные интересы и даже решаются вопросы, имеющие отчетливый политический характер.

В работе, в свою очередь, отстаивается тезис, согласно которому вне зависимости от того, к какой правовой семье относится государство, его суды должны иметь широкие возможности по защите общественных интересов.

В ней также отражена авторская концепция защиты таких интересов в порядке гражданского судопроизводства1. В частности, ставится вопрос о том, что представляет собой общественный интерес в качестве объекта судебной защиты; определяется, какова допустимая мера судебного воздействия на общественные отношения; утверждается, что назрела потребность в расширении возможностей представителей гражданского общества по инициированию судебных процессов в защиту общественных интересов; предлагаются процессуальные инструменты, использование которых способно обеспечить максимально эффективную защиту таких интересов.

Читателя может заинтересовать и предложенный в книге нетривиальный подход к вопросу о распоряжении судьбой общественно значимых процессов. В частности, вопреки распространенной в отечественной доктрине позиции, автор приходит к заключению, что дела о защите неопределенного круга лиц могут завершаться также и путем заключения мирового соглашения.

В монографии также изложен подход к природе судебных решений по делам о защите общественных интересов, которые, по мнению автора, могут быть преобразовательными. Однако речь идет не только о том, что в отдельных случаях они способны выполнять роль юридического факта, замыкающего сложный фактический состав и тем самым изменяющего, прекращающего или даже порождающего конкретные правоотношения, но также и о том, что иногда судебные решения — как демонстрирует мировая судебная практика — способны изменять правовое регулирование и, образно выражаясь, трансформировать реальность.

Автору очевидно, что в настоящее время через суд зачастую происходит не просто развитие, а по сути открытие права. Однако это означает не отречение от сложившейся и господствовавшей долгое время парадигмы ius — actio (иск возможен в отношении того интереса, который охраняется позитивным правом), и ее замену парадигмой actio — ius (посредством иска суд обнаруживает интересы и в результате создает право), а объединение, сочетание указанных парадигм.

Благодарность

В монографии отражено юридическое мировоззрение автора. На его формирование в первую очередь повлияли два человека. Речь идет о моем деде — известном юристе, профессоре Владимире Александровиче Туманове, который всю жизнь посвятил служению праву. В беседах с ним сложилось мое представление о правовом государстве и праве как о величайших общественных ценностях. Именно благодаря деду для меня очевидно, что право является феноменом, который недопустимо сводить к системе правил поведения, установленных или санкционированных государством. Обязательным элементом прáва служат правá человека.

Не меньшую роль в моем становлении как юриста сыграла профессор Алла Константиновна Сергун, мой очень близкий друг. Владимира Александровича и Аллы Константиновны уже нет с нами, но я надеюсь, что моя книга им бы понравилась.

Очень благодарен я профессорам Наталье Андреевне Громошиной и Татьяне Владимировне Сойфер, а также доцентам Дине Юрьевне Ионовой и Светлане Сергеевне Казихановой, которые не просто поддерживали меня при написании книги, но помогали ценными рекомендациями. Хочу поблагодарить я и Михаила Леонидовича Крутова, помогавшего мне в вопросах редактуры и корректуры.

Непременно хочу сказать спасибо и профессору Сергею Федоровичу Афанасьеву, который вместе с Натальей Андреевной Громошиной согласился выступить рецензентом этой монографии, а также профессорам Дмитрию Борисовичу Абушенко, Владимире Владимировне Долинской, Тамаре Георгиевне Морщаковой, доцентам Светлане Алексеевне Алехиной, Дине Александровне Беловой, Ирине Николаевне Лукьяновой, Сергею Владимировичу Моисееву, Елене Алексеевне Моргуновой, Наталье Вацлавовне Степанюк, Елене Геннадиевне Стрельцовой, в беседах с которыми появлялись некоторые из нашедших отражение в этой книге идей и которые поддержали меня в сложное время.

Отдельно хочу поблагодарить доцента Всеволода Владимировича Аргунова, оказавшего содействие в издании этой монографии.

Конечно же, благодарен я Ольге Михайловне Кручко и всем моим друзьям, многие из которых никакого отношения к юриспруденции не имеют, но чья поддержка была для меня очень важна.

Дмитрий Туманов

Глава 1

Общество, общественные интересы и право2

1.1. Вводные положения об обществе, социальных общностях и общественных интересах

1.1.1. Мы прекрасно понимаем, что в рамках одной работы невозможно объять необъятное и рассмотреть не просто все, а хотя бы многие вопросы, касающиеся такого сложнейшего явления, как общество. В связи с этим позволим себе сосредоточиться лишь на том, что показалось нам важным в контексте темы исследования.

Античный философ Аристотель заметил, что человек по природе существо общественное, и «жизнь сообща прирождена ему»3. Подобное положение в настоящее время не подвергается сомнению и включается в определения человека, даваемые в энциклопедиях и словарях, в которых, кроме всего прочего, также отмечается, что человек — это общественное существо, обладающее сознанием, разумом, субъект общественно-исторической деятельности и культуры4.

Индивид в обществе и вне него неодинаков5. Многие его потребности могут быть реализованы только через общество, посредством участия в нем, потому что индивид — это его часть.

В то же время понятию «общество» зачастую придается различный смысл6. В самом упрощенном социологическом значении общество — это некая совокупность людей. Однако определение общества в качестве такой совокупности нисколько не характеризует его сущностные черты. В социологии существуют весьма многочисленные направления, представители которых неодинаково подходили как к причинам образования общества, так и к тому, что оно собой представляет. Известный российский правовед Г.Ф. Шершеневич, занимавшийся также социологией, писал, что общество характеризуется совокупностью индивидов, общими для них интересами, однако этого для его характеристики недостаточно. Обществу также присуще сотрудничество, т.е. направление общих усилий на достижение целей, которые малодостижимы или вовсе не достижимы единичными силами. При этом такое сотрудничество должно быть постоянным. Кроме того, в обществе присутствует организация7.

Прав Питер Л. Бергер, писавший, что «общество означает широкий комплекс человеческих отношений или... взаимодействий. Слово “широкий” в данном контексте трудно определить количественно. Социолог может говорить об обществе, включающем миллионы людей… а может обозначить этим термином гораздо меньшую по численности совокупность… Им обозначают, скорее, достаточно отчетливо выделяемый для самостоятельного анализа комплекс отношений, понимаемый как некое автономное целое, существующее наряду с другими, ему подобными»8.

Следовательно, общество характеризуется тем, что в нем происходит взаимодействие между лицами, его составляющими; могут появляться некие институты, а также общие цели и ценности. Это взаимодействие (связь, объединение) происходит в той или иной мере как в общемировом обществе, так и в обществах отдельных государств, и в различных социальных общностях. Данные общности, с одной стороны, являются частью общества («впаяны» в него) и в этом смысле едины с ним, но, с другой стороны, будучи образованными на основании определенного признака, внутри себя могут содержать присущие только им связи, институты и ценности.

В социологии сложились разные подходы к обществу, например, неодинаково его рассматривают функционалисты и сторонники теории конфликта.

Тем не менее следует согласиться с Н. Смелзером в том, что имеющиеся подходы необязательно противоречат друг другу, а характеризуют разные стороны такого сложного явления, как общество. Безусловно, общество не могло бы существовать без некоторых общепринятых ценностей и должно достигать какой-то меры интегрированности, иначе его нельзя было бы назвать обществом. Вместе с тем вполне понятно, что многие группы внутри общества находятся в состоянии конфликта, что постоянно происходят перемены9.

Общество характеризуется определенной самостоятельностью в отношении составляющих его субъектов. Герберт Спенсер писал, что «мы имеем право смотреть на общество как на особое бытие (entity), ибо хотя оно и слагается из отдельных (discrete) единиц, однако же постоянное сохранение, в течение целых поколений и даже веков, известного общего сходства в группировках этих единиц в пределах занимаемой каждым обществом местности указывает на известную конкретность составляемого им агрегата»10.

Подобный подход был предложен представителями органической школы социологии, отождествлявшими общество с биологическими организмами. Разумеется, его не стоит принимать безоговорочно. Необходимо также добавить, что излишняя увлеченность таким подходом приводила некоторых авторов к выводу об исключительном значении общества и превалировании его интересов над всеми иными, вследствие чего отдельный индивид и его интересы не представляют никакого значения, будучи лишь частью некоего значимого целого. Тогда как очевидно — и вся мировая история подтверждает, что человек (каждый, отдельный) — это самостоятельная ценность, не поглощаемая совокупностью других людей. В то же время история говорит о том, что индивид сильнейшим образом зависит от общества. Г.Ф. Шершеневич писал, что человек испытывает страдание, когда задевают общественную среду, в которой укладываются его ближайшие социальные интересы. Общество сильнейшим образом влияет на человека, формирует его личность. Вместе с тем и личность влияет на общество. По его мнению, чем примитивнее общество, тем меньше индивидуальности в каждом человеке, соответственно в развитом обществе люди индивидуальны11.

1.1.2. Нередко обществами именуют населения отдельных государства. С одной стороны, такой подход не содержит ошибки, поскольку имеет четкий критерий, по которому соответствующее сообщество выделяется: включение лиц в состав населения государства. Выделение же соответствующего сообщества необходимо, поскольку именно население в первую очередь должно определять судьбу государства, а государство — служить своему населению. С другой стороны, важно понимать и учитывать, что общества-населения отдельных государств не представляют собой некую однородную совокупность индивидов, потому что население государства — это лишь одно из вероятного множества сообществ, в которые могут быть включены те, кто такое население составляет. Во-первых, в границах самого государства его население всегда разделяется на множество сообществ (по признаку принадлежности к конкретному племени, проживания на определенной территории, этносу, касте, классу, национальности, полу, вероисповеданию и др.). Во-вторых, население одного государства постоянно взаимодействует с населением других государств, что приводит к формированию определенных новых или сохранению давно существующих сообществ.

Истории известны многие примеры того, как население отдельных государств могло воспринимать сограждан, проживающих на иных территориях того же государства, в качестве чужаков, при этом чувствуя единство с иностранцами12.

Находящиеся в границах одного государства социальные общности различны. Они могут иметь как обширные, так и минимальные социальные связи с другими общностями. Кроме того, социальные связи между общностями, да и сами социальные общности могут выходить за пределы государства.

Как показывает история, взаимодействие между многими народами было всегда, однако значительное число общностей не просто не контактировало с другими, но даже не знало об их существовании13. Обширные социальные общности, выходящие далеко за пределы границ отдельных государств, также существовали довольно давно. Однако даже несмотря на это современная ситуация радикальным образом отличается. Благодаря новым способам передвижения и передачи информации существенно облегчилось установление и поддержание контактов между людьми, проживающими за тысячи километров друг от друга. Они нередко составляют различные социальные общности, члены которых рассредоточены в разных странах. По всему миру происходит постоянное взаимодействие между различными лицами и их группами, что порой приводит к формированию еще более крупных общностей, включающих многих жителей Земли. Например, локальные общности любителей животных или ратующих за защиту окружающей среды в совокупности формируют общемировые общности, преследующие соответствующие цели. В настоящее время в полном смысле слова можно говорить о глобальном обществе как обществе, объединяющем в своем составе общества всех стран мира (всё человечество, всех жителей Земли)14.

О четко определяемых границах обществ — населения государств — сегодня можно говорить, пожалуй, в отношении населения государств с тоталитарным или авторитарным политическим режимом, устанавливающих запреты или существенные ограничения для своих граждан на выезд в другие страны и на контакты с иностранцами. Такие общества считаются закрытыми в противоположность открытым обществам, постоянно взаимодействующим с другими15. Однако говорить об абсолютно закрытых обществах в настоящее время не приходится, поскольку современные информационные технологии практически исключают возможность полной изоляции населения какого-либо государства от остального мира.

Одно и то же лицо может одновременно входить в несколько социальных общностей, образованных по различным основаниям. Социальные общности могут то образовываться, то исчезать, характеризуясь большей или меньшей устойчивостью16. Так, например, если общности, образованные по национальному или религиозному признаку, сохраняются вне зависимости от места проживания или нахождения их конкретных представителей, то общности, основанием которых является проживание в определенной местности, могут постепенно распадаться по мере того, как большинство их членов покидает эту местность.

Во многих случаях лицо может выйти из общности, в других же — членство в ней пожизненно (например, в силу принадлежности к той или иной касте в Индии). Принадлежность к общности может иметь различное значение для ее членов.

Наличие общности далеко не всегда основывается на том, что ее члены постоянно друг с другом взаимодействуют. Например, определенные лица, однажды оказавшиеся заложниками террористов, вполне вероятно, сохранят чувство единства навсегда. Они всю жизнь будут воспринимать себя, как и других находившихся с ними лиц, и вне взаимодействия с ними — в качестве бывших заложников.

Заметим также, что и люди, даже никогда не видевшие друг друга и не взаимодействовавшие между собой, могут объединяться в весьма устойчивую самостоятельную социальную общность. Например, такую общность способны породить чувство почтения или неприязни к определенным историческим деятелям, событиям и т.п.

1.1.3. Принадлежность индивида к определенной общности может быть жизненно важной для него. По словам Евгения (Ойген) Эрлиха, «индивид так надежно включен, интегрирован, зажат в состав сообщества, что существование вне данной группы было бы для него невыносимо, часто даже невозможно»17. Это можно подтвердить таким примером: «Как друзья, так и враги церкви удивляются тому крепкому социальному строю, который создан правопорядком католической церкви. Вместе с тем церковное право обязательно только для незначительной части населения, а там, где церковь отделена от государства, совсем не гарантировано с помощью государственного принуждения, поэтому вся социальная структура церкви преимущественно, а иногда и полностью зиждется на общественной основе»18.

Сосуществование в рамках глобального общества и даже в рамках общества одного государства различных социальных общностей нередко приводило к противостоянию между ними. И нередко в определенные исторические периоды более сильные социальные общности буквально уничтожали иные общности или ставили их в нечеловеческие условия существования. Так было, например, в случаях геноцида и т.п. В других ситуациях представителей тех или иных общностей могли ограничивать в правоспособности и пр. При этом причины притеснений членов одних общностей представителями других общностей разнообразны. Среди них, например, страх перед малоизвестным, непонятным, опасным, а именно так нередко видят члены одних общностей представителей других общностей. В частности, такое встречается у одних этнических групп в отношении других этнических групп, а также во множестве иных случаев.

Довольно часто человек считает правильным лишь то, что близко ему, с чем он солидарен, что ему понятно. Противоположное этому воспринимается как ошибочное, менее значимое, подлежащее ограничению или даже уничтожению19.

Многие исследователи отмечали, что среди причин угнетения одних лиц и их общностей другими лицами и общностями особое место занимает такое явление, как эгоизм20. «Я» плюс «ты» равняется «мы», а «нам» противостоят все «другие». Долгое время человек себя и свое племя противопоставлял всему остальному миру. Некая зацикленность на себе (своем) видна даже в том, что человек вольно или невольно помещает общность, к которой принадлежит сам, в центр событий21. Противоположение себя всем остальным прослеживается в истории многих народов22.

По мысли Г.Ф. Шершеневича, человек совершает действие, насколько оно способно привести к цели, подсказываемой эгоизмом, которое целесообразно для него23. Биологи проявление эгоистического начала в человеке и в группах людей объясняют тем, что оно помогает выжить человеческому виду. Иными словами, уничтожение одного племени другим можно считать оправданным, если это дает победившему возможность дальнейшего существования. В истории человечества можно встретить случаи, когда абсолютно нормальным считалось уничтожение тех индивидов, наличие которых отягощало жизнь племени, например калек и стариков24. Однако постепенно с развитием человека и общества ситуация изменялась. Так, во многих племенах переставали уничтожать стариков, однако подобные изменения далеко не всегда были связаны с развитием гуманизма, а зачастую основывались на переосмыслении той ценности, которую представляют старики для племени, поскольку они оказались полезны как минимум тем, что могли передать молодому поколению свой жизненный опыт25.

Однако сказанное вовсе не исключает и того, что постепенное развитие человека и общества некоторым образом умеряет присущий человечеству эгоизм, оставляя место до той или иной степени гуманному и даже альтруистическому началу26. Вряд ли исключительно эгоистическими соображениями можно объяснить, почему в настоящее время многие государства не просто сохраняют жизнь лицам, которые подчас совершенно не способны приносить обществу очевидную выгоду (например, лицам с врожденным слабоумием и т.п.), а стремятся создать им нормальные условия для существования. Более того, человечеству свойственны даже такие формы альтруизма, которые направлены не на свой вид и которые зачастую не имеют явно выраженной выгоды для человека. Такова, например, деятельность, направленная на помощь животным, нередко осуществляемая исключительно из уважения к жизни другого существа (из жалости к нему). Безусловный альтруистический элемент содержится в деятельности по помощи, оказываемой беженцам, вынужденным переселенцам и т.д. Известный теоретик права В.М. Хвостов писал, что если первоначально социальное чувство первобытного человека распространяется лишь на членов одной орды, а во всех чужих дикарь видит врагов, то позднее оно расширяется количественно и обусловлено множеством выгод, которые несет подобное совместное общежитие. Наконец, наступает время, когда в каждом человеке как таковом начинают видеть своего ближнего. Впрочем, признавал ученый, что «это чувство единства всего человеческого рода и в настоящее время находится в состоянии весьма слабого развития»27.

Биолог А.В. Марков писал: «Враждебность к чужакам и вóйны с иноплеменниками были неотъемлемой частью нашей эволюционной истории… К счастью, эволюция дала человеку еще и разум, и поэтому мы можем и должны подняться над своими биологическими корнями и пересмотреть устаревшие этические рамки, которые эволюция навязала нашим предкам»28. Заметим, что в многочисленных исследованиях в разных областях науки отмечается, что с повышением уровня развития человека и общества сильнее проявляется толерантное отношение одних лиц и их общностей к другим не похожим на них лицам и общностям29.

Идеи гуманизма находили отражение в философских трудах множества выдающихся мыслителей. В свою очередь, трагические события, произошедшие в XX в., привели к интенсивному развитию идей гуманизма, многие из которых были закреплены в международных правовых актах.

В связи со значительными историческими преобразованиями, усилившими роль и значение отдельного человека, определившими его как независимую ценность, а не средство для существования общества и государства, в частности, привели к признанию того, что человек может быть ограничен в реализации своих потребностей и свобод лишь в случаях очевидной необходимости в этом. Признание значимости отдельных членов общества и прáва быть индивидуальным во многом предопределил и выход из тени, и открытое существование тех социальных групп, которые образовывались на основании индивидуальностей отдельных членов общества, но ранее не понимались остальным обществом, а из-за этого запрещались.

Такое положение вещей, по нашему мнению, является правильным, поскольку дает реальную основу для сосуществования различных членов общества и их групп (общностей); разумного ограничения эгоизма представителей одних групп в отношении других групп30. При этом сосуществование должно основываться на постулате, согласно которому наличие чего-то иного, не похожего на то, что привычно и близко само по себе, не служит основанием для отторжения, запрещения или угнетения такого иного. Ведь иной еще не значит враг. При этом, думается, целиком можно согласиться с идеей, нередко приписываемой известному философу Мерабу Мамардашвили, о том, что «образ врага — это разрушительная психическая сила. Не враг вызывает подозрение, а подозрение рождает врага».

1.1.4. Общество, как уже было сказано, — в определенном смысле самостоятельное явление по отношению к составляющим его членам. В связи с этим общество может иметь свои интересы. Однако, конечно же, необходимо понимать, что такие собственные интересы не исключают того, что в их удовлетворении заинтересованы члены общества. При этом общественный интерес — это интерес, который не может быть четко разделен на отдельные интересы между всеми членами общества, т.е. такой интерес является неделимым. Если происходит нарушение такого интереса, то страдают все члены общества, в случае же удовлетворения полезный эффект получают также все они.

Общественные интересы тесно связаны с такими явлениями, как общие блага, с помощью которых они удовлетворяются. Как отмечает В.С. Нерсесянц, идея общего блага впервые встречается у Сенеки, однако данное понятие по существу разрабатывалось еще древнегреческими авторами “bonum commune”31.

Ответ на вопрос, что собой представляет такое благо, по-разному решался мыслителями. Известно понимание общего блага, предлагаемое, например, Платоном32, изобретателями способных осчастливить всех утопических общественных строев33.

В различные исторические периоды в зависимости от множества факторов (в том числе от уровня развития культуры, науки и пр., от того, какое место в системе общества занимала та или иная социальная группа, а также от того, признавалась ли обществом ценность отдельных его членов, или нет) неодинаково решался вопрос о том, что полезно, а что опасно как обществу в целом, так и отдельным социальным группам; что образует признаваемый и поддерживаемый государством и учитываемый позитивным правом общественный интерес.

Известный антрополог Эд.Б. Тайлор утверждал, что человечество никогда не могло жить в виде простой толпы личностей, занятых каждая своим особенным делом. Понимание общего интереса было известно древнему обществу, в семьях. От семьи это распространилось шире — к племени, разросшемуся из семьи34. Например, в некоторых случаях тесное общение с иностранцем рассматривалось как действие, причинявшее вред всему обществу, а дети, рожденные от такой связи, считались изгоями, а у некоторых народов даже уничтожались. Нередко в качестве вреда общественному интересу трактовалось проявление некоторых свобод как отдельных социальных групп, так и индивидов. Так, в некоторых случаях угроза патриархальным ценностям, выражавшаяся, например, в том, что женщины ведут себя слишком свободно, скажем, пытаются самостоятельно управлять своими хозяйствами, рассматривалось как угроза самому обществу. И нередко в судах против таких независимых женщин возбуждались дела35. Аналогичных примеров можно привести множество.

В настоящее время также обнаруживается множество вариантов общих благ, предлагаемых различными авторами. И именно интересы в указываемых именно ими благах (но не в каких-то иных) предлагается считать общественными интересами.

Однако никто лучше, чем великий и непревзойденный философ Иммануил Кант, не показал несостоятельность любых навязываемых всем и каждому общих благ. Философ писал: «Свобода [члена общества] как человека, принцип которой в отношении устройства общества я выражаю в следующей формуле: ни один не может принудить меня быть счастливым так, как он хочет (так, как он представляет себе благополучие других людей); каждый вправе искать своего счастья на том пути, который ему самому представляется хорошим, если только он этим не наносит ущерба свободе других стремиться к подобной цели — свободе, совместимой по некоторому возможному общему закону со свободой всех (т.е. с их правом искать счастья). Правление (Regierung), основанное на принципе благоволения народу как благоволения отца своим детям, иначе говоря, правление отеческое (imperium paternale), при котором подданные, как несовершеннолетние, не в состоянии различить, что для них действительно полезно или вредно, и вынуждены вести себя только пассивно, дабы решения вопроса о том, как они должны быть счастливы, ожидать от одного лишь суждения главы государства, а дабы он и пожелал этого — ожидать от одной лишь его доброты, — такое правление есть величайший деспотизм, какой только можно себе представить (такое устройство, при котором уничтожается всякая свобода подданных, не имеющих в таком случае никаких прав)»36. Из этого видно, что насильно нельзя осчастливить ни отдельного человека, ни социальные общности, ни общество в целом.

Авторы, предлагающие свое видение общих благ и, соответственно, считающие, что именно в таких благах заключаются общественные интересы, зачастую полагают, что любые иные интересы, в том числе социальных общностей, — это частные интересы. Однако такой вывод, мягко говоря, неточен, и дело вот в чем. Общественные интересы действительно являются общими для членов общества. В то же время точно так же интересы любой социальной общности являются общими для ее членов. Конечно же, можно сказать, что интересы таких общностей и их совокупностей являются частными по отношению к более крупным общностям, в которые они интегрированы, например, в общность, которую составляет население того или иного государства. Однако, исходя из этой логики, интересы указанного сообщества (населения государства), в свою очередь, являются частными в соотношении с интересами глобального (общемирового) общества, и, следовательно, только интересы последнего можно считать общественными. Думается, при подобном подходе понятие «общественные интересы» чрезвычайно сужается, обедняется.

Общественными интересами должны признаваться как интересы глобального общества, обществ-населений отдельных государств, так и интересы отдельных социальных общностей (вне зависимости от того, состоят они лишь из части населения отдельного государства или же включают представителей населения разных стран).

Несомненно, нельзя считать общественными исключительно интересы некоего большинства. То обстоятельство, что ему противостоит некое меньшинство, не означает, что интересы меньшинства не общественные. При этом думается, что в целом под общественным интересом нельзя непременно понимать общий интерес всех человеческих индивидов и их групп. Откровенной утопией представляется ситуация, когда абсолютно все индивиды (их общности) являются сообладателями некоего общего для всех и каждого интереса, поскольку интересы как минимум некоторых из них будут такому интересу противостоять — идет ли речь о глобальном (мировом) обществе, или же об обществе-населении отдельного государства. Например, даже в ситуации всеобщего интереса, существовавшего во время Второй мировой войны и заключавшегося в необходимости победы на фашистской Германией и свержения фашистского режима, интересу обществ множества государств, который поистине носил всеобщий характер, противостояли интересы лиц, поддерживающих фашизм. Общественному интересу в сохранении памятников мировой культуры противостоят те, кто их разрушает подобно боевикам «Исламского государства»37 и т.п.

В жизни общественные интересы чрезвычайно многообразны, нередко противоречивы, и их возникновение, существование и исчезновение обусловлено множеством факторов. Более того, существование социальных общностей и их интересов не зависит от того, признаны они остальным обществом или нет. Необходимо понимать, что общности сами определяют, что считать благом и в чем заключается его положительный эффект. При этом для одних общностей интерес может заключаться в том явлении (для них оно будет благом), которое для других общностей безразлично, ненужно, непонятно или неприемлемо (т.е. благом не является). Так, например, очевидно, что у группы рабов имелись свои интересы вне зависимости от того, признавали эти интересы свободные люди или нет. Потребность рабов в освобождении от рабства была вызвана самим состоянием рабства, исчезновение которого привело к исчезновению соответствующей социальной общности вместе с ее потребностями. Сказанное, конечно же, не исключает того, что у сообществ и глобального мирового общества могут быть определенные общие, универсальные интересы, например, в безопасности и свободе; в соответствии позитивного права уровню развития общества и существующим в нем многообразным интересам; в наличии механизмов, обеспечивающих действительную, а не мнимую защиту прав и интересов членов общества и др. Однако многие присущие отдельным общностям интересы могут не носить такого универсального характера, что не выводит их из числа общественных.

В связи со сказанным под общественным интересом можно понимать интерес как мирового сообщества в целом, так и отдельных социальных общностей, а сам интерес считать потребностью в определенном благе, т.е. в том, что для указанного сообщества и различных социальных общностей имеет положительный эффект. Характер же такого эффекта (то что он положительный) определяется самой социальной общностью и не зависит от оценок, даваемых ему иными сообществами.

Общественные интересы, как и многие другие, могут носить перманентный характер, а могут возникать и исчезать. Например, интерес всего человечества заключается в сохранении на планете Земля пригодного для дыхания воздуха, и такой интерес постоянен, хотя в зависимости от состояния экологии может изменяться мера необходимости его защиты.

Определенная историческая личность может иметь значение для отдельной социальной общности. Следовательно, такая общность имеет интерес в том, чтобы знания об этой личности передавались будущим поколениям, а также в том, чтобы ее доброе имя никем не дискредитировалось. Однако переоценка исторической роли такой личности может привести к исчезновению указанного выше и связанного с ней интереса или как минимум к сокращению общности, являющейся его носителем. Так со всей очевидностью в настоящее время по сравнению с периодом существования СССР значительно сузилась общность, имеющая интерес в почитании памяти советских вождей.

В заключение вводных положений заметим также, что от того, признаны ли та или иная социальная общность и ее потребности остальным обществом и государством, зависит то место, которое группа занимает в обществе, а также то, насколько ее интересы поддерживаются государством и учитываются действующим правом.

Право и общество и его интересы теснейшим образом взаимосвязаны и взаимозависимы. Однако сами по себе указанные явления, а также их связи сложны и многогранны, что, наверное, исключает возможность полного и всестороннего их исследования в рамках одной даже обширной работы.

Реализация общественных интересов подчинена множеству регуляторов, и право выступает лишь одним из них38. При этом в ряде случаев такой подход вполне оправдан, поскольку отдельные формы общественных интересов эффективно реализуемы и вне сферы права, т.е. в зоне, свободной от него. Однако бывает и так, что вне права обеспечение и защита тех или иных общественных интересов попросту невозможны.

1.2. Право и общественные интересы

1.2.1. Право, бесспорно, — явление общественное: оно представляет собой «общественный продукт и общественный регулятор»39. Вместе с тем согласно широко известному латинскому выражению ubi societas ibi ius (без права нет общества)40.

Однако весь ход человеческой истории, многие события XX в. доказали потребность в праве, а также то, что его дефицит губителен для общества и для отдельных личностей41. Многие философы, социологи, юристы разных эпох утверждали, что право — это не просто данность, присущий обществу атрибут, а ценность. О великом значении права писал выдающийся философ И. Кант. При этом под правом он понимал явление, в основе которого лежит предложенное им же понимание категорического императива. Право по Канту есть совокупность условий, при которых произвол одного лица совместим с произволом другого лица с точки зрения всеобщего закона свободы42. Значение права тем или иным образом подчеркивали Г. Гегель43 и многие другие мыслители44.

Ценность права и невозможность существования общества без него подчеркивается многими видными, в том числе отечественными, учеными-юристами и, в частности, В.С. Нерсесянцем, С.С. Алексеевым, В.А. Тумановым45. Соответственно, важно определиться с ответом на вопрос — были ли в истории человечества периоды, когда общество существовало без права.

Несмотря на очевидную ценность права, в разное время оно учитывало человеческие интересы, включая общественные, не всегда одинаково. В связи с этим указанная проблема далее будет нами затронута, хотя и кратко. Кроме того, известно, что в истории юридической мысли было предложено значительное число подходов к правопониманию. Нам же необходимо понять, какой из них в большей мере соответствует тому пониманию общественных интересов, которое было нами предложено в предыдущем параграфе настоящей монографии.

1.2.2. На вопрос о том, существовало ли право до государства, ученые отвечают по-разному. Получила распространение позиция, что до государства права не было. При этом ряд ученых, исходивших из такого подхода, утверждали, что до государства, а соответственно, и права, были лишь грабеж и насилие
(Иеринг, Стучка и др.).

В свою очередь, другие исследователи утверждают, что право существовало и до государства46. Известный антрополог К. Леви-Стросс писал, что «любое человеческое общество изменяет условия своего физического существования посредством сложного комплекса таких правил, как запрет инцеста, эндогамия, экзогамия, предпочтительный брак между определенными типами родственников, полигамия или моногамия, или просто путем более или менее систематического применения моральных, социальных, экономических и эстетических норм»47. Другой известный ученый Эд.Б. Тайлор утверждал, что «в числе первобытных обществ есть примеры того, как можно было обходиться без полиции. Более сильный не отбирает у слабого, иначе бы племена исчезли. Общество всегда слагается из семей или хозяйств, связанных родственными узами, подчиненных правилам брака и обязанностям родителей и детей». Формы таких правил были разнообразны. Указанный ученый писал, что «всё племя как одно целое может раздавить своим презрением низких и трусливых или дать в награду славу, из-за которой отважные члены рискуют всеми благами и самою жизнью»48.

Многое сковано обычаем, который появился ввиду блага общества или того, что считалось благом для него. Но представляется ли обычай полезным, или нет, с ним придется считаться, даже если его цель позабыта. В одних племенах ценят своих стариков, в других избавляются от них, считая, что делают им добро, — понимание общего блага очень различно. У одних народов убийство без причины считалось неправильным, у других, наоборот, с ним связывалась мужественность. Племя устанавливает свой закон не потому, что убийство человека плохо или хорошо, а потому, что тот или иной подход к этому либо выгоден, либо вреден для него. Причинением вреда обществу считалось хищение имущества у соплеменника, но не у иноплеменника49.

Личность была растворена в обществе, в результате чего, с одной стороны, даже убийство могло быть компенсировано имущественным возмещением в пользу семьи убиенного, а с другой стороны, за действия отдельного лица зачастую отвечало не исключительно это лицо, а то сообщество, к которому оно относилось50.

Многие вопросы, которые современным человеком со всей очевидностью воспринимаются как его личное дело либо личный правовой интерес, в племенах рассматривались как интересы всего общества, а действия, не согласованные с таким интересом, расценивались как действия, идущие против всего общества и причиняющие ему вред. Именно такой подход нашел отражение в существовавших дозволениях и запретах племенного союза.

В определенный период в варварском мире широкое распространение получила экзогамия, запрещавшая браки между представителями одного клана. Нарушение этого правила жестоко наказывалось51. Запрет помогал избежать вредных последствий близкородственных браков52, а также расширять социальные контакты, способствуя формированию отношений с другими общностями53. Сильнейшая сплоченность племени и придание значения именно его интересам выражались в особого рода правах и обязанностях членов племени, составлявших в совокупности их jus gentilicium. К ним относились: право избирать вождей и право их смещать; взаимное право наследования в имуществе умерших членов племени; взаимная обязанность помощи, защиты и отмщения обид и пр. Кроме того, общими были религиозные обряды, кладбище, совет рода и многое другое54.

Из приведенного как минимум видно, что и до появления государства отношения в ранних обществах определенным образом регулировались. Без этого такие сообщества попросту не смогли бы существовать, а значит, в регулировании отношений заключался очевидный общественный интерес. Некоторые ученые называют подобного рода нормы не правом, а предправом и указывают на их отличие от современных правовых норм. Безусловно, в те далекие времена не произошло еще четкой детерминации между нормами морали, правовыми нормами; отношения преимущественно регулировались особого рода запретами — табу и пр.55

Однако вне зависимости от этого выполняемая такими древними нормами функция в определенной мере сходна с той, которую осуществляют современные правовые нормы, и заключалась она в регулировании отношений в общине. Очевидно, что в первобытных обществах через такие нормы реализовывались общественные — общинные интересы, личные же интересы практически не рассматривались в качестве хоть сколько-нибудь значимых56.

1.2.3. Раньше уже было отмечено, что история изобилует примерами того, как одни общности тем или иным образом угнетали другие. В связи с этим в позитивном праве нередко получали отражение интересы лишь отдельных групп лиц, чаще всего тех, кто находился у власти. Интересы же других групп лиц не учитывались правом, или же их реализация вовсе запрещалась. Члены таких общностей нередко либо абсолютно не признавались субъектами права, либо были существенно ограничены в правоспособности (рабы, представители отдельных каст, национальностей и т.д.). При этом зачастую, даже признавая какие-то интересы, право не обеспечивало эффективных механизмов их реализации. Тем или иным образом в истории человечества происходил поиск права, которое, пусть и неоптимально, учитывало бы разнообразные интересы и обеспечивало их реализацию, но и виделось разумным57.

Мыслители предлагали множество подходов к праву. В нашем понимании только тот подход к нему правилен, который в большей мере соответствует общественным интересам. При этом в отношении данных интересов мы исходим из такого их понимания, которое было предложено в предыдущем параграфе настоящей монографии.

Понятно, что рассмотрение всего многообразия подходов к праву не является целью нашего исследования, а потому мы затронем лишь некоторые из них58.

Чаще всего, когда говорят о праве, имеют в виду положительное (позитивное) право, т.е. право, созданное государством. Классическое понимание позитивизма (по Дж. Остину) рассматривает право исключительно как приказ суверена59. Известно, что право, исходящее от государства, очень по-разному отражало интересы различных лиц и их общностей, зачастую попросту игнорируя или даже умаляя их. При этом сами представители позитивизма, прекрасно это понимая, искали способы ограничения государственной власти, максимально возможного учета разнообразных интересов. В этом плане особого внимания заслуживают воззрения Георга Еллинека60. Он был одним из тех, кто предложил идею самоограничения государства созданными им же самим правовыми нормами, а также универсальности прав человека, которые должны закрепляться в законах61. В работе «Права меньшинства» ученый утверждал, что принадлежащий большинству решающий голос в настоящее время кажется абсолютно естественным, однако такой подход существовал не всегда. Он был известен демократиям первоначального мира, но при этом в те времена права меньшинства не игнорировались. Большинство не могло определять судьбу меньшинства.

Мысль, что двое значат больше, чем один, противоречила индивидуалистическим началам, в частности, имевшим место в германских народах. В средневековых положениях часто встречается подход, согласно которому голоса надо взвешивать, а не считать. Многие решения принимались единогласно. И лишь под конец Средних веков можно встретить подход, в соответствии с которым меньшинство должно подчиняться большинству.

Г. Еллинек вслед за многими видными мыслителями своего времени (ст. Миллем, Г. Спенсером, С. Мэном, А. Токвилем и др.) полагал, что права меньшинства по объему равны правам личности, а существование признанных законом прав личности служит преградой (непреодолимой) воле большинства. Личности и меньшинству принадлежит право протеста против любых попыток большинства вторгаться в изъятую из его ведения область. Мерами защиты меньшинства служат организация независимого суда, учреждение административной юстиции, децентрализация управления, развитие местной автономии. Специальные законы, суживающие свободу отдельных классов населения, недопустимы. Не путем победы большинства должны приниматься обязательные для всех постановления, а путем компромисса — единственного приличествующего конституционному государству способа решения вопроса62.

Понятно, что позитивное право в XX в. постепенно вобрало многие идеи самоограничения государства, однако вследствие этого в идеологии учение о том, что помимо реального государства и позитивного права существует еще куда более разумное идеальное естественное право, зачастую рассматривалось как излишнее, поскольку государство и охраняемый им правопорядок объявляются тем конечным пунктом истории, достигнув которого естественно, правовые принципы якобы превращаются в действительность63. Однако «позитивизм справедливо упрекали в том, что с его позиций оказалась невозможной юридическая дисквалификация фашистского, гитлеровского законодательства, попиравшего элементарные принципы человечности, морали, демократии. После краха гитлеровского государства этот дефект юридического позитивизма стал особенно очевидным. Он приобрел и практический аспект в связи с международно-правовым осуждением законодательства, противоречащего принципам человечности, его создателей и даже некоторых исполнителей, в том числе и судей… Впервые в истории была юридически подтверждена несостоятельность ссылки на обязанность соблюдать преступный закон только потому, что формально он является законом»64.

В связи со сказанным невозможно обойти стороной естественное право, противопоставляемое положительному (позитивному праву), поскольку в нем, в отличие от законодательства, всегда находили отражение идеи разума и справедливости65; не просто обнаруживались, но учитывались интересы тех лиц и их групп, которые позитивное право игнорировало.

Известно, что естественное право зачастую не признавалось в качестве реально существующего, а считалось лишь некими моральными требованиями, предъявляемыми к праву66.

Однако следует заметить, что идея естественного права чрезвычайно живуча, и никакая другая юридическая конструкция в этом смысле не может составить ей конкуренцию, что очевидно подтверждает общественную потребность в реальности такого права. При этом, даже несмотря на определенную эволюцию представлений о естественном праве, многие его положения остаются неизменными67.

Известно, что ограничение произвола со стороны законодателя искали далеко не только в естественном праве, но и в самом позитивном праве. Речь, в частности, как было сказано выше, шла об идеях самоограничения государства, предложенных в том числе Г. Еллинеком. Однако, как считал Л. Дюги, чистый позитивизм в любом случае «легко делается орудием деспотизма»68. Теория же самоограничения государства тем правом, которое оно само создало, представляет собой не что иное, как «странное самоограничение, которое зависит от воли того, к кому оно обращается!»69 А следовательно, рассчитывать исключительно на него весьма опрометчиво.

Мы не можем в рамках нашего исследования не упомянуть так называемую юриспруденцию интересов. Одним из основоположников этого направления был видный немецкий ученый Рудольф фон Иеринг. Его позиция в значительной мере сформировалась в полемике с представителями исторической школы права70.

Иеринг не идеализировал право и относился к нему довольно прагматично. По его мнению, создателем права является цель, целью же — интерес. Право направлено на удовлетворение интересов и их защиту71. Указанный автор писал, что цель в праве — это мир, средство же для достижения этой цели — борьба. Отмена рабства и иных форм угнетения — результат борьбы. В такой ситуации образуются две партии, первая — исторического права — права прошлых лет, другая — права вечно формирующегося и обновляющегося. Таким образом, право в своем движении — это путь искания, усилий, борьбы, вечного напряжения. Без труда же и борьбы право легко отнять72.

После Р.Ф. Иеринга юриспруденция интересов получила значительное развитие. Концепция ученого подвергалась определенным корректировкам, в том числе и представителями российской правовой доктрины73. Однако в рамках нашего исследования следует обратить внимание на то из ответвлений концепции интересов, которое акцентировало внимание на необходимости их взвешивания74.

Один из видных представителей указанного направления М. Рюмелин утверждал, что правовые нормы покоятся на оценках интересов и улаживании столкновения интересов. «Такое понимание сущности права представителями юриспруденции интересов повлияло и на их подход к правотолкованию. Уяснение смысла нормы и принятие решения по конкретному делу требовало… тщательного изучения реальных интересов, а также интересов тех, кто вообще заинтересован необходимостью разрешить данное конкретное столкновение интересов. Когда круг заинтересованных лиц был определен, то требовалось, с учетом сравнительного взвешивания отдельных интересов, принять решение по делу…» Среди юристов, отстаивающих научность и целесообразность метода взвешивания интересов, не было единства в ответе на вопрос, когда следует использовать этот метод. Ф. Хек склонялся к его использованию лишь в случае пробелов в законе, а Э. Штампе допускал его применение и в противовес закону в ситуации, когда содержание закона нарушает всеобщие интересы. Однако все представители указанного направления исходили из необходимости учитывать при принятии судебных решений интересов как конкретных лиц, так и общественности в целом. И именно такой учет является сущностью права75.

Наконец, нельзя не упомянуть социологическую школу права76. Общество представляется Е. Эрлиху совокупностью различного рода союзов и объединений, начиная от семьи, торгового товарищества, общины и кончая государством. В «союзе» как клетке общества и нужно искать исходные начала права77. «Где суд должен взять норму для решения дела? Любая такая норма основывается прежде всего на внутреннем порядке, установленном в данном союзе, т.е. на тех правовых фактах, которыми обусловлен этот порядок… Все эти правовые факты должны лечь в основу решения такими, какими они сложились в данном союзе до возникновения спора… Таким образом, “живое право” Эрлиха ведет к обоснованию свободы судейского усмотрения»78.

1.2.4. Какой подход к праву необходим в настоящее время? Сергей Сергеевич Алексеев писал, что «каждое исторически конкретное общество объективно требует строгого определения сферы социального регулирования («не больше» — «не меньше»), иначе неизбежны отрицательные последствия для социальной системы — ее неорганизованность или, наоборот, ее излишняя регламентация»79. По словам В.М. Хвостова, «только то право может рассчитывать на практический успех, которое откликается на запросы, выдвигаемые жизнью… Право, не отвечающее запросам жизни или не соответствующее культурному уровню народа, было бы правом мертвым; такие нормы… не могли бы с успехом применяться на практике»80.

Какое понимание права нужно современному обществу и каким оно должно быть с учетом того подхода к общественным интересам, который представлен в первом разделе настоящей монографии, и тех концепций правопонимания, которые были нами освещены?

В.А. Туманов писал: «Естественное право выступало как средство против использования властью закона в своекорыстных целях, против того, что позже получило название правонарушающее законодательство… самая большая заслуга доктрины естественного права… в том, что она утверждала идею неотъемлемых прав человека и гражданина; они не дарованы человеку добрым правителем или законодателем, а принадлежат ему от рождения. Особое значение института прав и свобод в его естественно-правовой трактовке признано сегодня всеми основными направлениями и школами правовой мысли, в том числе и враждебными ранее доктрине естественного права. С расширением каталога основных прав и включением в него социально-экономических прав потерял остроту и старый спор о том, чего больше в неотъемлемых правах — “естественного”, на чем настаивала доктрина, или “социального”, идущего не только от природы человека, но и природы данного общества. В частности, именно поэтому представители социологически ориентированных школ констатировали, и не без оснований, что прежде всего новые тенденции и ситуации в движении правовых отношений обнаруживает суд, который… ближе к конкретным жизненным фактам, чем законодатель. Но при этом суд часто оказывается связан устаревшим законом (или прецедентом). Как преодолеть эту коллизию, учитывая медлительность, а нередко и консервативность законодателя? На этот вопрос рассматриваемые школы отвечали требованием расширить свободу судейского усмотрения и даже позволить судье выходить за рамки закона, когда этого требует “живое право”».

Никакие из направлений и школ не претендуют сегодня на то, чтобы располагать истиной в последней инстанции, господствовать на научной сцене. «Можно говорить не только о мирном сосуществовании, но и об известной интеграции этих направлений. Они во многом пошли навстречу друг другу»81.

Ключевым в этом правопонимании является понятие «правовое государство». Именно оно позволило связать воедино столь важное для позитивизма объективное право, систему норм — с представлением о праве как системе прав и свобод человека, на чем настаивала естественно-правовая доктрина; показать основополагающую роль права в жизнедеятельности гражданского общества («порядок общественных отношений»), в функционировании государственности и путях политических институтов; отказаться от формально безоценочного отношения к правовым институтам, подчеркнув прямую связь права и демократических принципов82.

В связи с приведенными соображениями В.А. Туманова заметим, что общей основой для сосуществования различных социальных общностей в той модели, которая была указана ранее, по нашему мнению, является институт прав человека в том его понимании, которое было предложено европейской цивилизацией. При этом, как верно однажды заметила Т.Г. Морщакова, в наличии и обеспечении эффективной защиты таких прав заключается основной общественный интерес. Известно, что взаимоотношения между человеком, социальными общностями и обществом в целом существенно менялись в течение всей истории человечества. Имевшее место зачастую полное «растворение» человека в обществе приводило к тому, что долгое время ему не придавалось значения; человек считался лишь заменяемой деталью более важного целого — общества или государства. Во многом именно в связи с этим большое значение приобрела идея, согласно которой каждый человек — это наивысшая ценность83. Он обладает определенным объемом данных ему в силу рождения неотъемлемых прав и свобод. Эта идея естественного права в настоящее время нашла закрепление в авторитетнейших международных правовых актах, а также во внутригосударственном законодательстве многих стран84. Признание приоритета прав и свобод человека, таким образом позволяет юридически дисквалифицировать расистские и иные дискриминационные законы, цензовые неравенства и любые другие виды так называемого правонарушающего законодательства85. Это приводит к недопущению ситуации, при которой закон используют исключительно как средство подчинения меньшинства и обращения с ним как с проигравшими86.

Майкл Игнатьев писал: «Права человека имеют значение, потому что они позволяют людям помогать самим себе, защищать свою субъективность. Под “человеческой субъективностью” я имею в виду то, что Исайя Берлин называл “негативной свободой”: способность каждого индивида добиваться своих рациональных устремлений без внешних помех и препятствий. “Рациональное” в данном случае отнюдь не обязательно означает “разумное” или “просчитанное”; рациональными я считаю любые намерения и желания личности, не наносящие очевидного вреда другим человеческим существам»87.

Иначе говоря, институт прав человека в понимании, предложенном европейской цивилизацией, и основанный на правовом равенстве людей и их свободе, на самом деле, является необходимым и единственно возможным способом обеспечения реального и в максимальной степени комфортного существования человека в обществе и социальных общностях, а также сосуществования и взаимодействия различных социальных групп.

В данном случае понятно, что признание прав и свобод человека в качестве реально действующего института, более того, имеющего приоритет над другими институтами, способно блокировать всяческие попытки чрезмерного (насильственного) навязывания (внедрения) или даже принуждения к разделению интересов одних лиц и их групп другими лицами и их группами (например, принуждения к исповедованию той или иной религии либо к атеизму); не допускает умаления интересов одних лиц и групп другими лицами и группами (например, путем ограничения различных свобод) лишь по причине отличия таких лиц и их групп от того, что считается в обществе или отдельной, но агрессивной социальной группе правильным88 или идеализируется государством.

Становится практически невозможной ситуация, когда даже потребность в некоем признаваемом определенной социальной общностью благе преломляла бы то, что считается правами и свободами человека, вне свободного выбора человека. Особенно ярко это проявляется в отношении лиц, которые в силу возраста или иных причин не в состоянии решить вопрос о своей судьбе добровольно. Например, очевидное нарушение прав человека в угоду общему интересу социальной группы происходит в ситуации так называемого женского обрезания, применяемого в отношении малолетних девочек. Иначе видится картина в ситуации, когда соответствующие манипуляции над своим телом добровольно и осмысленно дозволяют совершать взрослые дееспособные люди, руководствуясь своими религиозными чувствами. Всё сказанное убеждает, что действие прав и свобод человека на самом деле не только предопределяет свободу индивидов и их групп, но и служит наиважнейшим механизмом защиты от возможного произвола со стороны индивидов и их групп, т.е. обеспечивает баланс, необходимый для сосуществования всех и каждого89.

«Идеология прав человека не занимается — и не должна заниматься — делигитимацией традиционных культур в целом…90 Кабульские женщины, которые приходят в офисы западных правозащитных организаций, ища защиты от Талибана, не перестают быть мусульманскими женами и матерями, им хочется сочетать уважение к собственным традициям с возможностью получать образование и медицинскую помощь… Обоснованность подобных пожеланий подкрепляется тем фактом, что они исходят не от зарубежных правозащитников, но от самих жертв». Из сказанного вытекает также, «что любые человеческие коллективы должны, насколько это возможно, практиковать либо консенсус, либо просто уважение в отношении индивидуального права уйти, когда бремя навязываемых группой ограничений становится невыносимым…»91

В свою очередь, заметим, что принуждение к сохранению членства в той или иной общности92 ведет к тому, что последняя, по крайней мере, в определенной части, в действительности может быть не чем иным, как видимостью, фикцией. Поскольку принуждаемые, на самом деле, ее членами уже не являются, а вынуждены имитировать это.

Повторим важную мысль. Подчеркнутая возможность быть самим собой в контексте прав человека — прочная основа для реализации не только индивидуальных, но и групповых общественных интересов. Например, признание права женщин на образование предопределяет, что их общий интерес в равных с мужчинами условиях поступления в вузы и в дальнейшем запрете дискриминации при трудоустройстве теперь может быть реализован и защищен в случае его нарушения и т.д.

Одна из проблем прав человека заключается в том, что далеко не все акторы общественной жизни согласны принимать их универсальность, либо же потребность в них вообще ставится под сомнение или даже с рвением отрицается. Такое часто встречается в ситуации, кода на эти права пытаются опереться лица и группы, которые имеют интересы, не понимаемые или не одобряемые другими. Но как только кто-то начинает умалять интересы тех, кто такие права прежде отрицал, такие отрицавшие вдруг вспоминают о правах человека и начинают ревностно их отстаивать. Однако права человека в каждом конкретном случае будут действовать лишь тогда, когда человек начнет признавать их не только за собой, но и за любым другим, в том числе существенно отличающимся от него человеком.

Далее заметим. Несмотря на то что права человека в целом служат основой сосуществования различных социальных групп и реализации их интересов, для детализации регулирования зачастую необходимого, важно также обнаружение дополнительных «материалов», из которых можно формировать нормативные положения, упорядочивающие общественные отношения.

Такими материалами могут служить принципы права, как выработанные мировым сообществом в целом, так и в более узких масштабах (в сообществе государств или даже отдельном государстве). Ориентиром должны быть обнаруживаемые в процессе жизни общества интересы, нуждающиеся в правовой регламентации и защите. При этом необходимо соблюдать баланс интересов93 путем их взвешивания согласно одной из описанных ранее концепций подходов к праву94.

Перечисленные положения мы называем правовыми универсалиями, которые безусловно должны учитываться при создании законов, а также в процессе правоприменения. В данном случае, конечно же, не обойтись без подходов социо­логической школы права, как минимум определяющей, что само право (или потребность в нем) нужно искать в обществе и реально существующих в нем отношениях. Особое место среди всех правоприменителей, бесспорно, занимает суд, который окончательно определяет, каковы действительные правоотношения между тяжущимися. Однако суд нельзя относить исключительно к правоприменителям, поскольку он вносит значительный (если не сказать великий) вклад в развитие права.

Основная задача права — обеспечение сосуществования в рамках одного пространства различных лиц и их групп, которые могут иметь различные интересы, а также ценности95. При этом реализация интересов одних лиц и их групп может ограничиваться или запрещаться только в случае, если она способна причинить очевидный и существенный вред другим лицам и их группам96, и в первую очередь при условии невозможности компромиссного решения. В тех случаях, когда существованию общества ничто не угрожает, государство в идеале должно обеспечивать сосуществование различных индивидов и их групп. Путем постоянного взаимодействия как между членами отдельных социальных групп (общностей), так и между самими группами (общностями) (при условии определенного обуздания каждой из них своего эгоизма) постепенно формируются условия, дающие возможность для более-менее адекватного сосуществования97.

Я исхожу из того, что право не должно повсеместно вторгаться в жизнь общества. Общество не может нормально существовать вне зоны, свободной от права. Размеры же такой зоны должны быть значительными, так как реализация различных общественных интересов по большей части осуществляется вне права, то и потребности в правовом обеспечении таких интересов может не возникнуть. Право же, в свою очередь, не просто должно регулировать наиболее важные общественные отношения, оно становится необходимым прежде всего тогда, когда неправовые социальные регуляторы не справляются со своими функциями или справляются недостаточно эффективно; тогда, когда в случае возможного противоречия интересов различных лиц и их групп вопрос не может быть решен вне принудительной силы со стороны публичной власти98.

Безусловно, возникает вопрос, какие именно общие принципы составляют те самые правовые универсалии, о которых было сказано ранее. Полагаем, что в первую очередь речь идет о таких правовых началах, которые, очевидно, должны признаваться непосредственно действующими в государствах, признавших человека, его права и свободы высшей ценностью99. В связи с этим следует исходить из того, что наиважнейшее значение среди принципов-универсалий имеет такой принцип международного права, как уважение прав человека и основных свобод100. Во многом благодаря именно этому принципу права человека включаются в основу правопорядка государства (что важно, прежде всего тогда, когда естественно-правовое правопонимание в нем не развито) и должны применяться его судами при рассмотрении различных дел. Указанный принцип лежит в основе так называемого международного права прав человека, включающего в себя и другие общие правовые начала, которые также относятся к универсалиям, в частности принцип недискриминации101.

К имеющим значение в контексте рассматриваемого вопроса также следует отнести общие для многих стран принципы демократии102 и верховенства права, гуманизма, юридического равенства, обеспечения судебной защиты нарушенных прав, справедливости103 и некоторые другие.

Как было сказано, к принципам права, которые должны применяться судами в качестве универсалий, должны быть отнесены и те, которые признаются в определенных сообществах государств. Примером в данном случае может выступать Совет Европы, в котором базовое для правотворчества и правоприменения значение имеют нормы — принципы, закрепленные в Конвенции о защите прав человека и основных свобод (заключена в Риме 4 ноября 1950 г.) и развитые Европейским судом по правам человека104.

Как было сказано ранее, общественные интересы, которые должны служить ориентиром для правового регулирования, а также при рассмотрении дел судами, и соблюдение баланса которых необходимо, могут быть разнообразными. Проиллюстрируем сказанное примерами. Рассмотрим случаи, когда необходимый баланс интересов обеспечен в законодательстве, а также когда таковой отсутствует.

Известно, что во многих современных конституциях в настоящее время закреплен принцип светскости государства. В светском государстве гарантируется и обеспечивается свобода совести и вероисповедания, т.е. право человека как быть атеистом, так и верить в божественную силу в соответствии с учением той или иной свободно выбранной им религии (вероисповедания), а также право человека на беспрепятственное отправление культов и обрядов в соответствии с этим учением и др.105 К светским государствам, согласно ст. 14 Конституции 1993 г., относится и Россия.

Значительный объем связанных с вероисповеданием вопросов не входит в светском государстве в сферу правового регулирования106. В таком государстве реализация религиозных предписаний происходит преимущественно добровольно — за счет того, что член той или иной религиозной группы считает возможным принять их для себя в качестве правильных, а не по принуждению107.

Если государство имеет религиозную или, наоборот, атеистическую окраску, таким государством в первую очередь учитываются лишь те общественные интересы, носителями которых выступает (выступают) определенная общность (общности), индивиды ее (их) составляющие, а также создаваемые такими общностями организации. Интересы же иных социальных групп и их членов в таких случаях нередко либо игнорируются, либо даже подавляются. Соответственно, в религиозных вопросах сосуществование и баланс интересов различных социальных общностей обеспечиваются именно принципом светскости государства и свободой совести и вероисповедания, которые выступают вследствие этого общественной ценностью для всех таких общностей108.

Понятно, что в современном позитивном праве далеко не всегда учитываются различного рода интересы, даже когда в этом есть потребность, а также не обеспечивается баланс интересов. Например, с целью обеспечения интересов общества во многих странах мира вводятся ограничения на курение табака. Понятно при этом, что, если бы оно было запрещено полностью, то потребности группы курящих людей абсолютно не учитывались бы. Более того, такие потребности не в должной мере учитываются и тогда, когда курение в общественных местах запрещается полностью. Логичным компромиссом между интересами курящих и некурящих людей является создание в общественных местах отдельных зон для курения и т.д.

Общеизвестно, что в настоящее время во всем мире значительное развитие получило движение по защите животных, например, бездомных собак и кошек. Бесспорно, что любители животных образуют самостоятельную социальную общность, имеющую свой интерес по защите животных. Однако невозможно отрицать, что неконтролируемое размножение бездомных животных в населенных пунктах способно нанести вред обществу. Соответственно необходимо обеспечение нескольких общественных интересов:

• в гуманном и ответственном отношении к животным, обеспечении сохранения их жизни, здоровья и комфортного существования;
• в предупреждении распространения животными инфекционных заболеваний;
• в обеспечении защиты общества от нападения животных, в том числе не имеющих владельцев.

Поэтому баланс между указанными интересами может быть достигнут только при условии запрета на уничтожение безнадзорных животных; путем их стерилизации и вакцинации, повсеместного создания специализированных приютов, а также введения правовых норм, определяющих меры ответственности для лиц, выбрасывающих животных и др.

В России долгое время интерес любителей животных практически не был учтен. В определенной мере правовой пробел был восполнен принятием Федерального закона от 27 декабря 2018 г. № 498-ФЗ «Об ответственном обращении с животными и о внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации» (далее — ФЗ «О жестоком обращении с животными» или ФЗ № 498-ФЗ). Однако и этот закон имеет недостатки, кроме того, в нем учтены далеко не все связанные с животными вопросы109.

В данном случае заметим, что обеспечение баланса (равновесия) интересов происходит (должно происходить) в значительной мере за счет применения такого общего правового принципа, как справедливость110. Вполне обоснованным в данном случае выглядит подход С.С. Алексеева, который считал, что справедливость приобретает значение правового принципа в той мере, в какой она воплощается в нормативно-правовом способе регулирования, в таких началах, как соразмерность, равный масштаб. Справедливость имеет в юридической практике и самостоятельное значение: она является одним из ведущих начал при решении юридических дел, когда суду или иным компетентным органам предоставлена «свобода усмотрения», т.е. когда они осуществляют функцию по индивидуальному регулированию111.

Справедливость как принцип многогранна и, например, в контексте уголовно-правового регулирования выражается в соразмерности наказания за преступление. В контексте обеспечения различных общественных интересов она может выражаться в обязанности поиска возможностей реализации каждого из них. Непосредственное действие указанного принципа особенно важно в судебной деятельности, поскольку суды должны взвешивать интересы и находить их баланс на основании справедливости с учетом всех других принципов, а также прав человека.

Известная сложность заключается в том, что для всех и даже многих общественно значимых дел заранее нельзя создать (установить) некий общий шаблон справедливости. Во многих случаях ее надо обнаруживать ad hoc исходя из уникального характера дела112. Однако судебная практика различных стран мира отчетливо демонстрирует, что «сложно обнаружить» не означает, что сделать это невозможно, и примеры таких решений будут приведены в гл. 3 настоящей монографии.

1.2.5. Прямое отношение к нашему исследованию имеет вопрос о соотношении права и морали, так как распространено мнение, что поскольку именно в морали находит отражение общественная оценка того или иного действия, следовательно, именно она выражает общественные интересы. Более того, существовал и не ушел окончательно в прошлое подход, согласно которому требования морали должны воплощаться правовыми средствами113.

С.С. Алексеев утверждал, что «в обществе со сложной социальной структурой… мораль качественно разнородна, и с правом многогранно взаимодействует господствующая мораль…114 Но понятно, что право должно отвечать моралям далеко не всем и всяким и тем более не идеализированным, таким как требование средневековой инквизиции, расового превосходства… не неким идеализированно “высшим” — таким как Спасение, Освобождение от зла, Всеобщее счастье, иным, порой миссионерского порядка. Каким же в области морали требованиям должно соответствовать право? Прежде всего — общепринятым, общечеловеческим, элементарным этическим требованиям… равной меры и равного юридического подхода, которое в юридической области трансформируется в важнейшее правовое начало — необходимость равновесности, равенства всех перед законом и судом, а отсюда справедливого права и справедливого его торжества в практических делах и конфликтах — правосудия»115.

От себя заметим, что учет правом морали должен быть очень аккуратным, и очевидно опасен полный или даже значительный захват моралью права, поскольку это приведет к существенному умалению интересов различных социальных общностей и составляющих их лиц, в первую очередь в ситуации, когда реализация таких интересов вреда остальному обществу принести не может.

Право и мораль не совпадают и не должны совпадать по многим причинам. Каждое их указанных явлений имеет свою функцию и ценность. При этом право ценно далеко не только тем, что его предписания могут быть обеспечены силой государства, а теми многочисленными способами реализации разноплановых интересов, которыми оно обладает, и обеспечением баланса интересов различных лиц и их групп, которые зачастую не совпадают. Безусловно, определенные моральные установки являются общими если не для всех людей, то для многих или даже абсолютного большинства, в то же время многие из них не совпадают. С помощью же морали зачастую реализуются не те же самые, что и с помощью права, интересы. При этом моральные предписания имеют ценность для индивидов в силу внутренней солидарности с ними.

Однако если бы признаваемая большинством членов общества мораль совпадала с правом, то как значительная часть общества, так и отдельные его члены были бы настолько закабалены, что можно было бы практически забыть о таком понятии, как свобода. Более-менее комфортно существовать могли бы лишь лица, соблюдающие соответствующие правила поведения не из-за угрозы ответственности, а по причине их принятия, согласия с ними и желания их реализовывать даже при условиях, когда их нарушение не подкрепляется правовой санкцией. Существование же всех остальных лиц и их общностей было бы не просто дискомфортным, а ужасным. По сути, речь бы шла о режиме общества, который, как известно, пытался организовать в Женеве известный теолог и реформатор Жан Кальвин, в чей адрес Вольтер точно заметил: «Кальвин открыл двери монастырей не для того, чтобы выгнать оттуда монахов, а чтобы вогнать туда весь мир»116.

В свою очередь, подобное положение вещей вело бы к невозможности реализации интересов различных социальных общностей и составляющих их лиц и в конечном итоге к стагнации общества в целом.

1.2.6. Далее остановимся на вопросе о том, какого рода интересы реализуются через частное и публичное право117. Все еще зачастую утверждается, что публичное право регулирует отношения, обеспечивающие общий, совокупный (публичный) интерес, в отличие от частного права, регулирующего отношения, через которые реализуются частные интересы118. Основа такого подхода — воззрения римских юристов, согласно которому изучение права распадается на два положения: публичное и частное (право). Публичное право относится к положению Римского государства, частное — к пользе отдельных лиц119.

Однако уже давно характер реализуемых интересов в качестве основания (или достаточного основания) для разделения права на публичное ставится учеными под сомнение120. Не будем оригинальничать и пытаться внести что-то новое в дискуссию о публичном и частном праве. Мы согласны с теми исследователями, которые считают, что через любую правовую норму вне зависимости от ее отраслевой принадлежности реализуются как частные, так и общественные интересы. В данном случае речь идет об очень многом и даже о том, что само по себе упорядочивание общественных отношений любой правовой нормой имеет существенное значение для общества и не допускает хаоса в отношениях. Гражданское право, которое в классической интерпретации выступает проводником частных интересов, разумеется, служит также и интересам общества и обеспечивает их121 в регулировании определенного рода имущественных и связанных с ними неимущественных отношений. Именно за счет этого права происходит цивилизованная «жизнь» экономических отношений. Благодаря такой жизни, в свою очередь, происходит удовлетворение различного рода интересов индивидов и их общностей в имущественных и неимущественных благах.

В самом гражданско-правовом регулировании содержится механизм, обеспечивающий баланс как различных частных, так и общественных интересов. Например, баланс таких интересов обеспечивается посредством установления срока исковой давности, т.е. времени, в течение которого потерпевший может реализовать свой интерес на защиту. Наличие срока давности обеспечивает как общественный интерес в правовой определенности, так и интересы отдельных лиц, которые могут быть уверены в том, что каких-либо неблагоприятных последствий для них после его истечения не возникнет. Несомненно, разным интересам (не только частным, но и общественным) служат положения о собственности и тех или иных ограничениях этого права; действительности и недействительности сделок; публичных договорах; патентного и авторского права и многое другое.

Обратимся теперь к блоку публичного права, которое в нашем представлении, как и частное право, обеспечивает реализацию как общественных, так частных интересов. Вступление в различные публичные правоотношения во многих случаях направлено на удовлетворение интересов отдельных лиц и основано на их воле. Таковы отношения, возникающие при обращении заинтересованных лиц в различные компетентные органы власти для регистрации перехода права собственности, получения дотаций, лицензий и т.д., что не исключает также, что, в частности, сама по себе деятельность по выдаче лицензий имеет общественное значение.

В России, как и во многих других странах, к публичным отраслям права исконно относят процессуальные отрасли — гражданское122 и уголовное процессуальное право. То обстоятельство, что уголовное судопроизводство преимущественно возбуждается в защиту общественных интересов, не исключает и наличие частных интересов потерпевших и обвиняемых.

В свою очередь, в рамках гражданских процессуальных отношений чаще всего ставится вопрос непосредственно о защите интересов отдельных лиц, с чем, собственно, связано наличие принципа диспозитивности в соответствующей отрасли права, хотя рассмотрение судами дел по защите частных интересов также имеет и общественно значимые эффекты. При этом инициирование гражданского, арбит­ражного процессов и административного судопроизводства зачастую связано с потребностью непосредственной защиты общественных интересов.

Необходимо подчеркнуть одно обстоятельство. Ставя вопрос о публичных и частных правовых блоках, надо понимать, что более чем важны режимы (способы) регулирования ими общественных отношений, поскольку установление режима, не соответствующего существу тех или иных отношений, может привести к невозможности реализации определенного рода интересов. Так, реализация интересов (особенно частных) через гражданские правоотношения преимущественно возможна в режиме свободы воли, которая выражается во многом, но в первую очередь в решении вопроса о вступлении в такие правоотношения. Иными словами, лица сами определяют свой интерес в том или ином благе и совершают действия по его реализации через правоотношения. Замена такого подхода на какой-либо иной привела бы к тому, что интересы лиц в соответствующей сфере были бы умалены. Так, например, каждое лицо за некоторыми исключениями определяет, какая именно вещь и для удовлетворения каких нужд ему необходима. В свою очередь, если бы не сам индивид, а некто иной определял за него то, что ему якобы нужно, то в конечном итоге действительные интересы индивида так и остались бы без удовлетворения123. Если бы в качестве общего правила допускалось ничем не ограниченное изъятие у лиц принадлежащего им имущества, это означало бы не что иное, как попрание их интересов. А вследствие этого лица попросту перестали бы приобретать какие-либо вещи (за исключением, вероятно, быстропотребляемых), результатом чего, кроме иных неблагоприятных для общества обстоятельств, стала бы стагнация экономики государства.

В публичных отраслях права как минимум одна из сторон не имеет свободы в решении вопроса о вступлении в правоотношение. Так, обязанность лица платить налоги возникает вне зависимости от его воли на это. В то же время при обращении лиц в органы власти, включая суды, такие органы при наличии определенных условий обязаны (а не вправе) вступить с такими лицами в правоотношения.

При отходе от подобного порядка налоги платили бы лишь некоторые граждане либо же вообще никто. А органы власти могли бы произвольно отказывать в совершении юридически значимых действий, что причинило бы исключительный вред как отдельным лицам, так и обществу в целом.

Кроме того, по общему правилу, в отличие от частных правоотношений, публичные правоотношения подразумевают определенный контроль, который необходим для обеспечения как общественных, так и частных интересов. При этом с данным контролем может быть связана необходимость вступления в правоотношение, но и само такое правоотношение может нуждаться в особом контроле.

Например, таковы отношения, возникающие при обращении лица в компетентный орган за выдачей лицензии. Понятно, что по логике вещей это связано с тем, что есть виды деятельности, которые сами по себе важны для общества, а также те, недолжное осуществление которых может причинить ему вред. Соответственно, допущение к таким видам деятельности нуждается в контроле с целью определения соответствия лица, желающего ею заниматься, необходимым для этого критериям.

Тесным образом с контролем связаны процессуальные отношения. Так, например, их возникновение может быть обусловлено необходимостью судебного контроля за лицами, наделенными публичной властью. В свою очередь, и сами процессуальные отношения реализуются в режиме особого контроля, который со своей стороны с целью недопущения произвола при рассмотрении дела осуществляет суд.

В то же время определенные специфические формы контроля применяются и в отношении суда при сохранении обязательной независимости последнего. Речь, в частности, идет о том, что дела судами рассматриваются в открытом судебном заседании (принцип гласности), т.е. в режиме так называемого общественного контроля за порядком осуществления правосудия. Это важно для соблюдения различного рода интересов, являющихся непосредственным объектом защиты, а также достижения и множества иных полезных для общества и отдельных лиц эффектов.

Глава 2

Значение правосудия по гражданским делам для общества и его интересов

2.1. Краткий обзор истории (отдельные штрихи) становления правосудия и роли судов в обществе124

Только ответив на вопрос, что такое правосудие и каков порядок его осуществления (а это, в свою очередь, невозможно без обращения к истории его становления), можно будет сделать вывод, способны ли суды разрешать дела, связанные с защитой общественных интересов, и если способны, то решение каких именно общественно значимых вопросов может относиться к их компетенции, а также обнаружить те компоненты, которые должны включаться в порядок рассмотрения судами дел о защите общественных интересов.

2.1.1. Высокую роль судов и правосудия для общества хорошо характеризуют позиции, которые занимали в их отношении выдающиеся российские юристы Г.Ф. Шершеневич и Е.В. Васьковский. Первый из них писал: «Мы убеждены, что поддержание правосудия на должной высоте составляет одну из важнейших задач государственной власти… Мы почувствовали бы себя очень беспокойно, если бы в одно прекрасное утро нам сказали, что правосудие отменяется… Деморализация судей, падение самостоятельности судов вызывает в нас такое чувство беспокойства, какого мы не испытываем при известиях о злоупотреблениях административной власти. До такой степени идея правосудия связывается в нашем представлении с общественным благоустройством. Общежитие и правосудие, по-видимому, не раздельно. А между тем с каким трудом далась обществу идея правосудия»125.

В свою очередь, профессор Е.В. Васьковский утверждал: «Суд, выполняющий свое предназначение хорошо, имеет безмерно большое значение для государства и общества. На нем базируется правопорядок; он претворяет в жизнь законы, восстанавливает нарушенные права и усмиряет преступников; благодаря ему граждане могут спокойно использовать свое имущество и плоды своего труда; он вызывает в народе уважение к праву, порождает и развивает чувство права. И наоборот: плохой суд, не отвечающий своему предназначению, оказывает влияние прямо противоположное: его решения, несправедливые и основанные на нарушении права и искажении правды, подрывают правопорядок, порождают у народа опасение за свое имущество, неприкосновенность, свободу и даже жизнь, сдерживают предпринимательство и развитие хозяйства, деморализуют граждан и могут, в конце концов, привести к распаду общества, к анархии либо, наоборот, к тирании»126.

Обращение к истории человечества показывает, что конфликты между людьми были всегда. При усложнении отношений в обществе и формировании различных правил поведения конфликты стали возникать по причине нарушения участниками отношений таких правил. Перманентное присутствие в жизни общества конфликтов свидетельствует о том, что их наличие в определенном смысле является нормой для общества. Однако постоянное пребывание в состоянии конфликта не несет пользы ни спорящим, ни окружающим их лицам, ни обществу в целом. В силу этого во все времена существовали те или иные подходы к разрешению социальных конфликтов.

Существование таких конфликтов нельзя считать исключительно отрицательным явлением. Как показывает история, иногда через конфликты и при их удачном разрешении происходило развитие общественных отношений, регулирующих их правил и самого общества.

Безусловно, существовали и социальные конфликты, зачастую глобальные, которые, с одной стороны, иногда возникали по причине неудовлетворенности значительной части общества своим положением в нем, а с другой стороны — порождались безразличием или даже агрессивной реакцией остальной части общества, а также государства как на сам факт такой неудовлетворенности, так и на формы его выражения. Неразрешаемость конфликта в рамках существующего порядка и даже отсутствие попыток это сделать со стороны власти приводили к тому, что борьба за изменение своего положения частью общества иногда велась уже за пределами правового поля — путем сопротивления, революций, гражданских войн и т.п., что, в свою очередь, кончалось тем, что требуемые изменения порой все же происходили127 — ценой жизни отдельных или даже очень многих людей.

Соответственно, как обществу в целом, социальным группам, так и отдельным гражданам несомненную пользу несет существование таких способов разрешения конфликтов, которые позволяют эффективно их устранять, не доводя до губительных способов разрешения.

В настоящее время наиглавнейшей формой защиты считается судебная. Тем не менее суды существовали не всегда. Известный ирландский юрист, историк права и политический деятель Ричард Роберт Черри замечал, что самые древние сведения показывают нам в каждом случае преобладание одной и той же системы для защиты от нарушений и для наказания. Это система частной мести и личной защиты от посягательства. «Идея возмездия глубоко коренится в природе человека. Дикарь или ребенок мстят за неприятность тем, что причиняют подобную же неприятность оскорбителю»128. Суды появились лишь со временем. При этом надо учитывать, что современное понимание суда, правосудия появились не просто не сразу, а стало результатом длительного развития общества и права.

В научной литературе обращается внимание на то, что «суд вершили цари, вожди, жрецы, военачальники, народные суды, совет рода или племени, советы старейшин и иные государственные, религиозные или общественные учреждения»129. Иначе говоря, в разное время в различных обществах судебный институт мог проявляться своеобразно: от нейтрального третьего лица (социального арбитра) либо группы лиц, спорадически выполняющих судебные функции, или третейского суда типа до более или менее постоянного суда посредников и, наконец, суда государства130.

Тем не менее именно с появлением судов в любой из их форм специалисты связывают ряд важнейших правовых изменений и даже появление самого права131. Один из основоположников социологической школы права Е. Эрлих писал, что суды возникли не как органы государства, а непосредственно из общества132.

Историки права отмечают, что реализация права, особенно когда речь идет о судопроизводстве, дает возможность лучше представить себе подлинные условия существования общества133.

В отношении судов и правил судопроизводства более чем интересны наблюдения известнейшего историка права, одного из основоположников сравнительного правоведения Г.С. Мэйна. Он обратил внимание на содержание древнейших источников права. Ученый писал, что «систематизация юридических понятий, так долго господствовавшая в римском праве, впервые появляется… в фрагментах Двенадцати таблиц …Первые две таблицы посвящены судебной процедуре, во второй также говорится о воровстве движимого имущества. Третья таблица посвящена поклаже…»134

По наблюдению Мэйна, с тех пор как начали исследовать древнейший из тевтонских кодексов — франкский Lex Solicia, стали замечать, что он имеет общие черты с планом, принятым во всех памятниках римского права. Первый титул салического закона — о вызове в суд. Следующие семь титулов трактуют о воровстве точно так же, как и вторая часть второй таблицы. Общее с римским законом в части, касающейся судебной процедуры и некоторых других элементов, было обнаружено и в древнем ирландском праве135.

Генри Мэйн тщательно анализировал и индийские правовые источники и отмечал, что компилятор Нард или сам их автор знает, что люди спорят между собой, и потому он устанавливает способ, которым эти споры должны обсуждаться и прекращаться без насилия и пролития крови. «Постоянно стоящая перед ними руководящая идея — не закон, не право, не санкция, не различие между лицами и вещами, а правосудие и его органы… Начавши с описания того великого института, который решает споры, он переходит к распределению права сообразно предметам споров, сообразно тем отношениям между людьми, которые рождают споры». Роль правосудия заслоняла собой все другие понятия и соображения составителей древнейших законов. В Исландии не было ни одного института, кроме суда, который заслуживал бы внимания, все общество группируется вокруг него. А так как в описываемом обществе царит насилие и произвол, то первейшая заслуга судов перед человечеством состояла не в полном уничтожении жестокости, а в предоставлении возможности избегать ее136.

Однако, несмотря на общую роль изначальных судов по замещению саморасправы примирением, объем и сила такого замещения у многих народов в разные периоды была далеко не одинакова. Так, древнее законодательство еврейского народа строго запрещало кровную расправу137.

В то же время в некоторых случаях развитие судебной деятельности и права не смогли заместить кровную месть полностью. В одних случаях речь могла идти о непосредственной частной войне, а в других — о войне, ограниченной судом. При этом без судебных ограничений война нередко приобретала непрерывный и затяжной характер138. Безусловно, подчинение суду или, во всяком случае, согласие обратиться к нему, не прибегая к саморасправе, было связано с тем, что судьи имели авторитет в общине и признавались ее членами в качестве носителей высшей мудрости, честности и справедливости.

Поворотным пунктом в истории Англии был изданный королем Эдмундом закон для ограничения «неправедных войн», но они прекратились не сразу и в определенной мере продолжаются даже в новейшее время между кланами в дикой шотландской нагорной стране. Антропологи также обращали внимание на то, что подобная «война» считалась нормальным делом между дворянами в XV в.139

В настоящее время суды воспринимаются как органы, существующие преимущественно для защиты различных прав и интересов, гарантированных правом. Однако, как видно даже из сказанного выше, такая функция у судов появилась не сразу. При этом в первую очередь мы имеем в виду права и интересы отдельного человека. И речь в данном случае не только о том, что суды изначально пытались более или менее минимизировать саморасправу, но также и о том, что они пытались найти такой вариант решения возникшего вопроса, который будет выгоден не отдельным лицам, а общине. Нередко в рамках такого разрешения споров происходило не применение, а формирование правил поведения внутри общины. Однако постепенно развитие права и общества привели к тому, что интересы отдельных индивидов также стали считаться заслуживающими внимания и защищаться судами. Более того, в последующем во многих странах мира в гражданском судопроизводстве именно они стали признаваться приоритетным, а то и исключительным объектом судебной защиты.

Ранее было сказано, что суды играли наиважнейшую роль в жизни общества. Соответственно, на искажение такой роли общество нередко реагировало агрессивно. Например, историки права обращали внимание, что использование суда в качестве орудия жестокости, которую позволяла себе римская аристократия относительно своих должников из плебеев, служило первым стимулом целого ряда народных движений, влияние которых отразилось на всей истории Римской республики140.

Многие связанные с судами и их деятельностью явления, которые в настоящее время нередко представляются перманентными, на самом деле возникли или были осознаны отнюдь не сразу после появления первых судов141.

Судопроизводство и его результат изначально не воспринимались как явления, которые могут влиять на предупреждение правонарушений, совершаемых как тяжущимися, так и любыми другими лицами, хотя в настоящее время во многих странах признано, что судебный процесс и его результат имеют соответствующий предупреждающий и полезный для общества эффект142.

Даже после того как саморасправа была запрещена, решения судов далеко не всегда окончательно разрешали спор между тяжущимися. Например, в определенные периоды решения мусульманских кади сохраняли свою силу ровно столько времени, сколько жил судья, его вынесший. Преемник же был вправе отменить решения умершего кади, если считал их необоснованными. Таким образом, у мусульман в то время не было законной силы судебного решения143.

Тем не менее суды все же приобрели решающее значение в формировании определенности в конкретных правоотношениях между тяжущимися, а в результате и стабильности правоотношений в обществе в целом. В значительной мере это произошло за счет того, что у многих народов судебные решения в конечном итоге стали рассматриваться как окончательный ответ на правовой вопрос (точка в правовом споре) (res judicata по римскому праву) и тем самым формировали правовую стабильность144.

Однако даже в тех странах, где решения государственных судов носили окончательный характер, правовая стабильность обеспечивалась ими далеко не всегда. Препятствовало этому, в частности, то, что на территории одного государства нередко допускалось одновременное действие как права, источником которого являлась государственная власть, так и права того или иного сообщества, распространявшегося на его членов. При этом имеющими юридическую силу признавались как решения судов государства, так и судов соответствующих сообществ, в которых были применены различные по содержанию нормы. Получалось, что аналогичные и происходившие на территории одного государства деяния в зависимости от того, какие нормы применялись и какие суды рассматривали дело, получали абсолютно неодинаковую оценку (например, по праву сообщества то или иное действие могло считаться правонарушением и не быть таковым по праву государственной власти). Существенные различия имели и судебные порядки рассмотрения дел в судах государства и тех или иных сообществ. Например, в Арагоне в XIV–XV вв. дела между сарацинами рассматривались в рамках мудехарского сообщества по соответствующим правовым нормам, в то время как смешанные дела и дела между христианами — в королевском суде по христианским законам145.

В рамках нашего исследования мы не можем обойти стороной вопрос о причинах вытеснения государственными судами судов негосударственных, а также о месте верховной власти в системе осуществления правосудия146.

Во-первых, у многих народов именно право судить ассоциировалось с истинною властью, а следовательно, тот кто судит — и есть такая власть. В связи с этим столь важным было приобретение монополии на правосудие.

Генри Мэйн писал, что по многим древним памятникам права видно, что именно царь восседает на престоле правосудия. Гомеровский царь занят главным делом — военным делом, но он также и судья. Приговоры его складываются непосредственно из божественных велений свыше147. Иначе говоря, по представлению того времени, право судить — это право самого бога или, по крайней мере, делегированное им полномочие. Соответственно, отступление от веления суда — это не просто противозаконное, а также богопротивное действие. Страх перед богом и различными высшими силами был сильным стимулом для абсолютного подчинения общества с магическим типом мышления воле царя и некоторых других лиц, находящей выражение в создаваемом ими праве, а также решениях, которыми разрешались споры.

Во-вторых, по наблюдению ученых, общинные суды в определенное время стали невыгодны обществу, а его члены нередко уклонялись от выполнения обязанностей судей. Королевский же суд, в свою очередь, с одной стороны, восполнял дефицит правосудия, а с другой — давал обществу те блага, которые суды общин дать не могли. Вершимое королем правосудие было прежде всего окончательным, так как его чиновники тут же приводили приговоры в исполнение. Народное же правосудие изначально не обладало той силой в обеспечении решения, которой обладала королевская власть. Отсюда на определенном этапе развития общества и государства (понятно, что у разных народов это произошло не в одно и то же время) возник очевидный общественный интерес в государственном суде148.

У короля и его правосудия искали правды, когда ее не удавалось добиться в народном суде. Закон, как бы хорошо ни применялся он, никогда не считался вполне совершенным: для своего восполнения и исправления он всегда нуждался в авторитете царской власти», которая могла исправлять устаревшие обычаи. «Именно этому признанию дополнительной судебной власти, олицетворяющейся в короле, обязаны англичане некоторым весьма ценным отделам своей юриспруденции; как например, так называемой Equity (справедливости) канцелярского суда». Таким образом, можно видеть, что королевская власть сначала «парализовала, а затем поглотила народное правосудие…»149

Заметим также, что формирование единого для всего государства правосудия, единство применяемого права создавало благоприятные условия для развития торговли и иных форм экономических отношений, что безусловно было полезно обществу.

Тем не менее то благоприятное для общества влияние на правосудие, которое изначально исходило от суверена, со временем ослабло, а порой и прекратилось полностью. Например, как замечал Г. Мэйн, в Англии это видно по деятельности Звездной палаты, которая со временем стала вызывать сильное недовольство общества150.

Времена абсолютизма нередко связывают с произволом власти, а также лиц, которым она покровительствовала. Власть не считала себя связанной теми предписаниями, которые исходили от нее самой. Показательно следующее описание суда властителя в Центральной Азии: «Суд нередко проводился ханом не столько с целью продемонстрировать свое правосудие или неотвратимость кары для преступников, сколько для собственного развлечения. Ведь во многом исход дела зависел от настроения монарха, который в одних случаях мог снисходительно выслушивать даже грубости от каких-то простолюдинов, осмеливавшихся спорить с самим ханом, в других — тут же казнить за малейшее нарушение придворного церемониала»151.

Нельзя обойти стороной еще один важный и очевидно имеющий непосредственное значение для общества вопрос. Речь идет о том, что субъекты, осуществлявшие правосудие, как показывает история, нередко совмещали судебную функцию с другими. Это относится как к народным, так и к государственным судам. Например, на собраниях различных сообществ, на которых иногда разрешались тяжбы, в первую очередь решались вопросы управления общиной; история знает множество примеров, когда в одном органе (у одного лица) концентрировалась судебная и административная или даже законодательная функция. Хрестоматийным является пример Рима, в продолжительные периоды существования которого право создавалось именно судами, а судебные функции в определенное время осуществляли преторы. При этом со временем рассмотрение гражданских дел стало приоритетным видом деятельности этих должностных лиц, однако в случае отсутствия консула именно претору принадлежала высшая власть.

Денис Яковлевич Примаков указывает, что и у иудеев, и у мусульман статус судьи предполагал обладание не только собственно судебными полномочиями, но и административными (исполнительными)152. У евреев судья на уровне общины был единственным правоприменителем, более того, часто выступая также в роли законодателя153. Можно видеть, что совмещение различных функций в руках одного органа (субъекта) в целом присуще многим (если не всем) ранним организациям общества. Возникшее впоследствии разделение таких функций способствовало улучшению качества их осуществления и особенно в конечном итоге независимости судебной власти.

Однако ни в коем случае нельзя упускать из виду, что судебная деятельность вносила значительный вклад в развитие права (а по сути в его открытие), не была исключением и Древняя Русь154. Заметим также, что подобное открытие права судами не являлось атрибутом лишь древних обществ, находившихся в процессе поиска опоры для существования, но сохранилось и в более зрелых обществах, о чем очевидно свидетельствует опыт Рима, а также, конечно, государств, входящих в англосаксонскую правовую семью, что, в свою очередь, демонстрирует не временную, а перманентную потребность в этом.

В странах романо-германской правовой семьи основным источником права признавался закон. В то же время суды здесь также тем или иным образом влияли на правообразование. При этом речь в данном случае не только о том, что судебная практика, выявляя проблемы в правовом регулировании, служила важным источником информации об этом для законодателя, но также и о том, что суды сами создавали право. Хотя известно, что позиции мыслителей по этому вопросу зачастую радикально различались.

Густав Радбрух писал, что «Монтескьё не может найти достаточно ярких выражений для характеристики совершенно нетворческой природы судейской деятельности: решения не должны быть не чем иным, как точной копией закона… для этого не надо ничего, кроме глаз»; судья лишь «уста, которые произносят слова закона, безвольное существо, которое не может ослабить значения и строгости закона», но тем не менее «до сих пор можно выставить в судебных помещениях изображение соломонова решения как идеальный образец судебной деятельности: оно было творчеством права, правотворчеством в дополнение к несовершенному закона, даже правотворчеством за счет несвоевременного закона… Но тот, кто хочет творить право, должен быть честен. В творчестве права, в создании правовых норм… судья принимал участие всей личностью: не только с познавательной, но и ее оценивающей стороной, не только интеллектом, но и характером…»155

Иосиф Алексеевич Покровский писал: «XVIII век… был веком наибольшего подъема этого естественно-правового настроения. Пестрота положительного права и его отсталость от требований жизни, выросшей уже из рамок старого феодального строя, в высокой степени способствовали установлению чрезвычайно свободного представления судов о своей роли. Под видом восполнения закона суды охотно при решении конкретных случаев проводили в жизнь то, что им казалось вытекающим из принципов естественного права.

Конечно, таким путем достигалось в известной мере приспособление старого права к новым условиям жизни, но, с другой стороны, такая широкая свобода судов приводила к развитию безграничного судейского субъективизма, к самым произвольным решениям и вместе с тем к еще большему усилению той неопределенности права, от которой вообще страдал XVIII век. Эта последняя сторона обострилась настолько, что чем далее, тем сильнее стали раздаваться жалобы на произвол судов и на хитросплетения юристов, и к концу века окрепла тенденция усилить зависимость судов от закона, устранить возможность судейского субъективизма, даже если бы для этого понадобилось лишить их права толкования вовсе. Эта тенденция сказалась одинаково во всех руководящих государствах континентальной Европы»156.

В период 1780–1790 гг. во Франции, Пруссии и Австрии были приняты акты, обязывающие суды во всяком случае неясности законов обращаться к законодателю за разъяснением. Под влиянием наказов Беккерии в Наказах Екатерины II высказано было то же отрицательное отношение к допустимости решения дела без прямого указания закона. Это направление нашло выражение в Своде законов до Судебной реформы 1864 г.157 Однако подобный подход оказался невыполнимым. В Code Napoleon был включен § 4, воспрещающий судам останавливать производство под предлогом молчания, темноты или недостаточности закона, вследствие чего им, естественно, возвращалось и право толкования158.

В австрийском гражданском уложении, принятом на основании проекта известного ученого профессора Венского университета и сторонника естественного права Карла Мартини, было определено, что «если случай не может быть решен ни на основании текста, ни на основании естественного смысла закона, то следует принять во внимание подобные, в законах определенно разрешенные, случаи, а также основания других родственных законов. Если вопрос всё еще остается сомнительным, то он, по тщательном соображении обстоятельств, должен быть решен на основании естественных принципов права (nach den natürlichen Rechtsgrundsätzen)»159.

В России ст. 10 Устава гражданского судопроизводства также запрещала судам останавливать решение дела под предлогом неполноты, неясности, недостатка или противоречивости закона. И.А. Покровский писал, что «все отмеченные крайности объясняются именно как реакция против произвольного оперирования судами с понятием справедливости или естественного права в XVIII в. Когда же эти крайности отпали, когда судам было возвращено их естественное право толкования, в теории твердо установились следующие общие правила юридической герменевтики. Судья свободен в приемах для изъяснения истинного смысла закона; не будучи связан его буквой, судья может прибегать к толкованию…»160

Таким образом, всё это подтверждает, что подход к дозволению судебного правотворчества менялся, однако полное устранение этой возможности заводило в тупик осуществляющих правосудие.

Любопытно в данном случае изучение эволюции взглядов на соответствующий вопрос известных ученых. Например, Е.В. Васьковский изначально довольно скептически относился к возможности судебного правотворчества161. Однако в дальнейшем он смягчил позицию и напрямую указал на то, что зачастую действующее законодательство настолько несовершенно, что суд буквально вынужден создавать право. При этом профессором Васьковским были рассмотрены различные варианты отношения суда к закону. В одном из них суду воспрещается какое-либо, кроме буквального, толкование норм права, а также создание правовых норм. В случае любого сомнения в понимании нормы суд обязан обратиться с запросом к законодателю. Е.В. Васьковский отчетливо показал несостоятельность такого подхода, который, будучи реализован, может попросту парализовать правосудие. Не виделся ему удачным и подход, согласно которому суды наделялись бы бесконтрольным правом создания новых норм права, тем самым подменяя законодателя. «Но между этими двумя противоположными дорогами, почти одинаково гибельными для нормального развития гражданского оборота, имеется средний, вполне безопасный и удобный путь: система относительной свободы правотворчества, или восполнения пробелов по общему смыслу действующих законов», который, не лишая суд самодеятельности, «всё же предписывает ему определенный курс и снабжает компасом». Именно такой вариант дает суду право «самостоятельно устранять сомнения и пробелы в законах, но обязывает его руководствоваться при этом общим смыслом, общими принципами действующего законодательства; суд получает возможность ремонтировать и достраивать незаконченное здание законодательства без помощи самого законодателя, но должен придерживаться плана, по которому оно возведено, продолжая намеченные законодателем линии и дополняя недоделанные им части… эта система… полагает прочную юридическую основу для нормального развития гражданского оборота»162.

2.1.2. Роль правосудия и судов в обществе не может быть правильно понята без обращения к правилам судопроизводства. Уже было отмечено, что таким правилам практически во все времена с момента появления суда придавалось особое значение. Их анализ, в свою очередь, позволяет понять не только то, какие цели вменялись судебной деятельности в том или ином государстве в определенной период, но также и то, насколько было в действительности обеспечено их достижение, и сделать соответствующий вывод об общественной полезности судебной деятельности.

Но поскольку наше исследование не посвящено истории судопроизводства, мы остановимся лишь на некоторых ее фрагментах, через которые в то же время можно многое понять о том, каков был путь эволюции порядка осуществления правосудия163.

В Египте высший суд состоял из председателя и тридцати судей, выбранных из числа самых почетных граждан. Дела производились письменно. Судьи принимали решения тайно. Судьи решали дело простым да или нет без объяснения мотивов. Суды находились в прямой зависимости от царя, который пользовался абсолютной властью в судебном управлении и мог вытребовать из суда любое дело, чтобы разобрать дело лично либо чтобы передать его кому-нибудь по назначению164.

Бирманское законодательство определенного периода очень сбивчиво. В нем преобладала религиозная идея, к которой обыкновенно присоединяется учение об искуплении греха. В кодексе Яджнавалаки судопроизводство получило развитие. При рассмотрении дела велся протокол, практиковался отвод судей. Постепенно судопроизводство становилось более логичным. Существовали разные виды судов (семейные советы, советы ремесленных корпораций, советы обывательских общин), над которыми стояли судьи, находящиеся на содержании царя, и наконец сам царь165.

В Византии процесс рассмотрения дела был бюрократическим и отличался обязательным требованием письменных документов на всех его этапах. Весь ход процесса находился в руках чиновников. Устное разбирательство допускалось лишь для незначительных дел. Начиная с IV в. устанавливались правила, в которых главенствующая роль принадлежала судье. Процесс не был связан определенными формулами, но подчинялся установленной регламентации порядков и сроков. Постепенно судебный процесс становился платным. Для облегчения решения дел слабо квалифицированными судьями были заранее выработаны общие грубые правила определения весомости доказательств. Доказательства оценивались в том числе и в зависимости от социального положения лиц, их представлявших. Многим категориям лиц: высшим чиновникам, богатым гражданам, духовенству и др. — предоставлялись значительные привилегии. В определенные периоды не только персонал, но и судьи нередко бывали подкуплены. Характерно, что в начале рассмотрения дела стороны были обязаны дать клятву, что они ничего не давали судье и не обещали ему вознаграждения, чтобы повлиять на исход процесса166.

Мусульманское право пренебрегало формой. В нем все было предоставлено воле сторон, силе обстоятельств и благоразу­мию судей. Во всех мусульманских странах правосудие отправлялось кади, т.е. единственным судьей, действующим безапелляционно. Если кади затруднялся в решении вопросов, он мог посоветоваться с учеными и знатоками, но ответственность за решение лежала на нем одном. Назначался судья верховной властью и не мог быть отрешен от должности без причин167.

Анализ правил древнего судопроизводства различных стран показывает, что практически всегда принадлежность лица к той ли иной социальной группе влияла на то, может ли быть возбужден судебный процесс в его интересах; допускаются ли его показания в качестве свидетеля, и если допускаются, то какова их весомость для дела. Соответственно, судебный процесс отчетливо демонстрировал то место, которое занимали человек и социальная группа в иерархии общества того или иного времени. В этом плане не представляло собой исключения и старое русское судопроизводство168.

Многие подходы к правосудию, которые в настоящее время воспринимаются варварством, были органичны для обществ прошлого. Например, ордалии, по указанию ряда ученых, соответствовали детскому магическому мировоззрению средневекового человека, а также имевшей место жестокости общества того времени. Однако постепенно отношение к ордалиям изменилось, они перестали носить очевидно жестокий характер и стали более гуманными. Это было в числе прочего связано с постепенным переосмыслением ценности человека и различных социальных групп в обществе. Интересно также, что в отдельных случаях перспектива ордалии стимулировала примирение сторон. Это в первую очередь касалось так называемых двусторонних ордалий, когда суду божьему подвергались обе стороны спора. В таких случаях каждая из сторон всячески пыталась отдалить ордалию, что в результате нередко приводило к их примирению169.

В настоящее время несовместимыми с правосудием признаются любые формы подношений тяжущимися судьям. Однако в Средние века при определенных условиях это воспринималось в качестве нормы.

Различалось тайное и открытое подношение, к первому было отрицательное отношение, а ко второму вполне нейтральное170.

Изменение и усложнение общества рано или поздно приводило к модификации судопроизводства и ряда связанных с ним явлений. Однако порой такие модификации претворялись в жизнь неумело, что в конечном итоге минимизировало пользу нового и даже создавало значительные проблемы для общества. Например, усложнение общественных отношений, регулируемых правом, повлияло на судопроизводство.

В результате того что простые граждане не всегда могли самостоятельно разобраться в правовых вопросах, появилась социальная группа юридических помощников — адвокатов.

Указанные лица были призваны помогать тяжущимся разобраться в юридических тонкостях и оказывать помощь тем, кто не имел самостоятельной возможности обратиться в суд. Однако в действительности адвокаты зачастую запутывали и без того сложные дела еще сильнее, а судебные процессы благодаря их усилиям велись неимоверно долго, что обеспечивало таким «помощникам» наличие постоянного дохода от тяжущихся, а это, в свою очередь, вызывало негодование общества, ненависть к адвокатам и отторжение правосудия171.

Правосудие долгое время характеризовалось зависимостью от власти правителя, которого Фемида коснуться не могла. Суд был лишь ретранслятором воли правителя и защитить от его произвола не мог. Тем не менее это далеко не всегда означало тотальную несправедливость любых судебных решений. Например, в средневековом Провансе (XIII–XIV вв.) судьи были подчинены консулу, при этом выделены в число главных помощников городского правителя. Однако несмотря на сказанное порядок судопроизводства был ориентирован на правильное решение дела. «Судебная деятельность обеспечивалась определенными гарантиями, которые можно воспринимать в качестве прообразов современного подхода к пониманию гарантий правосудия»172.

Развитие общества, формирование и влияние на государство и общество философских и правовых учений, в частности, о разделении властей, о необходимости ограничения власти государства и его ответственности перед обществом, о значении и ценности каждого отдельного человека и необходимости поиска возможностей обеспечения различных интересов привели и к изменению судопроизводства и места суда в системе власти. Суд уже не рассматривался лишь в качестве одной из форм реализации воли суверена, а стал восприниматься как абсолютно особая власть, которая является частью государства, тем не менее может и даже должна защищать и от произвола со стороны иных властей. Сказанное не могло не повлиять и на судопроизводство, которые постепенно стало включать систему гарантий, направленных не только на правильное с точки зрения действующего права разрешение правового спора, но и на защиту от какого-либо произвола при осуществлении правосудия, в том числе и со стороны государства. В данном случае важно отметить, что в определенной мере произошла переоценка того, что представляет собой общественный интерес. Если ранее он практически повсеместно приравнивался к интересу государства, выражаемому в действии власти, то позже он стал восприниматься как интерес населения государства. Задача же государства сводилась к обеспечению интереса общества.

Постепенно провозглашались такие принципы правосудия, как равенство перед законом и судом, независимость судей, гласность, поскольку было признано, что открытое судебное разбирательство за счет общественного контроля способно существенно минимизировать возможный произвол при рассмотрении дела, и некоторые другие. Мыслителями предлагались конкретные меры по реализации таких принципов173.

Уже обращалось внимание на то, что в некоторые периоды в отдельных странах суды принимали безапелляционные решения. Тем не менее постепенно формировались системы проверки судебных актов, разрешавших дело по существу. Конечно, те или иные формы пересмотра судебных актов были известны судопроизводствам многих стран мира издавна174. Однако именно во время формирования названных основных принципов судопроизводства на пересмотр стали смотреть как на одну из важных гарантий обеспечения права заинтересованных лиц на правосудие175.

В то же время формирование базовых основ судопроизводства даже в Европе произошло далеко не одномоментно. Например, «с XII века в Англии сложилось гласное и письменное судопроизводство. По воле короля Генриха возник институт присяжных, а в 1679 г. был принят Habeas Corpus Act, оградившей от произвола личную свободу граждан, привлекаемых к уголовной ответственности»176. В свою очередь, по замечанию известного исследователя зарубежной юстиции С.В. Боботова «до революции 1789 г. Франция имела суды, но не имела правосудия… Как отметил один из видных писателей того времени Луазо, “при феодализме не существовало ни прав, ни правосудия, ибо сила стояла выше разума и права… Французское правосудие страдало от коррупции и нравственного разложения, тогда как в соседней Англии народ уже давно трудился над улучшением своих государственных учреждений… В XVIII веке наука, разум и общественное мнение обрушились на правосудие с критикой; его пороки были едко высмеяны просветителями, особенно Вольтером, поднявшим свой голос в защиту Каласа”»177.

В Декларации прав человека и гражданина 1789 г. и других правовых актах того времени, включая Билль о правах США, нашли закрепление права человека первого поколения, которые имеют непосредственное значение для судебной деятельности, а также многие из принципов, важных в том числе для судопроизводства или напрямую определяющих его новое лицо. Таковы принципы равенства всех людей перед законом, состязательности, гласности и устности судопроизводства. Новые принципы в немалой степени способствовали устранению открытого произвола феодального времени, ознаменовали качественное преобразование самой концепции правосудия178.

«Наполеон I высоко оценил функции правосудия в обществе, однако судебную власть он превратил в придаток своей авторитарной системы. Ж. Бартелеми писал, что Наполеон заботился об укреплении только двух ветвей власти — законодательной и административной»179. Тем не менее в ГПК Франции 1806 г. получили закрепление и дальнейшее развитие такие принципы правосудия, как гласность, диспозитивность и состязательность при формальном равенстве сторон180. В дальнейшем в него вносились многочисленные изменения. Французские правовые реформы оказали сильнейшее влияние на многие страны Европы.

Другая европейская страна — Германия — до второй половины XIX в. вследствие раздробленности, как известно, не имела централизованной судебной системы и, соответственно, единой системы судопроизводства. Это, в свою очередь, препятствовало нормальному развитию гражданского права, а также в конечном счете и рыночных отношений181. Тем не менее в правосознании общества Германии имелось определенное понимание особого значения суда и даже возможности защиты с его помощью от произвола власти. Сказанное подтверждается, в частности, следующим. Широкую известность получило выражение «Есть еще судьи в Берлине». В панегирических биографиях прусского короля Фридриха II передается рассказ, как однажды он пожелал снести мельницу в своей резиденции Сан-Суси. Мельник, которому она принадлежала, обратился в суд. Дело было решено в его пользу, и король подчинился постановлению суда и не тронул мельницу182.

Однако подход к судопроизводству, учитывающий основополагающие начала, в Германии окреп в XIX в. Гражданский процессуальный кодекс был принят в 1877 г.183 Несмотря на то что в него вносились многочисленные изменения, он применяется до сих пор, что свидетельствует о том, что заложенный в нем «генетический» правовой материал (основы) органичен и для настоящего времени. Некоторые принципы судопроизводства были закреплены в кодексе, другие в дальнейшем нашли закрепление на конституционном уровне, а также в иных специальных законах.

2.1.3. Большое значение имеет вопрос о судопроизводстве в России. Для начала обратимся к тому, как оно было организовано до Революции 1917 г. Таким образом описывается разбирательство споров на Руси: власть разбора спора изначально принадлежала главе семейства как владыке над отдельными членами семьи, но для разрешения спора он опирается на здравый смысл и совесть, дополняющих друг друга184.

Естественным образом возникает судебная власть общины как обязанность соседей помогать обиженному. Однако столкновения случались и между общинами, в результате чего возникает самоуправство. Оно слабеет «только по мере того, как быт общественный установился на прочном основании законов…» Стремление решать споры судебным процессом, а не войной вызывает необходимость в государственных органах судебной власти. Князья вносят с собой в жизнь племен и в их жизненный быт новый элемент — германский. Деятельность судов была направлена на «водворение тишины, внутреннего порядка и утверждение правды»185.

Как указывал Н. Дювернуа, «вся гарантия правосудия заключалась в личном достоинстве судьи… князь был сам органом суда… судить лично было делом его воли… это право, а не его обязанность»186. Не имея возможности полностью искоренить месть, князья пытались ее обуздать путем указания случаев, когда она считалась правомерной.

После Ярослава возникает удельная система, в которой по особо важным вопросам и только по ним удельные князья подчинялись великому князю. И в частности, это касалось того, что право создания законов гражданских принадлежало великому князю вместе с остальными князьями, что установило единство в системе судопроизводства, которое тем не менее впоследствии было утрачено187.

Судебными грамотами в судопроизводство были добавлены новшества. Гражданское судопроизводство отделилось от уголовного и стало более подробным и структурированным, ему был придан характер справедливого охранения права.

В дальнейшем при объединении Руси ее окончательное скрепление было поддержано формированием единых законов. Невзирая на развитие системы судопроизводства, деятельность по рассмотрению дел нередко вызывала недовольство. Современные второму Судебнику (1550) грамоты упоминают, что наместники, волостели, праветчики и пошлиники своим управлением судом и взиманием более положенного причиняли жителям городов убытки и разорения. В конечном итоге, в частности, и названные причины привели к появлению выборных из народа судей и целовальников, которые были вправе судить людей по определенным делам и не обязывали их обращаться к суду наместника-волостеля. Указанные судьи в отсутствие положений закона могли решать дело при необходимости на основании справедливости и обычая188.

Система судопроизводства сохраняла характер древнего процесса до Петра Великого, который существенно ее модифицировал, что тем не менее не означало включения в нее значимых гарантий судопроизводства.

Думается, нет смысла подробно описывать судебный процесс, существовавший до судебной реформы 1864 г.. Однако имевшийся в то время суд, а также правила судопроизводства вряд ли отвечали общественным интересам и, очевидно, не позволяли обеспечивать действительную защиту прав и интересов различных лиц. Дореформенный процесс описан во множестве научных и литературных источников, в том числе известными авторами189. И.В. Гессен писал: «В судах была Россия черна неправдой черной»190. По его мнению, эти слова поэта прежде всего вспоминаются, когда заходит речь о так называемом старом суде191. Большинство судей, как удостоверил Н.И. Стояновский, «не только в магистратах и ратушах, но и в уездных судах неграмотны или малограмотны… зависимость и подчиненность администрации доходит прямо до невероятных размеров… Невольно сам собою напрашивается вопрос: как можно было сносить такое ненормальное положение?»192. По словам М.С. Лунина, «русское судопроизводство… начинается во мраке, тянется в безмолвии, украдкой, часто без ведома одной из участвующих сторон и оканчивается громадою бестолковых бумаг»193. В объяснительной записке к уставу гражданского судопроизводства Д.Н. Блудов отмечал, что устранить поистине глобальные дефекты судопроизводства путем частных изменений нельзя. Необходимо принять другую, «совершенно отличную от настоящей систему, основанную на тех общих, непреложных началах, без которых не может быть правильного судопроизводства гражданского в строгом смысле слова…»194 Исследователи отмечали, что «Судебные уставы 20 ноября 1864 года провозгласили принципиально новую организацию судебных органов в стране, принципиально новые формы судопроизводства195. Они были диаметрально противоположны дореформенной судебно-процессуальной организации… новый суд основывался на бессословных началах построения, судебная система упрощалась, а число судебных инстанций сокращалось. Провозглашалась несменяемость судей, независимость суда от администрации, участие присяжных заседателей в рассмотрении уголовных дел в окружном суде, гласность, устность, состязательность судопроизводства на основе свободной оценки доказательств, а формальная система их оценки была отвергнута…» Полиция устранялась от участия в рассмотрении гражданских дел. На тот же период приходится и формирование России адвокатуры, необходимость которой отрицалась вплоть до отмены крепостного права196.

Однако через некоторое время после великой судебной реформы последовала контрреформа (пересмотр судебной реформы), выразившаяся в бюрократизации и значительном усложнении судебного процесса, замене ряда судов административными органами и должностными лицами, а также многом другом197.

2.1.4. Нельзя обойти стороной вопрос организации судопроизводства в XX в. в европейских странах.

Принято считать, что в различных странах Европы получили развитие неодинаковые типы судопроизводства — либеральный и публичный (социальный). Первый тип судопроизводства исторически связан с либеральными государствами XIX столетия. Гражданское судопроизводство в таком случае служит осуществлению оспариваемых прав различных субъектов при нейтральном и пассивном суде. Такой процесс «должен привести к решению правового спора простейшим, кратчайшим и самым надежным путем»198. Гражданское судопроизводство было призвано обеспечить минимальное вмешательство государства. Завершение конфликта должно быть окончательным и касаться только сторон спора. Ученые отмечают, что задача государства в таком случае состоит лишь в том, чтобы поддерживать минимальную стоимость своих услуг по урегулированию споров, «при выполнении в то же самое время главной задачи — предотвращения частных сторон от саморасправы»199. Важно учитывать, что под услугой в таком аспекте понимается не просто деятельность, приносящая пользу, а деятельность в определенном смысле возмездная (за которую должны платить заинтересованные лица).

Судопроизводство публичного типа — это не просто механизм разрешения спора между отдельными лицами, но и инструмент, искореняющий «социальные болезни», тем самым приносящий пользу всему обществу. По замечанию Кристина Коллера, каждый правовой спор при этом воспринимался как «зло в обществе, негативно влияющее на функционирование современной экономики». Следовательно, гражданское судопроизводство «выполняет задачи по обеспечению общественного благосостояния»200, а также служит иным общественно значимым целям. Идейным вдохновителем развития гражданского судопроизводства публичного (социального) типа Австрии, Германии, а также некоторых других стран стал известный австрийский юрист и государственный деятель Франц Кляйн201, который кроме всего прочего является разработчиком проекта Австрийского устава гражданского судопроизводства 1895 г. Разрешение споров в публичном (социальном) гражданском процессе не рассматривается как возмездная услуга. Такой спор должен быть разрешен даже в том случае, если заинтересованным лицам за это нечем платить. Устанавливаемая государством пошлина лишь частично покрывает расходы государства на обеспечение правосудия. В свою очередь, защита прав и интересов судами — одна из форм служения обществу.

Заметим, однако, что, хотя указанные типы судопроизводства выделяются в науке, в абсолютно чистом виде каждый из них встречается не так уж часто. Скорее можно говорить, что судопроизводства различных стран в большей или меньшей степени тяготеют к тому или иному из выделенных типов. Кроме того, обратим внимание, что проведенный нами анализ судопроизводств различных стран, а также научной литературы не позволяет согласиться с утверждением, что в странах, чье судопроизводство тяготеет к либеральному типу, отсутствует его общесоциальное влияние, поскольку оно, конечно же, имеется. Ведь устранение спора полезно обществу вне зависимости от того, обращается или нет на этот дополнительный эффект внимание. Другое дело, что в странах, тяготеющих к судопроизводству такого типа, устранение спора в суде воспринимается нередко куда более широко, чем обязательное определение тех прав и обязанностей, которые существовали до обращения в суд. При этом преимущественным результатом разрешения спора признается такое его устранение, благодаря которому возникает договоренность сторон о его прекращении на определенных ими условиях, подтверждение же судом тех прав и обязанностей, которые существовали в действительности, в свою очередь, хоть и возможный, но скорее вынужденный вариант его устранения, достижение которого требует куда больших усилий и затрат, нежели первый (наиболее желательный) вариант. Тогда как разрешение спора через процесс публичного (социального) типа преимущественно ориентировано на определение тех прав и обязанностей, которые существовали между спорящими до обращения в суд.

В европейских и многих других государствах особое внимание к правосудию возникло после Второй мировой войны. При этом тогда особенно интенсивно проявилась тенденция к формированию общих — если не для всего мира, то, по крайней мере, для определенной совокупности государств — подходов к правосудию. Процессуальные порядки, а также существующие судебные процессы отдельных государств стали рассматриваться не просто как некие самобытные явления, отдельные элементы которых иногда можно инкорпорировать в судопроизводства других государства, а как явления, которые могут быть объектом соотнесения с такими стандартами. Ключевое значение имеет закрепленная в ст. 10 Всеобщей декларации прав человека (принята Генеральной Ассамблеей ООН 10 декабря 1948 г.) норма, согласно которой «каждый человек для определения его прав и обязанностей и для установления обоснованности предъявленного ему уголовного обвинения имеет право, на основе полного равенства, на то, чтобы его дело было рассмотрено гласно и с соблюдением всех требований справедливости независимым и беспристрастным судом». Не менее важны и положения Конвенции о защите прав человека и основных свобод 1950 г. и в первую очередь ее ст. 6, определяющей право на справедливое судебное разбирательство. Существенное значение для обеспечения указанного права имеет деятельность ЕСПЧ, который, оценивая процессуальные порядки судопроизводства и саму деятельность судов в различных европейских странах на предмет их соответствия Конвенции и выявляя имеющиеся недостатки, одновременно с этим развивал закрепленное в ст. 6 право202.

В многочисленных научных исследованиях, проведенных учеными из разных стран мира, были предприняты попытки анализа общих для судебных процессов значительного числа государств проблем (и в частности, касающихся доступности правосудия). Многие слои населения, в первую очередь бедняки, зачастую были лишены реальной возможности воспользоваться правом на обращение в суд. Одной из проблем была также и медлительность судебного процесса, которая нередко приводила к тому, что нарушенные права и интересы различных субъектов не получали своевременной защиты. Ярким примером этого служит случай, описанный Ги Брэбаном применительно к административному судопроизводству во Франции. Лишь в 1953 г., незадолго до окончания войны в Индокитае, Государственный совет наконец-то принял решение и отменил введенное в 1946 г. запрещение организованных выступлений против продолжения этой войны, хотя обращение в суд с целью оспаривания такого запрета произошло задолго до этого203. Понятно, что отмена запрета в это время практически была лишена какого-либо смысла.

Для решения указанных и многих других проблем была сформирована научная группа, состоящая из ученых — представителей разных стран. В результате проведенного исследования были сформулированы рекомендации по их решению. Речь идет о так называемом Флорентийском проекте, вылившемся в конференцию под эгидой ЮНЕСКО, проведенную в 1971 г. Выводы и рекомендации были изложены во Флорентийском докладе, а также многих научных публикациях, автором и соавтором которых был возглавлявший указанный проект известный итальянский ученый Мауро Каппеллетти204. Он, в частности, подчеркивал, что, несмотря на то что понятие «доступ к правосудию» трудноопределимо, оно тем не менее применимо для фиксации двух основных целей: люди должны иметь реальную возможность отстаивать свои права в государственных судах, а результаты рассмотрения дела должны как учитывать особенности отдельных людей, так и быть социально справедливыми. В буржуазных либеральных государствах прошлого процедуры, принятые для разрешения гражданских споров, отражали, по существу, индивидуалистическую философию права. Право на доступ к судебной защите было лишь формальным и не подразумевало активных действий со стороны государства по предоставлению такой защиты. Среди прав в современных конституциях гарантированы права на труд, здравоохранение, безопасность и образование. Это стало обычным делом. Позитивные действия государства необходимы для обеспечения осуществления всех этих основных социальных прав. Постепенно важнейшим среди различных прав стало признаваться право на доступ к суду, к правосудию, что имеет наиважнейшее значение для обеспечения любых других прав. Однако исследования ученых не должны зацикливаться на суде и использовать методы анализа социологии, политики, психологии, экономики и многое иное. Право на доступ к суду — это не просто фундаментальное социальное право, а также центральное положение современного процесса. Сама по себе эффективность судопроизводства — не до конца определенное явление. Однако она невозможна без равенства сторон, что служит гарантией защиты205. Каппеллетти и соавторы в своих работах также обращали внимание на реальную недоступность правосудия по причине его дороговизны, отсутствия или неэффективности юридической помощи для малоимущих и предлагали варианты исправления ситуации. Исследователи подчеркивали актуальность позиции уже упомянутого Франца Кляйна, который считал, что судебный процесс должен быть доступным, скорым, недорогим и простым206. Эти же ученые отмечали неэффективность существующих в государствах механизмов защиты диффузных (групповых) интересов, включая интерес в благоприятной окружающей среде, и в связи с этим обращали внимание на необходимость развития групповых судебных производств, создания должностей омбудсменов, специализирующихся на защите определенного рода интересов (например, в сфере потребительских отношений). Кроме того, Каппеллетти и другие ученые настаивали на формировании и совершенствовании всевозможных альтернатив судебной защиты207. В настоящее время в законодательстве различных европейских, а также некоторых других стран многие замечания и предложения авторов Флорентийского доклада были учтены и реализованы.

Необходимо учитывать, что на судебную деятельность немаловажное влияние оказали и права человека, и речь в данном случае не только об их влиянии на доступность правосудия, но и о том, что благодаря им стали формироваться высокие стандарты судебной деятельности, а также расширился круг дел, рассматриваемых судами208. При этом влияние на это оказали как первое, так и второе поколение таких прав (защищающие человека от произвола государства и касающиеся социально-экономических условий жизни). Благодаря именно второму поколению таких прав суд и доступность к нему стали, с одной стороны, рассматриваться как один из элементов достойной жизни общества и каждого человека в нем, а с другой — восприниматься как гарантии обеспечения любых других элементов достойной жизни (социально-экономических условий), которую государство обязано обеспечить любому своему гражданину.

Важное влияние на правосудие оказало явление, которое нередко называют правами человека третьего поколения (коллективными правами). «Достаточно часто к правам третьего поколения относят права определенных категорий лиц: женщин, детей, молодежи, престарелых, инвалидов, безработных, беженцев, представителей национальных меньшинств или коренных народов и т.п. (так называемых условных социальных групп), которые по социальным, политическим, физиологическим и иным причинам не имеют равных с другими возможностей осуществлять свои права и свободы и в силу этого нуждаются в поддержке государства»209, право на благоприятную окружающую среду и т.д. Несмотря на то что в действительности вопрос о существовании прав третьего поколения служит предметом дискуссии210, наличие общих коллективных интересов (абсолютно не обязательно сводимых к неким общим правам), как и необходимость их защиты признавались практически повсеместно, что привело к тому, что суды многих стран постепенно стали рассматривать дела, касающиеся их защиты.

В настоящее время европейские страны сохраняют определенную приверженность указанным ранее типам процесса (публичному и либеральному). В 2012 г. Т.В. Сахнова писала, что немецкий процесс — наиболее яркое и полное выражение социальной концепции процесса; ее дальнейшее усиление — основная идея реформы XXI в. Цель процесса видится в достижении истины как публично-правового блага в обеспечении правопорядка. Одновременно жесткое разграничение судебной защиты как процесса публично-правового по природе с иными способами урегулирования спора делает невозможным их процедурное взаимодействие. В свою очередь, закрепленный в ГПК Франции 1976 г. принцип примирительных процедур, развитие делегированных судебных процедур, реформирование свободного и «ритуального арбитража» в Италии исходят из приоритета частноправовых начал в методах и целях процесса. «И хотя современная французская доктрина не отрицает социальной функции процесса, одним из основных современных законодательных постулатов является принцип эффективного сотрудничества судьи и сторон, основанный на частноправовых началах, выражаемый через различные процедуры»211.

Важным оставался вопрос и о той роли, которую в целом судебная практика играет в жизни общества. Многоплановость такого влияния никогда не ставилась под сомнение. Имеется в виду, что, как уже отмечалось, именно решения судов обеспечивают правовую определенность в конкретных правоотношениях, а в совокупности такие решения создают определенность в правовой сфере в целом. Применяя нормы права, суд обеспечивает их жизнь. В то же время, когда суды не применяют нормы права и это носит длительный и системный характер, такие нормы попросту отмирают — нуллифицируются. Примеров этого в мировой практике очень много. Например, постепенно судами перестали применяться принятые в глубине веков в некоторых странах, но не отмененные в XX в. законы о ведьмах, предусматривающие ответственность за ведовство212. Ученые обращали внимание на стабилизирующее значение практики в период «потрясений, которые наносит национальным правовым системам современная хирургия законодательства»213. «Судебная власть создает необходимость преемственности (континуитет) права»214.

Принято считать, что правотворческая роль безусловно признается только за судами стран англосаксонской правовой семьи. Вопрос о правотворчестве судов государств романо-германской правовой семьи был объектом дискуссии. Учеными, признающими такую роль за судами, давалось неодинаковое обоснование легитимности этой деятельности. Например, Марсель Вилан делал это путем указания на молчаливое делегирование законодателем судам соответствующего полномочия215.

Считаем, что нет смысла отражать всё многообразие позиций ученых по указанному вопросу. Тем не менее думается, что весьма любопытный подход к проблеме правотворчества применял известный итальянский ученый Бруно Леони, который мы и осветим.

Леони придерживался, мягко говоря, настороженного отношения к законодательству и ратовал за сохранение значительной сферы свободы общества от государства, автономии групп и индивидов; за недопущение полного подавления меньшинства большинством и подмены всеобщей воли волей большинства.

Правовед писал, «что почти никогда не замечают, что законодательное лекарство, возможно, действует слишком быстро, чтобы быть эффективным, слишком непредсказуемо, чтобы не иметь побочных последствий; кроме того, оно чересчур непосредственно связано с мнением мизерной кучки людей (законодателей), кто бы они ни были, чтобы быть лекарством для всех… В настоящее время “представительство” в законодательном процессе всё меньше сохраняет связь с волей реальных людей, а не с волей людей, которые называются их представителями. Законодательство… всё больше и больше напоминает диктат победившего большинства законодательных собраний по отношению к меньшинству … Сегодня на словах все превозносят законодательную мудрость древних римлян и англичан. Однако мало кто понимает, в чем заключается эта мудрость … И римляне, и англичане разделяли мысль о том, что закон — это нечто, что нужно открыть, а не ввести в действие, и что в обществе нет никого настолько могущественного, чтобы он мог отождествить свою волю с законом всей страны. В этих странах задача “открытия” закона была доверена юрисконсультам и судьям, и соответственно, эти две категории людей сопоставимы, до определенной степени, с современными экспертами в области права».

Заслуживают внимания и в нашем понимании верны следующие мысли ученого: «Невозможно отрицать, что юристы и судьи — тоже люди и их ресурсы ограниченны, так же как нельзя отрицать, что они могут подвергаться искушению подменить непредвзятость ученого личной волей во всех тех случаях, когда дело неясное и касается их собственных заветных убеждений… Однако положение юристов и судей … фундаментально отличается от положения законодателей в очень важных аспектах. Судьи, юристы или другие лица, находящиеся в том же положении, обязаны вмешиваться только тогда, когда их просят об этом заинтересованные в их вмешательстве люди, а их решение должно достигаться и вступать в силу только в процессе постоянного сотрудничества между сторонами и в рамках соответствующих ограничений как минимум в гражданских делах… такие решения со стороны судей и юристов в очень редких случаях могут быть достигнуты без обращения к решениям других судей и юристов в похожих делах, в силу чего участники процесса находятся в состоянии косвенного сотрудничества со всеми заинтересованными сторонами и в прошлом, и в настоящем»216.

2.1.5. И снова обратимся к судопроизводству в России. В результате Судебной реформы 1864 г. судоустройство и процессуальное законодательство России были качественно изменены. Судебный процесс включил многие фундаментальные положения, без которых и в настоящее время немыслимо правосудие и которые были до этого ему чужды. С одной стороны, сильнейшее влияние на это оказали не только «западные веяния», но и доктрина, с другой стороны, в результате указанной реформы и сама доктрина получила мощный импульс для своего дальнейшего развития.

Революция и установление советской власти существенно повлияло на судопроизводство и в первую очередь уголовное217. Впрочем, в области гражданского судопроизводства ситуация отличалась. Это было связано с тем, что оно было гораздо менее политизировано, чем уголовное, и через него было практически невозможно влиять на судьбы неугодных лиц. Для дел, которые относились к судебной подведомственности, Основы гражданского судопроизводства СССР 1961 г. и ГПК РСФСР 1964 г. определяли доступный и более или менее простой порядок их рассмотрения. Однако восстановление законности и правопорядка считалось чуть ли не ключевой целью процесса, что находило отражение в действии ряда его принципов, а также в том, что возможность пересмотра вступивших в законную силу судебных постановлений не ограничивалась сроками и пр. Такое положение вещей приводило к тому, что деятельность по защите прав и интересов далеко не всегда соответствовала характеру объекта защиты — тем интересам, которые реализуются через гражданские и некоторые другие правоотношения, а также ослабляло определенность права.

Компетенция судов в тот период была далеко не всеобъемлющей — многие дела не могли быть предметом судебного вмешательства и контроля.

Вне их оказались и правовые вопросы, которые, с одной стороны, не являлись уголовными делами, но от решения которых — с другой стороны — нередко существенно зависели правовое положение и свобода личности218, а также имевшие непосредственное значение для общества или отдельных социальных групп. Хотя со временем ситуация в указанном вопросе некоторым образом менялась (речь, в частности, идет о постепенно расширявшемся ведении судов).

Всё сказанное свидетельствует о том, что судебную власть в советский период вряд ли можно было считать властью в полном смысле этого слова.

В то же время правосудие по гражданским делам во многих случаях в действительности осуществлялось. Судами формировалась единая судебная практика, что в значительной мере укрепляло стабильность правоотношений. Законные и обоснованные решения по любому делу восстанавливали законность и правопорядок в государстве, способствовали предупреждению правонарушений. Принято считать, что в СССР правотворческая роль судов отрицалась. Тем не менее признавалось, что такая практика определенным образом оказывала существенное влияние на правообразование219.

В конце 1980-х — начале 1990-х годов о необходимости иного, чем ранее, — качественно нового по сравнению с советским периодом суда с точки зрения его роли в обществе и государстве стали открыто говорить и писать видные ученые220.

Постепенно изменялось судоустройственное и судопроизводственное законодательство. В связи с этим известный ученый-процессуалист, заместитель председателя Верховного Суда РФ в период с 1988 по 2007 г. В.М. Жуйков замечал, что судебная реформа новой России, как и великая судебная реформа XIX в., содержит как положительное, так и отрицательное. В целом те же цели реформы, та же эйфория и ожидание быстрых успехов вначале, принятие на их волне великолепных законодательных актов, наделивших суды огромными полномочиями по обеспечению защиты прав и свобод человека и гражданина, которыми они никогда прежде не обладали, а судей — высочайшими юридическими гарантиями их независимости. Затем последовали разочарование от несбывшихся надежд на быстрые успехи и контрреформа — изменение законодательства, существенно ослабившее гарантии независимости судей221. Этот же автор отмечал, что главное достижение и основа, позволяющие проводить судебную реформу, — новая Конституция РФ. Она закрепила принцип разделения властей, изменила статус суда, превратив его из второстепенного государственного органа в орган судебной власти, действующий самостоятельно от власти законодательной и исполнительной, наделенный широкой компетенцией и юридическими гарантиями, достаточными для исполнения своей роли в системе сдержек и противовесов, полномочный и обязанный защищать от любых нарушений, в том числе и со стороны государства. Конституционное право на судебную защиту теперь не подлежит никаким ограничениям, а компетенция суда распространяется на все без исключения дела о защите прав, свобод и охраняемых законом интересов, по всем этим делам суд обладает полной компетенцией в решении вопросов как права, так и фактов, чего не было раньше. В.М. Жуйков в работе 2007 г. обратил внимание на многочисленные связанные с доступностью правосудия проблемы, которые необходимо решить222.

Однако заметим, что далеко не все проблемы решены и в настоящее время, более того, появились и многие новые, что, конечно, препятствует полноценной общественно полезной судебной деятельности — дефицит правосудия в обществе всё еще очень ощутим.

Говоря об иных, кроме осуществления правосудия, функциях суда, следует заметить, что в определенном смысле из тени вышло судебное правотворчество. Хотя многими учеными и даже судьями создание судами права по-прежнему отрицалось, однако их аргументация потеряла ярко выраженную идеологическую окраску, свойственную советскому периоду, а в доводах в основном стали использовать положение о разделении властей, согласно которому каждая из трех властей должна заниматься исключительно своей деятельностью, а не подменять другую власть. Кроме того, зачастую стали ссылаться на положения Конституции, в которой ничего не говорится о допущении судебного правотворчества.

Следует отдельно отметить, что после распада СССР стало расти число авторов, признающих правотворческую функцию судебных органов, а в постановлениях высших судов нередко содержатся правила поведения, не просто регулирующие общественные отношения, а регламентирующие их иначе, чем положения, содержащиеся в нормативных правовых актах.

2.1.6. Каковы новые подходы к правосудию?

Стремление к обеспечению доступного любому заинтересованному лицу правосудия в значительной мере связано с получившей развитие (особенно во второй половине XX в.) идеей социального государства. Однако во всём мире ставятся вопросы: какой сегодня и в будущем должна быть роль суда в обществе? что представляет собой правосудие? каким должно быть судопроизводство? как соотносится деятельность государственных судов с различными альтернативными ему вариантами разрешения споров?223 Поиски новых подходов в определенной мере являются следствием отхода от концепции социального государства, а следовательно, и от соответствующего такому государству правосудия. Например, в 2013 г. король Нидерландов Виллем-Александр объявил о конце государства всеобщего благосостояния. На его обломках монарх предложил построить «общество активного участия» (participation society), предполагающее главным образом сокращение социальных расходов государства и повышение ответственности за собственное благосостояние самих голландцев224.

По наблюдению Е.Г. Стрельцовой, в государстве, которое по такой концепции сменяет социальное, правосудие — это услуга, «которую государство может оказывать само либо делегировать любому лицу. Соответственно, с государства снимается бремя осуществления правосудия. Оно лишь должно обеспечить возможность заинтересованному лицу получить защиту права. При этом оказываемая защита не обязательно должна быть судебной и государственной. Представители этого направления в реформировании государства и соответственно правосудия полагают, что “доступ к суду не является настолько жизненно важным; доступ к правосудию обязан быть нормирован, частные альтернативы действительно являются нормой”. Разрешение споров в государственных судах будет исключением из общего правила рассмотрения дел в рамках внесудебных процедур и должно касаться только случаев, имеющих общественную значимость»225.

В литературе отмечается, что распространение получила концепция «пропорционального правосудия», связанная с идеей обеспечить всеобщий доступ к правосудию в условиях ограниченных ресурсов. Сторонники этой концепции полагают, что «если суды продолжат осуществлять правосудие по существу, судебные разбирательства будут несоразмерны по стоимости как для тяжущихся сторон, так и для государства. Суд должен соизмерить влияние выбора порядка защиты права по конкретному делу на то, как это отразится на правах лиц, обращающихся в суд по другим делам. При пропорциональном правосудии суд не выбирает порядок защиты, исходя из важности дела для спорящих. Главными критериями выступают факторы временны́х и финансовых затрат суда в целом. В соответствии с этой оценкой и предоставляется защита: полная либо усеченная. Осуществление правосудия в рамках такого подхода не является абсолютной обязанностью государства, равной по отношению к каждому гражданину. В свою очередь, и гражданин лишается возможности самостоятельно и субъективно определить степень важности для себя защищаемого права и в соответствии с этим определять тот или иной способ защиты»226.

О том, каким должно быть правосудие и судопроизводство в настоящем и будущем, рассуждают и российские ученые227. В.В. Ярков замечает, что имевший место в 1990-е годы судебный романтизм постепенно проходит228. Общество «должно каким-либо образом платить за дальнейшую юридизацию отношений… его высокую конфликтность и другие характеристики современной цивилизации, увеличивающие количество дел в судах»229. В.О. Аболонин, в свою очередь, полагает, что «чем шире открываются двери в суд и чем больше дел туда поступает, тем меньше дел можно разрешить по всем предписанным законом правилам, в разумные сроки и с наименьшими затратами. В этом заключается парадокс современного гражданского процесса, который выражается простой формулой “чем больше доступ для всех, тем меньше он для каждого”»230. Он же ожидает, что «кризис парадигмы современного гражданского процесса неминуемо приведет к ее упадку и постепенной смене новой парадигмой, в основу которой, скорее всего, будет положена концепция разрешения конфликтов в рамках системы государственных судов… Некогда сопутствующее основной функции правосудия по защите права примирение сторон в суде может стать определяющей и основной функцией в рамках парадигмы “нового гражданского процесса”, развитие которой следует ожидать в ближайшие десятилетия»231.

Действительно, сегодня доступ к суду по значительному числу правовых вопросов в той или иной мере усложнен. Отнюдь не только в зарубежных странах, но и в России возникла буквально мода на примирение, что выражается в том, что на дискуссионных площадках различного уровня обсуждаются его всевозможные варианты, в том числе предусматривающие обязательное применение примирительных процедур по некоторым или даже многим спорам (в одном из проектов закона о медиации предлагалась обязательность этой процедуры в некоторых семейных спорах)232.

Примирительные процедуры не просто получили развитие, а определенным образом «проросли» в судопроизводство: содействие судопроизводства мирному урегулированию споров названо одной из его задач (целей) (см., например, ст. 2 ГПК РФ), а в процессуальных кодексах появились разделы, посвященные примирительным процедурам.

Если еще сравнительно недавно правосудие не мыслилось без суда, рассматривающего дело в открытом для каждого судебном заседании, то в настоящее время для многих исследователей отказ от гласного процесса — не нонсенс, а норма. В соответствии с действующими процессуальными правилами подавляющее число требований рассматривается не в режиме развернутого гласного судебного порядка путем проведения судебного заседания, а в упрощенных не гласных порядках.

Некоторые исследователи теперь рассматривают режим судебного процесса (гласный или закрытый; роль суда в нем активная или пассивная) лишь с точки зрения удобства для тяжущихся233.

В современных подходах к правосудию права человека первых двух поколений все еще оказывают на него влияние, что выражается во многом, и в числе прочего в деятельности ЕСПЧ, однако в определенном смысле их влияние ослабевает, что проявляется в снижении доступности суда, попытке переосмысления роли государственных судов в обществе и том или ином «вытеснении» их из области того, на что можно претендовать в силу прав человека, в сферу услуг, объем которых определяется государством и оказание которых не столь важно для общества и человека. Следование путем минимизирования роли государственных судов в обществе привело и к сильнейшему развитию альтернативных ему форм защиты прав и интересов и даже к возникновению уверенности в том, что они могут заменить собою суд.

Усложнение доступа к государственному суду (или даже его замена несудебными формами разрешения спора), упрощение судопроизводства и некоторые иные тенденции Е.Г. Стрельцова (со ссылкой на иностранных авторов) именует приватизацией правосудия. Она пишет: «Воплощаемая в законах разных стран идея приватизации правосудия, несмотря на сумму предпосылок, породивших ее, в первую очередь движима всё же финансовыми соображениями. Человечество долго шло к доступному для всех суду, равенству всех перед законом и судом, равноправию в процессе, помощи слабой стороне в суде, гарантиям вынесения законного и обоснованного решения. В настоящее время исполнение всей суммы этих положений может предложить только государство: ни наднациональные суды, ни АРС не имеют ресурсов обеспечить всеобщность доступа и участия в процессе, обеспеченном таким уровнем гуманитарных стандартов… Однако в результате “приватизации правосудия” этот уровень государственной судебной защиты резко понижается… Правосудие имеет равно высокое значение для обращающегося за защитой гражданина, для общества и для самого государства. В судебном порядке при рассмотрении и разрешении дела могут быть защищены как частные интересы спорящих, так и публичные интересы, а этого эффекта невозможно достичь при частной организации защиты права… Только государственный суд… в состоянии обеспечить реальное действие единого правового пространства… способен гарантировать всеобщность судебной защиты… Безусловно, судебный процесс дорог для государства… Но осуществление правосудия и его финансовая затратность — несопоставимые величины…»234

От себя заметим, что солидарны с абсолютным большинством утверждений Е.Г. Стрельцовой относительно отрицательных последствий существующих тенденций. Однако вряд ли правильно в данном случае говорить о приватизации правосудия даже в виде метафоры, т.е. в некотором переносном значении. Напомним, что термином «приватизация» принято называть «особый способ передачи имущества из публичной в частную собственность»235. В такой ситуации меняется собственник, но само имущество остается самим собой, т.е. имуществом. В случае же обозначенных выше касающихся правосудия тенденций — ситуация абсолютно иная. При радикальных формах упрощения судопроизводства или в ситуации, когда государственные суды устраняются от разрешения спора и замещаются некоторыми иными органами, «перехода» правосудия в неизменном виде от государства к кому-то иному не происходит. В научной литературе, в том числе и автором этих слов, неоднократно подчеркивалось, что правосудие — это деятельность судов не просто по защите различных прав и интересов, а такая, которая протекает в рамках особой системы гарантий236. Радикально упрощенный порядок рассмотрения дел судами, а также несудебные порядки подобных гарантий не содержат. Получается, что при реализации указанной тенденции в действительности одно явление — правосудие как деятельность суда, протекающая в особой системе гарантий, — по сути своей уничтожается, а правосудием теперь предлагается именовать нечто совсем иное.

Плюрализм форм защиты очень важен, а ценность каждой из них в том, что, несмотря на то что все они в определенном смысле направлены на обеспечение действия прав и интересов (при наличии препятствий для этого), их защиты, в то же время арсенал средств достижения соответствующей цели у них неодинаков237. К тому же это как раз тот случай, когда средства могут предопределять и то, что конечная цель при ее достижении, даже имея общее обозначение «защита прав и интересов», может приобретать своеобразие. Например, в некоторых из форм защиты основной акцент делается на сохранении добрых отношений между спорящими. Следовательно, защита прав и интересов в таких случаях главным образом (или абсолютно) основывается не на властном применении нормы права, а значит, не на принудительной реализации нарушенного субъективного права или понуждении к исполнению обязанностей в том их виде, в каком они существуют в правоотношении, а на поиске компромиссов, т.е. вариантов ликвидации спора, удобных для сторон. Благодаря применению таких форм интерес лица оказывается удовлетворенным, но зачастую не путем обеспечения реализации того буквального права, которое было, по его мнению, нарушено, а посредством установления некоего нового варианта отношений с контрагентом, выгодного им обоим.

Однако важно в данном случае как раз то, что заинтересованное лицо само по общему правилу предопределяет, какой вариант защиты ему нужен. Если ему не предлагается выбор пути защиты, а следовательно, и ее модели, но навязывается тот вариант защиты, который не соответствует его интересу, то на самом деле доступ к защите и возможность ее получения остаются не обеспеченными. Лицо, по существу, теряет возможность получить защиту и удовлетворение своего интереса.

Но так сложилось исторически, что суд может быть очень разным: кроме буквального применения установленного судом права, он может и создавать его, формировать правила поведения, соотнося действующее позитивное право и принципы права, которые могут и не быть закрепленными в законе; определять реально существующие и нуждающиеся в защите интересы различных лиц и их групп и давать им защиту; кроме того, он может создавать условия для диалога, в результате которого возможно примирение. Образно говоря, суд подобен не отдельному музыканту, а целому оркестру, способному исполнить любое музыкальное произведение, поскольку в действительности он может оказать защиту любым из возможных образов, но в первую очередь — в том случае, если именно в этом заинтересованы спорящие, — защиту прав и интересов различных субъектов права в том виде, в котором такие права и интересы существуют.

Наличие такого органа очень важно, поскольку вселяет уверенность в том, что действующее в государстве право и возникающие на его основе правоотношения — не иллюзия, а реальность: права и интересы в случае нарушения могут быть защищены, восстановлены и осуществлены; в том случае, если государственное право допускает существенный дисбаланс интересов и не учитывает принципы права, а также противоречит правам человека, суд совершает корректировку регулирования отношений в соответствии с правовыми универсалиями, т.е. развивает, создает право — приносит несомненную пользу обществу путем стабилизации правопорядка и укрепления законности, создания определенности в праве; укрепляет авторитет права и доверие к государству. Последнее происходит благодаря судебной деятельности, поскольку судом применяется право, преимущественно созданное государством, а значит, реализуется его воля, на которую, следовательно, можно опереться. Обществу это приносит пользу в первую очередь тогда, когда право государства и правовые универсалии в значительной мере не противоречат друг другу. Однако доверие к государству укрепляется и тогда, когда суд исправляет создаваемое государством право и приводит его в соответствие с правовыми универсалиями (что, несомненно, также является общественно полезным), так как в этом случае обществу понятно, что государство способно признавать и допускать исправление совершаемых им ошибок, понимать свое служебное в отношении общества положение. При этом всё названное осуществляется в режиме особой системы гарантий, которой нет ни в одном из других известных порядков защиты прав и интересов. В то же время способность к многовариантной защите права в режиме особой системы гарантий предопределяет, что защита в суде не может во всех случаях быть скорой; более того, не исключается, что даже при вполне умеренном сроке рассмотрения дела в суде первой инстанции судьба правового вопроса всё еще не будет окончательно определена из-за вероятности обращения в проверочные инстанции.

Некоторые гарантии защиты могут идти вразрез с реальными интересами субъектов права, которые, например, могут быть не заинтересованными в открытости судебного заседания в ситуации, когда их дело не охватывается режимом охраняемой законом тайны, или же вообще не желать размещения в доступных для всех и каждого источниках информации о том, что имеется определенный правовой спор. В таком случае намного более удобными могут быть различные иные варианты защиты права238.

Полезно ли обществу и отдельному индивиду «очищенное» от гарантий «правосудие», которое появляется как результат описанных ранее тенденций? Уверен, что нет, поскольку как минимум становится реальной угроза всех тех существовавших в обществе и опасных для него же явлений — и в первую очередь саморасправы, — от которых, как показывает история, удалось освободиться именно с помощью государственного правосудия и особенно тогда, когда его порядок стал включать в себя определенного рода гарантии защиты. Указанные опасения минимизируются только в отношении сообществ, которые впитали в свое правосознание, «в свою плоть и кровь, корневую систему» право и в его составе права человека, а следовательно, в состоянии признавать, уважать чужие интересы и не препятствовать их реализации, даже не разделяя их. Без этого устранение государственных судов, действующих в рамках системы гарантий, из доступных субъектов разрешения споров, которые в числе прочих могут возникать и между социальными группами, приведет к тому, что после многих веков «отвоевывания» настоящего и независимого правосудия у государства, а также реального осуществления прав человека, что дает всем и каждому возможность по меньшей мере ослабить опасения за свою судьбу, по сути возникнет «Дикий Запад» в том виде, каким его изображают во множестве романов и голливудских фильмов, т.е. царство беззакония и всевластия сильного над слабым. Ведь далеко не все сообщества, существующие в рамках глобального общества, способны к диалогу, к уважению тех, кто иной и является носителем своеобразных интересов. Такое положение вещей вряд ли соответствует общественным интересам и как минимум интересам тех социальных групп, которые цивилизованно рассчитывают на действие права и не хотят и даже не могут обосновывать свои интересы с помощью грубой силы и насилия.

Безусловно, на сказанное могут возразить, что и государства, и их суды в настоящее время далеко не всегда соответствуют необходимому высокому стандарту. Это, разумеется, так, однако историей и правовой наукой было предложено множество «лекарств», способных приблизить государство и суды в реальности к государству и судам в идеале, и такими средствами лишь остается воспользоваться. В то же время надежды на то, что при защите интересов вне судов не будет каких-либо проблем, очевидно утопичны. Понятно, что какие-то из них останутся прежними, другие же будут абсолютно новыми, и далеко не факт, что при минимизировании роли государственных судов в обществе те проблемы, которые после этого обнаружатся в сфере разрешения споров, не окажутся весьма опасными для общества, а их решать будет куда сложнее, чем те, которые уже были преодолены государственными судами, или те, в отношении которых накоплены объемные знания, что делает их решение вполне реальным.

Сложно согласиться с В.В. Ярковым, который, как говорилось ранее, полагает, что общество должно платить за юридизацию отношений, а также с В.О. Аболониным, считающим, что уменьшение процессуальных гарантий — это неизбежное следствие доступности правосудия. Дело в том, что в значительной юридизации отношений в первую очередь виновато не общество, а государство, зачастую включающее в правовую сферу отношения, которые должны быть свободны от права, создающее запутанные, витиеватые правила поведения, что, в свою очередь, способствует спорам. Кроме того, именно государство то и дело не решает во внесудебных порядках те вопросы, которые вполне можно решить именно в них. И очень странно, что за всё это должно расплачиваться именно общество.

Но даже если закрыть на это глаза и взвалить целиком и полностью вину за увеличение количества дел в судах на общество, то и тут его обязанность платить за это не столь очевидна. Государство должно выполнять служебную по отношению к обществу функцию, удовлетворять его потребности, соответственные его современному состоянию. Едва ли убедительным аргументом, обосновывающим как нормальное и должное явление ухудшение качества оказываемых медицинских услуг или усложнение доступа к ним, служил бы тезис, что общество само виновато, что оно растет, что его члены болеют, что появляются новые заболевания. Думается, что в подобной ситуации служебная функция государства воспринимается как должная, а необеспечение медицинской помощью рассматривалось бы не просто как упущение, а как существенный недостаток в его деятельности. Точно так же и возрастающая потребность в правосудии подразумевает необходимость ее удовлетворения без каких-либо оговорок239.

Достаточную известность получил экономический анализ права, объектом которого выступало и правосудие. При этом подобный анализ проводится с точки зрения как экономики государства в целом, так и экономических трат конкретных спорящих лиц (потенциальных или уже реальных тяжущихся). Однако если выбирать между несколькими имеющими для общества величинами: сохранением бюджетных средств с последующей тратой их на иные, чем правосудие, нужды и доступность судебной защиты, а также законность и правопорядок, — то думается, что две последние ценности намного весомее, чем первая. По меньшей мере, без доступности судов будет существенно ослаблена защита интересов даже в тех благах, на финансирование которых сэкономленные на правосудии средства могут быть направлены. В работе известного ученого Ричарда Познера сказано, что «чем выше вероятность судебного процесса, тем больше сдерживающий эффект того или иного правового принципа, который будет применен в процессе, и тем ниже вероятность участия ответчика в противоправных действиях»