автордың кітабын онлайн тегін оқу  Последний потомок

Валентина Зайцева

Оглавление

ПРОЛОГ

Дмитрий

Это позорный конец, достойный лишь труса.

За все годы моего правления, за все те ночи, пропитанные паранойей, я и представить не мог, что проиграю именно так. Я верил: если мне и суждено пасть, то лишь в разгаре кровавой сечи, избитому до полусмерти, с переломанными костями. Вместо этого я стою в пыльных сумерках собственного поместья, осторожно выглядывая в щель между занавесками. Честно говоря, это даже не шторы, а старое тряпьё, едва достойное чердака. Вчера, как только стемнело, мы сорвали покрывала со всех кроватей в доме и наспех завесили ими каждое окно — отчаянный жест, который теперь казался мне символом нашего падения.

И теперь, когда солнце стоит высоко над Туманным Яром, я наблюдаю, как мир продолжает жить — уже без нас. Как будто мы просто испарились из его памяти.

Сквозь прорехи в ткани я вижу толпу. Мужчины, женщины, даже дети. Люди и ведьмы, лесные духи и гарпии. Все они собрались здесь, словно на празднество, чтобы поглумиться над нами, высмеять павшего правителя, великого князя вампиров. Их радость была почти физической — я чувствовал её в воздухе, как запах дыма. В самом центре какая-то девка запрокинула голову, ликуя вместе со всеми. Она стоит прямо на моём газоне, выставив напоказ горло; её яремная вена так и просит моих клыков, поёт сладкой песней для моего голодного тела.

Её я убью первой — так я для себя решил, стоя в этой клетке из света и отчаяния. Если бы не эта ловушка в тенях, если бы не мелочная злоба ведьм, я бы выцедил из неё всю кровь до капли. А потом проделал бы то же самое с мужчинами, с детьми и с каждым, кого успел бы поймать, прежде чем они покинут пределы Ночного Царства.

Я бы упивался кровью до самой смерти, лишь бы заставить их заплатить за свои грехи.

— Хозяин.

Я вздрогнул и обернулся к одному из своих давних соратников. Аркадий Долин моложе меня, но заперт в теле старика, и в этом была своя горькая ирония. Седые волосы, морщины в уголках глаз, пигментные пятна от солнца. Это печать его смертного прошлого, навеки застывшая на коже, словно метка позора.

Если он выйдет наружу сейчас, одними пятнами он точно не отделается.

— Ты единственный, кому всё ещё удаётся застать меня врасплох, — произнёс я. Я не знаю, зачем я это сказал. Обычно я держу свои слабости при себе, как боевой клинок за спиной. Должно быть, виной тому голод. Голод, что грызёт мозг и заставляет языком чесать клыки. Я не кормился с тех пор, как ведьмы прокляли нас две ночи назад, обрекая на эту ужасную, удушающую тьму.

Я взглянул в глубину коридора. На полированном мраморе лежали трое — те, кого солнце настигло и выжгло дотла. Их кожа оплавилась и спеклась, как воск. Воздух пропитался сладковатым тленом; этот запах будет преследовать нас еще долгие годы, незримой цепью приковывая к этому проклятому месту.

Аркадий смотрел на меня покрасневшими от голода глазами. Он был голоден не меньше моего, но, как обычно, держался лучше. Сдержаннее. Более человечно, если вообще можно использовать это слово по отношению к нам. Он не подал виду, что заметил мою откровенность, и я сделал вид, что ничего не говорил.

— Мирослава? — спросил я, хотя уже знал ответ. До меня дошли слухи, что она была среди тех многих, кто не успел спрятаться. Аркадий провёл последние две ночи, выискивая её среди обгоревших тел, словно её зола была для него святыней. Это была наша первая встреча с начала этого кошмара.

Вместо ответа он тяжело сглотнул и уставился на тяжёлые драпировки, на ту щель, где за окном плясал солнечный свет. Этого было достаточно.

— Они за всё поплатятся, — процедил я, чувствуя, как внутри закипает ярость, как красная магма. Я никогда не понимал привязанности Аркадия к Мирославе. Она была его женой ещё до того, как они обратились, в те человеческие времена, которые казались теперь чужой жизнью. И, полагаю, только поэтому он продолжал её любить, как собака, привязанная к одному месту. Вампиры не созданы для любви или романтических титулов. Мы пируем. Мы трахаемся. Мы делаем что хотим. Наша природа куда более чистая в своём голоде.

Нет, я не понимал его чувств, но знал его достаточно долго, чтобы признавать их право на существование.

— Возможно, сегодня, когда солнце сядет, мы найдём их деревни, — сказал я, голос мой был низким, как грохот грозы. — Сожжём их дотла. Сделаем с ними то же самое, что они сделали с нами.

Даже произнося это, я понимал, насколько это глупая затея. Ведьмы куда умнее, чем я привык считать — гораздо умнее. Собственно, поэтому мы и оказались в этой яме. И пусть я рассчитывал, что это временно, это был наглядный урок: недооценивать их нельзя. Никогда.

Я не могу позволить себе нестись через весь Яр с полусырым планом мести каждой встречной общине. Если я провалюсь, если я покажу, что так же слеп, как и любой смертный волк, это посеет ещё больший разброд среди моих подданных, а сейчас я не могу себе этого позволить. Каждый из них ждёт знака от меня. Каждый смотрит на эти стены.

Я вздохнул, и в этом вздохе была вся горечь бессилия. Пройдут дни, прежде чем мы положим этому конец. А пока мы заперты здесь в дневные часы. Тихие, притихшие, опозоренные. Мы — звери в клетке, запертые жалкими смертными.

— Виновные ответят, — повторил я, глядя на Аркадия через плечо, стараясь вернуть в голос власть, которую я чувствовал уходящей, как песок сквозь пальцы.

Он смотрел сквозь меня пустым взглядом, и я уже не ждал ответа. Когда он наконец заговорил, моё внимание снова переключилось на щель в занавесках, на толпу за окном.

— Да, — наконец согласился он, голос его был едва слышен. — Ответят.

Несколько минут мы стояли в тишине. Единственный звук — это щёлканье когтей Аркадия по мрамору, нервный рефлекс, который даже я не смог бы скрыть. И как раз в тот момент, когда я собрался уходить, чтобы заставить себя заняться планированием вместо того, чтобы просто стоять тут и упиваться горем, это началось.

Яростный жар вспыхнул в груди, а затем ушёл глубже, вгрызаясь в кости, как живое существо. Я чувствовал это везде — мучительное жжение, словно в мои вены пустили живой огонь. Боль взорвалась под кожей, поражая каждый орган, каждую клетку, точно бешеный паразит. Желудок. Лёгкие. Мозг. Я был уверен, что солнце каким-то образом прорвалось сквозь ткань и я сгораю заживо прямо там, где стою на коленях, словно молюсь к богам, которые уже давно забыли обо мне.

— Преисподняя… — прохрипел Аркадий. Это был едва слышный шепот, голос, сломанный болью. Он рухнул на колени, вцепившись руками в грудину, и я в этот момент понял, что не один в своём аду.

Это длилось секунды, минуты, часы — я не знал, не было способности различать время. Время перестало существовать. Всё, кроме этой ревущей боли, исчезло, пока я не поймал себя на том, что молю о смерти, как нищий молит о подаяниях.

А потом всё прекратилось.

Боль исчезла так же внезапно, как и появилась, словно рука незримого бога закрыла её дверь. Ощущение было такое, будто мои внутренности накрыли плотным пологом, защитив их от невидимых лучей. Я судорожно хватал ртом воздух — инстинкт, о котором я давно забыл, когда я умер в первый раз. Только сейчас я понял, что лежу лицом на мраморе, щека прижата к холодному камню.

В нос ударил резкий запах мочи.

— Проклятье, — пробормотал Аркадий, его голос дрожал от унижения и боли. — Кажется, я обмочился. Как ребёнок. Как смертный ребёнок.

— Твари! — взревел я, находя в себе остатки ярости. Я рванулся вверх, ноги подкашивались, и я понял, что этот удар был не просто атакой. Это была демонстрация силы. — Я не знаю, что они делают и как, но это их рук дело! Эти гребаные ведьмы пытаются нас прикончить!

— Может, это проклятие рассеивается? — слабо предположил Аркадий, хватаясь за соломинку надежды, как утопающий. — Может, всё закончилось?

Это была глупая, детская надежда, но я всё равно решил проверить теорию Аркадия. Прижавшись плечом к стене, я просунул руку между занавеской и окном. Солнечный свет упал на кожу, и адское пламя, которое я ощущал мгновением ранее, вернулось, вздувая на ладони тяжёлые волдыри со скоростью вулканических потоков.

— Твари! — закричал я. Я прижал руку к груди, глядя на быстро растущие ожоги. В тени раны уже начали затягиваться с чудовищной скоростью. Боль уходила, но ярость пульсировала только сильнее, как второе сердце. — Собирай внутренний круг. Жду всех в малом зале. Сейчас же.

— Хозяин, — позвал Аркадий, поднимаясь на неуверенные ноги. Он был бледен, как привидение, как сама смерть. — Как думаете… неужели они наложили Печать?

Аркадий — единственный вампир в моём окружении, в чьих жилах текла ведьмовская кровь. Редко кому из чистокровных колдунов удаётся пережить обращение — обычно тело просто отвергает магию, и обращаемый сгорает изнутри. И он, и Мирослава родились в общинах, доросли до верхов, ведь были способными, но в одночасье всё потеряли. Случайное нападение оставило Мирославу обращённой и обезумевшей, отвергнутой своим родом. Аркадий, помешанный на ней, привел её сюда. Он умолял спасти её и обратить его самого, несмотря на все риски, несмотря на то, что вероятность смерти была выше, чем вероятность успеха.

Взамен Аркадий рассказал нам всё, что нужно было знать о ведьмах. Об их связях, об их обрядах, об их потайных слабостях. Мирослава в делах не участвовала, но именно благодаря Аркадию мы захватили власть так быстро, переметнув врагов вроде карточных домиков.

— Печать? — переспросил я, глядя на него сверху вниз. — Ты никогда об этом не упоминал.

— Это древнее ремесло, — ответил он, всё ещё пытаясь отдышаться, хватаясь за слова, как спасательный круг. — Я никогда не видел этого вживую. Считалось, что это почти невозможно. Если они это сделали, если у них получилось… наши шансы снять проклятие только что испарились. Мы мертвы. Окончательно мертвы.

— Ты ошибаешься, — отрезал я, почти рыча. Я не позволил его словам пустить корни в мою почву. Я затолкал их подальше, в самые тёмные уголки своего разума, в мёртвые комнаты, где я запираю невозможное.

Я подошёл ближе к шторам, осторожно оглядывая улицу из безопасной тени, словно охотник, наблюдающий за добычей через прицел. Они всё ещё были там. Ухмыляющиеся. Гордые. Упивающиеся своей победой, как вином.

Улицы должны были быть пусты. Ещё несколько дней назад так и было. Люди были в ужасе, они пятились в углы, когда я проходил. Они знали своё место: глубоко внизу пищевой цепочки. Настолько глубоко, что я правил железной рукой — жестоко, но порой слишком беспечно, позволяя власти ускользать сквозь пальцы, словно я был богом.

Я смотрел на этих хрупких созданий, на их глупое празднество. Таких ломких, таких заносчивых и пресыщенных своей новой силой. Словно они верили, что это продлится вечно.

— Я убью их всех, — прошипел я, мой голос был ядом в темноте. — Как только я выберусь отсюда, как только наступит ночь и я почувствую опять землю под ногами, я вырежу каждого до единого.

Глава 1

Двадцать пять лет спустя
Дмитрий

— Каково это? — спросил я, прислонившись к гранитной статуе и наблюдая, как моё дыхание превращается в тонкий пар, рассеиваясь в холодном воздухе.

Когда-то этот двор был совершенно заброшен и пребывал в глубоком запустении, окружённый тишиной и забвением. Но за долгие годы, прошедшие с тех пор, как ведьмы «ушли», я вернул ему прежнюю жизнь. Я трудился над этим местом словно скульптор над мрамором. Теперь густой плющ обвивает каменные стены поместья, цепко прижимаясь к древней кладке, петляя по её шероховатой поверхности. Фруктовые деревья и лесные кустарники обрамляют главную площадь, оживляя её своей дикой красотой, а в западном углу возвышается массивный каменный стол, скользкий от росы. Эта же самая статуя гордо возвышается в центре, как забытый памятник минувшей власти.

Да, иметь собственное изваяние во дворе — это чистейший верх высокомерия, я это отлично понимаю. Но я знал, что это всего лишь вопрос времени, прежде чем какой-нибудь обнаглевший человечишко не разрушит его на центральной площади города. Поэтому я попросту выкрал его с нейтральной территории много лет назад, вывез под покровом ночи, и установил здесь, в своём поместье. Я тогда думал, что её присутствие будет дарить мне покой, напоминать о былом величии. И так оно и было.

До этого момента. Возвышаясь надо мной на целую голову, статуя всё ещё сохраняет ту уверенность, которой я не чувствовал уже больше десяти лет. А я стою у её подножия, дрожа в этом нелепо тяжелом пальто, как какой-то жалкий смертный. Вампиры не должны дрожать. Мы, чёрт возьми, мертвецы.

Магия всегда даётся чудовищно дорогой ценой, и это заклинание солнцехода — живое тому подтверждение. Оно позволяет мне стоять под прямыми солнечными лучами, чувствовать их мягкое, ласковое тепло без риска сгореть заживо, как факел. Но я стал совсем другим в результате. Слишком… слабым. Почти смертным, с тонкой кожей и бьющимся сердцем, словно я вновь стал человеком. Лёгкий ветерок сейчас кажется мне острым лезвием, полосующим плоть. Он вполне способен меня убить.

— Странно, — сказал я, и мне потребовалось целое мгновение, чтобы вспомнить, о чём именно был вопрос. Память изменяет мне с каждым днём.

Пока мы с Аркадием стояли посреди двора, словно два изваяния, его пальцы нервно перебирали край парадного входа. Двойные двери были распахнуты в стороны, словно для объятий, и я вообразил, что Фёдор оставил их именно так нарочно, намеренно: чтобы мы смогли юркнуть в спасительную тень за пару быстрых шагов, если возникнет такая необходимость.

— В хорошем смысле? — спросил Аркадий с тихой иронией в голосе. Он прикурил папиросу и зажал её между тонкими губами. Запах дешёвого табака мгновенно перекрыл весь свежий воздух — теперь я чувствовал только его горький, обволакивающий аромат.

— В очень хорошем, — ответил я, позволяя себе редкую улыбку. Несмотря на мороз, я медленно снял перчатку и позволил утреннему свету коснуться моей кожи, наблюдая, как она светится мягким золотистым отблеском.

— Спасибо вам, Хозяин.

— Ты это честно выстрадал, — отрезал я, поймав себя на мысли, что в моих словах нет ни капли лукавства.

И это была чистая правда. Из нескольких сотен моих последователей, разбросанных по Туманному Яру и окрестным селениям, лишь единицы удостоены чести носить защитные чары. Это элита. Те, кто был со мной с самого начала, или те, кто делом, верностью и литрами пролитой крови доказал свою преданность. За долгие двадцать пять лет всего пятеро получили это право.

Аркадий, Михаил, Катерина, Елена и вот теперь — Фёдор. Пятый. Последний «солнцеход» в этом поколении.

Спустя пару минут во двор потянулись остальные. Вид у них был тот ещё: чёрная кожа костюмов лоснилась от свежей крови, будто они только что выбрались из самого эпицентра бойни. Катерина брезгливо пыталась оттереть пятно с лица рукавом, но остальные несли свои «трофеи» с вызывающей гордостью. Их глаза сияли первобытным удовлетворением удачливых хищников. Фёдор перекинул тяжёлую сумку за спину и замер, когда Михаил издал тихий, почти нежный свист.

— Не вздумай сдохнуть раньше времени, — лениво бросил Михаил, расплываясь в ехидной улыбке. Он потянулся всем телом и по-хозяйски закинул руку на плечо Елены, притягивая её к себе. — Лично я считаю, что такой триумф грех не обмыть настоящей кровью. Что скажешь, Леночка?

Елена звонко шлёпнула его по затылку, издав короткий смешок, но в глазах её промелькнула сталь. А вот Катерина смотрела на меня совсем иначе. В её взгляде я был не командиром, а изысканным десертом, который она присмотрела в дорогой кондитерской и теперь прикидывала, с какого бока начать дегустацию.

— В другой раз, — ответил я, вальяжно подмигивая ей. В теле накопилась приятная усталость, но я заставил себя обвести взглядом всю компанию. — Я надеялся, что вы проявите хоть каплю осторожности. Не самый вдохновляющий пример для нашего новичка, вам не кажется?

— Погодите… это что, парная? — Фёдор подался вперёд, и в его голосе прорезался искренний, почти детский интерес.

Его движения были ещё рваными и неловкими, он напоминал марионетку, которой только что удлинили нити. Он поморщился, пытаясь совладать с новыми, обострившимися до предела чувствами. Я едва подавил улыбку: смотреть на эти «муки совести» свежеобращённых всегда было забавно.

— Вечно ты ворчишь, — лениво процедил Михаил, пытаясь погладить Елену по руке.

Но та немедленно отшвырнула его руку, буквально испепеляя его взглядом. Михаил даже не смутился. С той же презрительной усмешкой он добавил:

— Нам просто повезло встретить на реке рыбака. Один, в глуши, без свидетелей… Это был дар небес, Дмитрий. А от подарков судьбы отказываются только дураки.

Свежая кровь. Для них это вечный наркотик, зов предков, который невозможно заглушить, когда просыпается инстинкт. Есть что-то необъяснимо порочное и прекрасное в том, чтобы пить на воле, чувствуя вкус ветра и страха, а не потягивать тёплую жижу из запястья послушного донора.

— Не переживай, — Катерина подошла ближе, её голос звучал чертовски уверенно. — Мы были предельно аккуратны. Я лично всё подчистила. Кровь смыта, тело надёжно спрятано. Комар носа не подточит.

— Знаю, — кивнул я.

И это не было лестью. Катерина — мой самый острый ум, её мозг работает чётче любого часового механизма. Сейчас она одарила меня многообещающей и крайне опасной улыбкой.

Она сделала ещё шаг, окутывая меня шлейфом из аромата свежей крови и дорогих, приторно-сладких духов. Это сочетание было невыносимым и пьянящим одновременно. Я не удержался и медленно провел пальцами по её бедру — прямо там, где подол платья задрался преступно высоко. Её кожа была пугающе мягкой.

— С огромным удовольствием переспал бы с тобой прямо сейчас. Здесь, на этом самом столе, — вполголоса произнёс я, глядя ей прямо в глаза.

Аркадий за моей спиной выдал что-то среднее между неодобрительным хмыканьем и глухим рычанием. Но остальным было плевать. Наш старик — единственный, кто до сих пор верит в мораль и манеры. Остальная же банда всегда готова к трём вещам: пировать, воевать или заниматься любовью. Желательно в таком порядке.

— Скорее всего, к этому всё и идёт, — дерзко бросила Катерина.

Она развернулась и направилась через двор, демонстративно покачивая бёдрами. Елена и Михаил потянулись за ней, о чём-то втихомолку пересмеиваясь.

— Вы оба заслуживаете большего, чем эти кухонные интрижки, — проворчал Аркадий, когда мы остались одни. Он нервно бросил окурок на брусчатку и раздавил его каблуком с такой силой, будто это была голова врага. — Дмитрий, это добром не кончится. Клянусь, мы на пороге катастрофы.

— Не драматизируй, — спокойно возразил я, провожая Катерину взглядом. — Я думаю, всё закончится ровно тем, что Катерина окажется в моих объятиях, а этот вечер получит своё логическое и крайне приятное завершение. По-моему, идеальный финал.

— Или всё закончится тем, что она вырежет твоё сердце и подаст его на ужин, — парировал Аркадий с холодной логикой древнего вампира. Он подошёл ближе, сурово сдвинув брови. — Послушай меня. Любовь сводила людей с ума и по менее веским поводам. А то, что происходит между вами… это пороховая бочка.

— При чём тут вообще любовь? — я не выдержал и коротко рассмеялся, глядя на его похоронное лицо. — Аркадий, ты слишком отстал от жизни. Я говорю о физиологии и очень коротком платье, а ты мне — про безумие.

Аркадий не ответил, он лишь вздохнул — долгий, измождённый вздох, в котором слышалось одновременно и глубокое разочарование, и смертельная, вечная усталость. Я рассмеялся и хлопнул его по плечу с какой-то нежностью.

Прошло двадцать пять долгих лет с тех пор, как погибла Мирослава, его единственная любовь. Но Аркадий всё ещё тоскует по ней, словно она уйдёт, если он перестанет о ней помнить. Я никогда не понимал этого чувства и, честно говоря, совсем не стремился его понять. Его привязанность сделала его одиноким и угрюмым, изъедает его изнутри. И всё же он убеждён, что мне необходима такая же изнуряющая, разрушительная связь.

Нет, спасибо.

— У тебя душа ведьмака и инстинкты вампира, — заметил я, поворачиваясь к нему в профиль. — Но вот это твоё сердце, старик — оно насквозь, насквозь человеческое. И это твоё проклятие.

***

Два часа спустя каменный стол во дворе был завален пергаментами, как древнее захоронение. Между стопками карт и какими-то записями виднелись лишь небольшие клочки оголённого камня. Мы потратили большую часть утра, отчаянно пытаясь систематизировать весь этот хаос. Даже Фёдор, хотя он с нами не так давно, никогда прежде не имел доступа к такой важной, тайной информации.

Пока он рассматривал одну из старинных схем, медленно шевеля губами, как маленький ребенок, я не мог понять окончательно: то ли он пытается впитать все эти знания, всю магию, то ли я совершил ужасную, непоправимую ошибку, доверив это ему. В любом случае было ясно, кристально ясно: на сегодня хватит. Моя терпение имеет границы.

— Остальное разберем на следующей неделе, — объявил я с авторитетом. Я сложил бумаги поближе к себе, аккуратно выравнивая края, и Михаил сделал то же самое с удивительной для него внимательностью. Посмотрев прямо на Фёдора, я добавил: — Спланируй встречу с Еленой, прежде чем выйдешь на солнце. И она расскажет всё, что тебе нужно знать. Всё до последней детали.

Фёдор кивнул, его пальцы всё ещё были плотно прижаты ко лбу, словно он хотел удержать все знания в голове.

— А сейчас…

Я не успел договорить. Яростное, невыносимое жжение пронзило мою грудь, словно острый кинжал, пройдя сквозь сердце. Боль была резкой, пульсирующей, живой; казалось, под ребрами лопаются пузырьки кипящего, расплавленного металла. Я подался вперёд, но это не помогло. Не за что было ухватиться, чтобы унять эти разряды жара. Я судорожно хватал ртом воздух, как рыба на суше.

— Что за чертовщина… — прохрипела Катерина и привалилась к столу, её голова глухо стукнула о холодный камень. Она тут же потеряла сознание, рухнув, как марионетка. А Михаил был на подходе: он неестественно ссутулился, вцепившись руками в собственную грудь, словно пытаясь вырвать боль.

Что бы это ни было, мы чувствовали это все. Боль была всеобщей, общей для всех нас.

— Неужели… — Я тратил все оставшиеся силы, чтобы не забыть, как вообще дышать. Я хотел знать, чувствуют ли остальные этот испепеляющий, всепоглощающий жар. Я был уверен в одном: я ощущал это лишь однажды, двадцать пять лет назад. И я был совершенно уверен, что больше никогда этого не почувствую.

Как и в прошлый раз, боль внезапно утихла — ровно в тот момент, когда я окончательно решил, что лучше уж умереть, чем терпеть это адское пламя. Мы все стояли, ловя ртом воздух, как раненые звери, и к тому времени, как я выпрямился, мои ноги дрожали, Фёдор уже рванул к дверям. Он думал, что это боль от солнца, от его смертельного влияния. Он ведь не был обращён, когда ведьмы нанесли удар двадцать пять лет назад. Он не понимает… Он не мог понять.

— Проклятие, — выдавил я, обращаясь к Аркадию, который одной рукой держался за горло, а другую положил на край стола, словно нуждался в поддержке. — Аркадий, это закончилось? Скажи мне, пожалуйста.

— Не думаю, — прошептал он с сомнением. Он потер грудь, нахмурившись в раздумье. — Что-то произошло. Что-то грандиозное, Дмитрий. Что-то изменилось в самых основах нашего проклятия.

***

Спустя несколько часов, когда ощущение ожога окончательно выветрилось из моего тела, я всё ещё сидел у каменного стола в одиночестве, словно статуя самого себя. Я отпустил остальных и отослал большинство важных бумаг с Аркадием, доверив ему мои секреты. Теперь передо мной лежали только документы, касающиеся этого ужасного проклятия. Годы отслеживания его симптомов, бесконечные теории и провальные попытки обрести свободу. Вероятно, всё это бесполезно — большую часть я и так знал назубок, как молитву. Но я листал их снова и снова, надеясь найти хоть какую-нибудь зацепку, пока ждал прихода Киры.

Я почувствовал её запах ещё до того, как она появилась во дворе, словно её присутствие объявило о себе. Ведьмовской дух. Это защитный механизм, и довольно эффективный для их вида. Их кровь магическим образом защищена от смерти — она воняет тухлятиной и плесенью, словно они сгнили заживо прямо в теле. На вкус они ещё намного хуже, как я знаю по опыту.

— Дмитрий, — позвала Кира, вызывая меня из размышлений. Она прошла по брусчатке, закатывая свои чёрные глаза в презрении. Она была невысокой девчонкой, едва достигая мне до плеча, но черты её лица были острыми, резкими, как осколки стекла. Большие глаза, густые чёрные брови, пухлые губы. Её чёрные волосы были убраны в высокий, плотный хвост, и я чувствовал, как туго он стягивает её узкий лоб. Её карие глаза изучали меня, пока она подходила; вид у неё был, как всегда, скучающий и равнодушный.

— Кира, — я поднялся из-за стола, отчего он слегка скрипнул. Она написала несколько текстов из этих огромных стопок и прочитала остальные по сто раз каждый. — Твои ведьмовские коллеги, мои последователи, они нервничают. Я это чувствую.

— Знаю, — ответил я. — Но есть ли у тебя хоть какие-то мысли? Что это значит? Что произошло?

Кира — единственная ведьма, которой позволено находиться в моём присутствии, видеть мои истинные желания и страхи. Ей сейчас около тридцати, но она была совсем ребёнком, ещё совсем девочкой, когда её приговорили к смерти за занятия чёрной магией. Лишь случайная встреча со мной, судьба, спасла ей жизнь в тот день. В отличие от своего жестокого рода, я не боюсь тьмы и магии. Кира живёт здесь с тех самых пор. Она дала нам заклинание солнцехода и совершенно бесценные знания о безжалостных методах своего кровожадного народа. Она делает это, чтобы отплатить мне за спасение, я же притворяюсь, что верю ей искренне. Мы оба знаем: это лишь потому, что она ненавидит своих сородичей так же сильно, как и я. Её сердце такое же чёрное, как наше с Аркадием.

— Это может быть что угодно на свете, — сказала она спокойно. Она подошла к столу и села напротив, скрестив свои худые, тонкие ноги с артистичностью. На ней было простое чёрное платье, застегнутое до самого горла, и плотные чёрные колготки. Как и вся её одежда, этот наряд был мешковатым и плохо сидел на её худом теле.

Я прижался к прохладному камню позади себя, стараясь не вдыхать её специфический, отвратительный запах.

Несмотря на малый рост, она излучала уверенность, словно в её теле жила душа гиганта. Я мог бы убить её прежде, чем она успеет моргнуть, мой взмах был бы быстрее, чем её мысль. Но она не выказывала ни тени страха, ни малейшего признака беспокойства. Вероятно, потому что знала: я слишком дорожу своей шкурой и своей безопасностью, чтобы убить нашу лучшую — и единственную — ведьму.

— Ведьмы, которых ты оставил в живых двадцать пять лет назад… — заговорила она после долгой паузы, во время которой она просто изучала меня. — Наложить такое проклятие — дело трудное, бесконечно сложное. Сложно сотворить, сложно поддерживать, сложно удерживать. Как могут подтвердить некоторые из твоих людей, это заклятие остаётся в силе, день за днём.

Кира притянула к себе стопку старых пергаментов, листая их медленно, пока не нашла нужный документ. В своё время она составила его для меня: подробный, скрупулёзный разбор самого проклятия, насколько позволял её тогда ещё детский разум. Оно было… тяжелым, адски тяжелым. Требовало силы нескольких могущественных фамильяров, человеческих и звериных органов, а также самой жизни их возлюбленного вождя. Василий Прутов отдал свою жизнь — добровольно или нет, зависит от того, кто рассказывает эту древнюю легенду — ради спасения своего народа. Он был последним из великого рода Прутовых, и, по словам Киры, только его кровь, только его магия могла наложить печать.

— Дело в печати, — говорю я, и сам не замечаю, как инстинктивно прижимаю ладонь к груди, словно её прикрывая. — В прошлый раз мы чувствовали этот огонь, когда приносили в жертву вожака ведьм, их главу. Он умер, печать замкнулась, и это почувствовали буквально все, каждый последний вампир. А теперь это снова повторилось… Это значит…

— Я вот думаю… — начала Кира, и её голос затих, она начала нервно читать, перечитывая строки. Её пальцы нервно почёсывали кончик её носа. Она перечитала последнюю строчку дважды. Трижды. Семь раз подряд, словно ища ответ в самих словах.

Сколько раз солнце садилось за горизонт, наступала спасительная тьма, и поместье оживало, как живой организм. Мои последователи окликали друг друга, смеясь и предвкушая ночную охоту. Скоро Яр будет наводнен вампирами, жаждущими крови, тепла и (обычно неудачного) секса. К сожалению, жители самого города Яра давно, после первого нападения, научились вовсе не высовываться после заката, прячась в своих жилищах.

— Кира, — наконец произнес я, не вытерпев. Прошло уже несколько минут молчания, и я больше не мог видеть эти древние тексты, не мог ждать. — Я человек терпеливый, но ты должна мне что-то дать. Хоть какой-то ответ.

— Василий Прутов, — сказала она, не поднимая глаз от текста.

— И что с ним? Что ты имеешь в виду?

— Они наложили Печать его кровью, и тогда он умер, жертвуя собой. Верно? Без его крови, без его магии проклятие не может быть полностью разрушено, — она говорила мне это много раз раньше, бесчисленное количество раз, но я до сих пор не мог до конца в это поверить в глубине своего сердца. — Должен быть другой путь. Это не может быть единственным выходом.

Кира почесала бровь, глядя на меня с какой-то деловитостью, а затем снова в записи, как будто они могли ей что-то подсказать.

— Что, если он не был последним в своем роду? — спросила она, наклоняясь вперёд. — Что, если… что, если есть кто-то ещё? Кто-то, кого мы не знаем?

— Невозможно, — я приложил все усилия, чтобы не усмехнуться над её наивностью. На этот грандиозный, хорошо спланированный заговор ведьм ушло целых шесть месяцев подготовки, ночей без сна. Они выбрали его именно потому, что у него не было семьи, никакого наследия. У Василия не было детей, не было возлюбленной, никого. Он мёртв уже целых двадцать пять лет, так что вряд ли это что-то изменило.

— А что, если они ошибались? — спросила Кира, её голос понизился, и она придвинулась ближе, словно готовясь поделиться секретом. — Что, если у него был ребёнок все эти годы, скрытый от мира, и они просто не знали об этом? Что, если его магия была таинственна даже для них?

— Невозможно, — повторил я с уверенностью. — Ведьмы бы узнали, они всегда узнают. И они бы прикончили этого ребёнка тоже, без колебаний.

— А если нет? — Она посмотрела на какую-то карту, старую, пожелтевшую. — Что, если ребёнок родился не здесь, не на нашей земле, а снаружи, за границей нашего мира? Что, если наследник рода Прутовых живёт в человеческом мире, совсем не зная о своём происхождении?

Холодок пробежал по моей спине, словно кто-то провел ледяной рукой, и дело было совершенно не в ночной погоде за окном. С приходом ночи я вернулся в свою естественную форму — холодную, неживую и безжизненную. И всё же сейчас я чувствовал больше, чем когда-либо за все минувшие годы.

— Мы бы узнали к настоящему моменту, — сказал я, но в моём голосе уже не было полной уверенности. — Даже на той стороне, в человеческом мире, магия бы дала о себе знать, проявилась бы так или иначе.

— Может быть, — согласилась Кира, склоняя голову. — А может, ребёнок был так далеко, что Яр не мог его почувствовать, не мог уловить его магический отпечаток. Василий Прутов много путешествовал в мире людей, это известно. Вполне возможно, он обрюхатил какую-то женщину, сам того не зная… или, по крайней мере, никому не сказав об этом. Ребёнок мог вырасти где угодно, в Европе, в Азии, буквально где угодно. Возможно, сейчас какой-то парень или девушка живут обычной жизнью, ничего не подозревая.

— Маловероятно, — перебил я, потому что не смел верить — не смел надеяться на чудо и спасение. Разве я ещё верил в чудеса?

Кира сглотнула, в её горле что-то щелкнуло, словно её горло высохло.

— Маловероятно, — согласилась она с печальной улыбкой. — Но не невозможно. Никогда не невозможно совсем.

Глава 2

Злата

Если бы я не была в полном отчаянии, я бы никогда не сняла эту квартиру. Не то чтобы она была совсем уж плохой, но в ней всё казалось… «не тем». Всю жизнь я стремилась к солнцу, теплу, ярким краскам и легкому смеху. А здесь всё было каким-то… приземленным. Девушка — Таисия Мельникова — одета в узкие черные джинсы и такую же майку. Волосы в беспорядке собраны в пучок, а на лице ни грамма косметики.

Квартира идеально подходила под её образ.

Одного взгляда на мою розовую мини-юбку, наращенные ресницы и сверкающий чехол для телефона было достаточно, чтобы понять: я здесь чужая.

И всё же я здесь. Изучаю темную деревянную мебель и огромный книжный шкаф, забитый антикварными романами. Интересно, она их правда читает или это просто для вида? Верный признак претенциозности. Одна из тех особ, что признают только классику, а всё остальное считают мусором.

Забудьте, что я сказала раньше: это место — полный отстой.

Здесь слишком много растений, пахнет шалфеем, а в углу стоит этот чертов аквариум. У кого вообще в наше время есть аквариум? И это даже не милая круглая чаша с золотой рыбкой. Это полноценный прямоугольный резервуар с невзрачными коричневыми гуппи и миниатюрным затонувшим кораблем.

Мама бы тоже возненавидела это место; она бы пришла в ужас, узнав, что я вообще рассматриваю такой вариант. Она бы велела мне жить в отеле, пока не найдется что-нибудь получше. Будь она жива, я бы так и сделала.

Но раз её нет, мне приходится соглашаться на одну из немногих квартир с помесячной оплатой. Пусть здесь мрачные цвета, а винтажный коврик выглядит так, будто его притащили со свалки, зато это дешево. А Таисия — хоть и странная — выглядит безобидной.

— Я её сниму, — говорю я.

— Серьезно? — Таисия вскидывает бровь. Она прислоняется к стене между аквариумом и книжным шкафом.

— Ага, — подтверждаю я, покрепче прижимая сумочку к боку. — Если ты не состоишь в секте и не устраиваешь оргии в гостиной, я согласна.

— В сектах не состою, — подтверждает она. — А все оргии обещаю проводить исключительно в своей спальне.

Я не понимаю, шутит она или нет, и решаю, что лучше не спрашивать. Вместо этого я достаю из сумки деньги за первый месяц. Таисия пересекает комнату, пересчитывает наличные и кивает в сторону пустой спальни.

— Можешь заезжать когда угодно, — говорит она. Она снимает ключ с потертой столешницы и протягивает его мне. — Оплата первого числа. Задержишь больше чем на неделю — вылетишь отсюда пинком под зад.

— Проблем не будет, — отвечаю я. И если меня возьмут в тот гипермаркет, где я проходила собеседование утром, их действительно не будет.

***

На то, чтобы окончательно обосноваться у Таисии, уходит почти неделя. Из Краснодара я привезла не так много вещей. Я вожу подержанный «Солярис», и места для личного скарба там было в обрез. Уж точно не для ковра, кровати или стола. К счастью, мне удалось найти пару приличных вещей в ближайшей комиссионке. Десять минут кокетства — и я уговорила двух грузчиков доставить мне кровать с балдахином и антикварный комод. Оба предмета ужасны, но я не планирую пользоваться ими долго.

Правда, матрас я купила абсолютно новый. Я научилась экономить на подержанных вещах, раз уж теперь я бедная, но грязные матрасы — это мой предел.

Сейчас я сижу на этом самом матрасе, осматривая свою комнату. Если честно, у меня получился почти шедевр. Я повесила несколько репродукций, чтобы закрыть бежевые стены, бросила пушистый коврик, чтобы спрятать поцарапанный паркет, и расставила пару комнатных растений на широком подоконнике. Прямо напротив меня напольное зеркало отражает меня саму и моё ярко-розовое одеяло.

Я откидываюсь на гору подушек и кладу на колени свой нынешний «проект». Это стопка старых маминых писем, большинство из которых — от моего отца. Он бросил нас, когда мне было всего четыре года, и хотя мама настаивала, что он никогда бы нас не оставил, я всегда считала, что она просто живет в иллюзиях.

Многие женщины думают, что их мужья никогда не изменят, не уйдут и не окажутся последними подонками. Так что, вопреки маминой вере, я всегда считала своего папашу никчемным неудачником. Я никогда о нем не спрашивала, и мама со временем перестала пытаться меня просветить.

Я не знала, кто он, откуда и что с ним стало. Пока мама была жива, мне было плевать. Баба с возу, как говорится.

А потом я нашла эти дурацкие письма. Десятки писем, охватывающих десять лет, и все отправлены из одного адреса в Верхолесье. Все они пропитаны нежностью и любовью — возможно, именно поэтому я начала копаться в тайне своего отца.

Василий Прутов.

Человек, который, согласно результатам маминого запроса в полицию, никогда не существовал. Очевидно, он использовал поддельное имя.

Моя нынешняя теория такова: у Василия Прутова здесь, в Верхолесье, есть другая семья. Либо он выбрал их, а не нас с мамой, либо он погиб в автокатастрофе, и именно поэтому не вернулся.

Я всё еще перебираю письма, когда телефон оживает — видеозвонок. Я смотрю на определитель номера и сдерживаю стон. Если не отвечу, она будет звонить, пока я не возьму трубку.

— Привет, Люб, — говорю я, сбрасывая письма с колен и поглубже зарываясь в подушки.

У моей лучшей подруги Любы волнистые черные волосы, безупречная светлая кожа и несправедливо пухлые губы. Сейчас она при полном параде: макияж, блестящие тени. Она готова покорять ночной город, и мой желудок сводит от зависти. Я должна быть там, с ней, в декольтированном топе, а не в этой затасканной толстовке.

— Фу, — такова её первая реакция. Не пойму, относится это ко мне или к обстановке. Она морщит нос и придвигается ближе к камере. — Господи, Злата. Ты где вообще?

Похоже, это ответ на мой вопрос.

— В моей новой берлоге, — отвечаю я. Я сдвигаюсь так, чтобы обшарпанные стены не попадали в кадр, и моё лицо окружали только розовые подушки с рюшами. — Здесь правда не так плохо, но это неважно. Это временно.

Люба долго молчит. Она смотрит на меня со смесью замешательства, отвращения и жалости.

— Ты должна быть здесь, — говорит она, вторя моим собственным мыслям. — Серьезно, Злата. Просто посмотри, где я.

Она разворачивает камеру: стильная современная квартира, белоснежные стены, безупречный декор. Через панорамные окна сияет огнями Москва, словно издеваясь надо мной.

— Я буду там через месяц. Максимум, через два, — говорю я. Я не могу скрыть отчаяние в голосе, и уже не в первый раз с момента приезда в Верхолесье задаюсь вопросом: а не совершила ли я ошибку?

— Не понимаю, зачем ты гоняешься за каким-то неудачником, которого даже не знаешь, — говорит она. С тяжелым вздохом она снова поворачивает камеру к себе. — Ты ставишь свою жизнь — а это, на минуточку, жизнь в Москве, полная приключений! — на паузу ради какого-то сбежавшего донора спермы.

— Да, я знаю, — отвечаю я. И это правда. Вопреки тому, что многие думают (то ли из-за моего платинового блонда, то ли из-за фанатичной любви к розовому), я не идиотка. — Я не могу это объяснить. Я просто… я хочу знать.

Люба не отвечает, и я её не виню. Если бы она была той, кто сорвал наш план по покорению столицы, я бы тоже сочла её сумасшедшей. Мы обе должны были поехать в Москву, поселиться в шикарной квартире её двоюродного брата в высотке и устроиться в любой модный журнал, который согласится нас взять.

— Всего месяц или два, — повторяю я. — А потом я приеду, и ты замолвишь за меня словечко перед своим крутым боссом из мира моды.

Люба фыркает.

— Для этого мне для начала нужно обзавестись этим самым боссом. Меня еще ни на одно собеседование не позвали.

Напряжение в груди спадает, когда мы переключаемся на более легкие темы. Я неисправимый оптимист, но в то же время я слишком легко поддаюсь чужому влиянию. Если кто-то долго критикует мои идеи, я неизбежно сдаюсь. Но это один из тех редких случаев, когда я твердо намерена стоять на своем.

— Прошла всего неделя, — говорю я. — И вообще, ты в Москве, у тебя есть бесплатное жилье. Наслаждайся! Дай мне хоть через тебя почувствовать вкус нормальной жизни. Ходи по клубам и заставляй красавчиков угощать тебя коктейлями.

— Уж поверь, я так и сделаю, — ухмыляется Люба. Но почти сразу её лицо снова становится серьезным. — Мне было бы спокойнее, если бы моя лучшая подруга не скатывалась в депрессию. Я не помню, когда в последний раз видела тебя в трениках в пятницу вечером.

— Здесь нет крутых клубов, — напоминаю